Дальнейшее - молчание (Колыбельная для Валар - 3)

Между Димростом и Кабед-эн-Арас за многие тысячи лет вода промыла в известняках под землей целый лабиринт гротов и коридоров, и там, где русло Тейглина превращалось в ущелье, а его края сближались так, что преследуемый охотниками олень мог бы перескочить с берега на берег, скрывалось убежище, неведомое ни эльфам, ни гномам, ни местным людям. Именно сюда явилась старая Амхен. С тех пор, как ведьмина повозка спустилась с перевала на Сирионские болота, прошло много лун. Путь был не быстр и далеко не прям, и если бы не безымянный эльф, приставший к ведьме на дороге через Анфауглиф как локоть к боку, то еще неизвестно, смогла бы Амхен добраться в этот раз до Бретиля, или нет. И вот - над головой появилась крыша, каменный свод пещеры, а служившая многие десятилетия верой и правдой повозка была надежно спрятана в одном из отнорков. Не исключено, что остановиться здесь предстояло надолго - последняя стерва пала окончательно, усохнув до обтянутого шкурой скелета, и старухе с Безымянным последние луны пришлось тащить повозку своими силами. Но старая ведьма не сожалела. Будь, что будет. Не сожалел и ее безымянный спутник - не до того ему было. Он стал приводить потаенную пещеру в состояние, пригодное для жизни, не без основания предполагая, что, возможно, жить в этих местах придется не одну луну. Прежняя выносливость к нему так и не вернулась, каждый вдох удавался словно бы только наполовину, и Безымянный последними словами клял и Турина, и себя, и черный меч Англахель, не убивший, а лишь искалечивший, превративший в подобие смертного. Клял - но не отступался, и то, что изначально было просто промытым водой гротом, все больше начинало походить на жильё. Что-то удавалось сделать самому, используя инструменты, что нашлись в ведьминой повозке, что-то - добыть в лесу и на ближних хуторах, что-то приносила река. Именно к реке, к черному, никому не ведомому омуту, приходил ведьмин спутник, когда руки уже отказывались держать долото и топор. Совсем рядом Тейглин бешено мчался в стиснувшем его каменном ложе, но дальше его течение кружило в скрытом от глаз живущих темном водовороте, вынося на глинистый берег под стеной ущелья то, что попадало в речные воды. Иногда до Безымянного доносился неслышимый клич сородичей "ты где? - я здесь!". Он не отвечал, считая, что сородичи, кто бы они ни были, вряд-ли согласятся принять его, отступника, видевшего Темного Вала. Добычу пропитания Безымянный тоже взял на себя, обменивая часть добытой дичи и созданные Амхен магические артефакты у местных кметов и не задававшго лишних вопросов хозяина проезжего дома, стоявшего в половине дня пешего хода от слияния Тейглина и Келеброса, возле которого собиралась сельская ярмарка, на то, что невозможно было добыть в лесу. Помогали добрая сеть, что сплела из крапивного волокна старая Амхен, силки и лук. Это был не его Бельтрондинг, длинный боевой лук из черного тиса - тот остался где-то далеко, сгинул так же, как имя. Лук, который надежно служил ему сейчас, был оружием волчьего всадника - короткий, причудливо выгнутый, созданный из тонких пластин неведомого, очень твердого и упругого светлого дерева, кости, бересты, жил и рогов кивьюта, не боявшийся ни воды, ни морозов, выворачивавшийся в обратную сторону, стоило снять плетеную из паучьего шелка тетиву. В нем таилась страшная, несоразмерная сила - не было дичи, для которой не была бы заведомо смертельна выпущенная из него стрела. Всякий раз, беря его в руки, Безымянный вспоминал того, чьим даром он был, страшно изувеченного но оставшегося жить, и то, что сказал ему бывший враг, орочий лучник, отдавая главное свое сокровище, когда он и ведьма снова двинулись в путь: " Не думай о том, что потерял. Думай о том, что приобрел. Уйти, не прихватив с собой хотя бы одного врага - стыд и позор. Стрелять из лука я больше не смогу никогда. Но если бы ты в лучшее свое время столкнулся в бою со мной, каков я сейчас, ты даже не успел бы понять, отчего умер". А ещё - его странное, похожее на корявую палку оружие, издававшее звук, напоминающий короткий гром, и убивающее на расстоянии в три полета стрелы. Амхен же создавала амулеты и зелья и гадала на дыме, щепках и мертвых костях, проницая будущее в поисках новой ученицы. Гадание утверждало, что ученицей станет та, что будет рождена трижды. А ещё в повозке хранилось главное ведьмино сокровище - сундучок со свитками. Амхен частенько говорила, что любого из этих свитков достаточно, чтобы Кулак Тулкаса расправился с ними обоими, не глядя, кто эльф, а кто черная ведьма. Как-то раз он взял один из свитков, трактат, называвшийся "О природе духов". И чем больше он читал творение неведомого автора, тем понятнее ему становилось то, что он видел и слышал. И все более жутко делалось от этого понимания. Особенно заинтересовала его глава “окончательное довоплощение”. Теперь ему было понятно - именно это и происходило с Темным Вала. “А вот этого я не знал… Не думал даже. Прирастать к миру, становясь его частью, обретая истинную плоть, для валар и майар, принявших зримый облик, нормально. Они иначе не умеют, если живут как живые среди живых. Чем больше того, к чему воплотившийся “прирос”, чем больше он отдает и чем дольше пребывает в зримом облике - тем он сильнее. Но до чего же страшна оборотная сторона… Здесь ведь ничто не вечно. Видимо, это плата за силу… Не живущему, но существующему - стать частью мира, во всем подобным живущим, превратиться в заложника уязвимого, меняющегося со временем тела, которое не изменить по своей воле и не развоплотить, получать - но и терять …” . Помимо воли Безымянный вспоминал темные, словно обгорелые, руки Темного Вала и красивые гладкие - Владычицы Мелиан. Вспоминал - и гнал от себя крамольные мысли, в которых добро и правда казались безобразными и страшными, а ложь и зло прикрывались красотой, словно спеша надеть платье, украденное с чужого плеча. Темный Вала, обретя тело, во всем подобное живому, изменял все, до чего касалась его сила, но и сам менялся, как живой среди живых. А Владычица Мелиан, хранившая застывшую благодать, казалось, не менялась вовсе, не жила, а существовала, оставаясь все так же безупречно прекрасной - и чуждой для мира живых. Менялся Элу Тингол, что неотлучно был рядом с ней, будто выцветая, словно его жизнь перетекала куда-то, медленно, почти незаметно, но неудержимо, как высыхает в чаше налитая туда вода. Раньше Безымянный не замечал этого, глядя лишь на величие. Теперь же видел, словно наяву, таящуюся под величием, словно у Валар на отдыхе, медленную смерть, покрывающую снежным серебром когда-то красно-каштановые волосы короля. Тем временем дни складывались в шестиночья, шестиночья - в луны. Флотилиями кораблей плыли по реке опавшие листья, сменяясь мокрым снегом и битым льдом, сменяли друг друга мороз и тепло… Время шло незаметно под рев беснующейся воды в Тейглине и лестнице шивер Келеброса, разбивающейся на камнях в брызги, падающие бесконечным дождем. И снова в мир пришла весна, щедро обещавшая благодать лета всем, не разбирая, кто есть кто. На вторую ночь молодой луны после того, как в храмах отзвонили колокола службы в честь Нэссы - покровительницы зверей, Безымянный снова наведался в проезжий дом. В его заплечном мешке лежали амулеты и зелья, что местные люди охотно брали в обмен на провизию и сплетни. В проезжем доме было шумно и людно, посреди зала, громко топоча деревянными башмаками, отплясывало несколько пар, гнусаво завывали две волынки приблудных музыкантов, бегали, подоткнув юбки, подавальщицы, кухонный чад выбивал слезу. Сельская ярмарка, что собиралась каждое шестиночье, охотно принимала любого, кто зашел в дверь, решив ненадолго прервать путь по старой дороге, будь то воин, дайн, простой кмет, знахарь или вор, промышляющий своим неблаговидным ремеслом. Безымянный неспешно занял место на лавке так, чтобы видеть и стойку, и входную дверь, хотя особой нужды в том не было - эти годы были на удивление спокойными. Бандиты - и те куда-то подевались. В этот день торговля амулетами шла бойко. Проезжий дом, существовавший столько же, сколько существовал проложенный в незапамятные времена тракт, жил обычной жизнью, собирая в себя слухи и сплетни со всей округи. Кто, где и как умер, кто у кого родился, кто на ком женился, стычки на границе, виды на урожай, цены на скот - ничто не избегало пересудов. Обсуждали женитьбу Турамбара из Бретиля с какой-то приблудой Ниниэль, найденной на Хауд-эн-Эллет и не помнившей ни дома, ни родни, закатившего на прошлую вершину лета такую свадьбу, что впору королю. Как бы теперь Брандир налоги не поднял, от веселья правителей тем, кто землицу пашет, весело не бывает. Смеялись над местным головой, чьи гуси, наевшись барды, что выставил винокур, опьянели настолько, что хозяйка сочла их издохшими, ощипала (не пропадать же добру, гусиный пух денег стоит!) и выкинула в дальний овраг, а они проспались и голые обратно явились. Упоминали об отряде орков, явившемся, вроде как, из Нарготронда, но, возможно, и из Дортониона, а может быть и прямиком из Ангбанда, и разбитом наголову в канун Эонвэ-знаменосца Валар, и драконе, не то покинувшем разоренный Нарготронд и залегшем на западном берегу Тейглина, не то все еще спящем на груде сокровищ в глубине бывших чертогов Ородрета. Кто-то из хуторян, похоже перебравший гномьего бренди, утверждал, что раз дракона в бывшей эльфийской столице уже нет, то сокровища больше никем не охраняются и сами Валар велели отправиться туда, чтобы попользоваться лежащим без дела ничейным богатством, пока никто другой не пронюхал. Приблудный дайн в когда-то белом, а ныне основательно засаленном одеянии потрясал посохом и с пеной у рта доказывал, что он совершенно точно знает - драконьи сокровища прокляты и их не то, что нельзя трогать, а и думать о них - непростительный грех, поскольку дракон служит Морготу, что всем известно, и если взять хоть малую толику, то это накличет беду на всю округу, потому что дракон за своим золотом всенепременно явится. Кое-кто из селян присоединялся к мнению дайна, другие же поднимали их на смех, заявляя, что гномы уже раз загнали этого дракона обратно в Ангбанд, и бояться его нечего, торговец амулетами соврать не даст, даром, что эльф! -Эй, знахарь, возьмёшь меч за разрыв-зелье, амулет от драконьего сглазу и мандрагору? Добрый меч, хороших денег стоит! Меч, что предлагал одетый в старый кафтан плешивый бородач с подбитым глазом, тупой и изъеденный ржавчиной, с рукоятью, обмотанной потемневшей кожей, похоже, повидал на своем веку немало всего, кроме хорошего ухода, и стоил всяко меньше того, что хотел приобрести селянин. -От драконьего сглазу да чтоб для врагов страшным быть, первое дело - убей змею черную да положь в сапог левый, а перед битвой положь туда же еще три головки чеснока. Средство верное! - без спросу влезла в разговор какая-то баба. Это “верное средство” Безымянный помнил более, чем хорошо. Чуть ли не каждый пятый из людей армии в Эхад-и-Седрюн считал его едва не панацеей от всего и вся. Стоившее жизни почти всем ужам в окрестностях Амон Руд, оно источало такой жуткий смрад, что для того, чтобы найти тех, кто им пользовался, не нужно было обладать чутьем варга. Никакими иными достоинствами оно не обладало и, разумеется, магии в нем не было ни капли. Но люди верили, как верили во множество других совершенно бесполезных вещей и примет, ища чуда. -Меча мало? Знахарь, а если еще полфунта соли накину и мучицы житной пару фунтов, а ты отворотного зелья добавишь? Подумав, Безымянный согласился и амулет, зелья и неприлично выглядящий корень перекочевали к селянину в обмен на меч, соль и муку. Соль и мука были нужны. Ржавый меч, по зрелому размышлению, тоже мог пригодиться, если удастся привести его в порядок… На вид - обычный полуторный клинок, далеко не новый, возле гарды полустершееся клеймо - языки пламени в круге, личный знак Аэгнора. Когда он рассмотрел свое приобретение внимательнее, то увидел - меч уже раз был перекован. И больше того - чувствовалась в нем некая странность, словно нечто свернутое и дремлющее до времени, затаившись, ожидало своего часа. Будет ли он верен руке, что возьмет его? Безымянный завернул меч в тряпицу и привязал к дорожному мешку, решив спросить Амхен. Наточить клинок не удалось. Меч позволил лишь счистить с себя ржавчину, но заточку принимать отказывался, выворачивался из рук, как живое существо, со звоном падал на пол и отлетал в сторону. -Никогда этот меч не подчинится тебе, сынок, - покачала головой старая ведьма, глядя на его мучения. - Хоть он меч и боевой, да то, что в нем, не для руки воина. Положи-ка ты его в нашу повозку, там ему место. По пещерам и коридорам пронесся отголосок грохота, приглушенный толщей земли и камней. Ни ведьма, ни эльф не обратили на это ровно никакого внимания - Тейглин постоянно подмывал свои берега и каменные глыбы, подточенные водой, нет-нет да с грохотом обрушивались в поток. -Но матушка, откуда известно тебе это? Разве встречался тебе на твоих дорогах ранее этот клинок? -Мне не встречался, но многое известно про этот меч людям, а того более - ведьмам. Причудлив его путь. Много песен о нем было сложено, да не столько правдивых, сколько лживых. Пламя очага облизывало закопченное дно котла. Полупрозрачные ленты дыма находили дыру в своде и утекали в лабиринт щелей и трещин, чтобы бесследно рассеяться в вечном дожде Нен Гирит. Безымянный зажег светильник и пошел в отнорок, где была спрятана повозка. Снова тьма приоткрывала завесу тайн. Он положил меч на дно повозки, туда, где ему самому пришлось провести немало дней, и внезапно его охватило ощущение дома, да такое, какого не бывало ни в покоях Менегрота, ни в лесах Дориата, ни в одном другом из мест, где приходилось жить за всю его жизнь. В этом доме он знал каждую доску, каждую скрепу, каждую заплату его парусиновой крыши. И странный дом на колесах признавал его. Не как хозяина, а как гостя. Несколько раз вздохнув, чтобы унять колотящееся словно у пойманной птицы сердце, он вернулся к очагу. -Что ты знаешь? Расскажи, матушка. -Что знаю, о чем догадываюсь, - старая Амхен высыпала в котел чечевицу, добавила соли и побегов горного сельдерея, размешала варево длинной деревянной ложкой, вгляделась в получившийся водоворот. - Прошлое сама расскажу, а соль, водица, любисток да чечевица о настоящем поведают. Меч, что выменял ты на ярмарке, не простой. Скажи мне, сынок, что объединяет угли? -Огонь, - удивленно ответил Безымянный. - Но при чем тут эта загадка? -С Огня история и началась, - усмехнулась ведьма. - Вернее, с его сестры. Выковала этот меч Мать Клинков, сестра друга, родича и спутника феанорингов. Люди считают, что языки пламени в круге - был личный знак Аэгнора. Это не совсем так. Изначально это был знак Лайвэн, Матери Клинков, ставший дружеским даром, как и сам меч. Про эту дружбу мало, кто знал, хоть и зародилась она еще в Валиноре. Не случайно младшие арфинги держались поближе к феанорингам. Не знаю уж, как меч попал в оружейную Барахира, но думаю, что без Финрода тут не обошлось, а оттуда - в руки Берена. Берен-то и перековал меч, заковав в него гвоздь от дома ведьмы, что отдала удачу его брату, чтобы присвоить удачу себе. А в Дориат он явился уже с другим клинком… -Так это что же такое?! Этот меч… - в голосе и чувствах эльфа изумление мешалось с гневом. В его душе начинало зарождаться желание выйти на охоту за особой дичью. -Данмар, сынок. Меч краденой удачи. Тот самый, о котором поют людские менестрели. Долго он кочевал по разным рукам, не подчиняясь никому, и сюда попал не случайно. Не гневайся. Все, что он от тебя хотел, ты сделал, а за разговором и похлебка поспела. Поешь и ложись. После ужина эльф не устроился, как обычно, у очага, а ушел в повозку. Выждав немного, Амхен пришла в отнорок и некоторое время прислушивалась к спокойному дыханию спящего. Конечно, рассказала она далеко не все, но оно было и к лучшему. Нет, она не ошиблась. Повозка больше не была просто повозкой. Это был дом, ожидающий хозяйку. Вернувшись к очагу, ведьма раскинула щепки и мертвые кости - гадание говорило, что хозяйка совсем рядом. Не дочь той, которой принадлежал закованный в меч гвоздь, этот гвоздь был ей уже не нужен. Кости говорили, что эта дева обрела другой гвоздь - из странных рук, не то мертвеца, не то восставшего из мертвых. Этот же должна была взять в руки другая. Не обученная. Не знающая своей силы, под чей подол ветер надул то, что никогда не родится. Серая - но с черной удачей, чье благословение будет куда страшнее самого злого проклятия. Рожденная трижды и третий раз родиться ей предстояло на рассвете. А еще - что тот, по чьей вине ее дорога пересечется с дорогой того, кто сейчас мирно спит в повозке, кто носит свою смерть с собой не подозревая об этом, тоже рядом и Пути Людей уже поджидают его. Проснулся Безымянный как от толчка. Кругом стояла непроглядная пещерная тьма, но чутье подсказывало, что ночь на исходе и рассвет близко. А еще - что нужно срочно проверить сеть, что он поставил в омуте перед тем, как идти на ярмарку. Сейчас. Немедленно. Коптилку он зажигать не стал - ему не нужно было видеть, что где лежит, он знал и так. Наспех собравшись и подкинув хвороста на угли в очаге он почти бегом кинулся к реке. Река встретила его привычным сердитым ревом стремнины. Ночь еще не уступила место рассвету и омут, где безостановочно кружил водоворот, казался бездонным и черным как смоль, а небо смотрелось расколовшей темноту ущелья серой трещиной. Больше всего Безымянный опасался, что сеть сорвало и унесло течением - без нее пришлось бы нелегко. Но нет - сеть оставалась надежно закреплена там, где он ее оставил и была не пуста. Как быстро выяснилось, обрадовался он рано - принесла она не окуней или хариуса, а человеческого покойника. Выпутав мертвеца из сети, эльф за ноги потащил непрошенную добычу подальше от воды - пусть матушка ведьма поднимет и расспросит, какого орка драного идиоту в доспехе потребовалось переправляться через не слишком-то полноводный в любом другом месте Тейглин не где все порядочные путники ходят, а именно там, где береговые обрывы круче всего, постоянно вываливаются подмытые водой камни, течение превращается в стремнину а глубина превышает три человеческих роста. На душе было гадко. Судьба и случай явно считали, что недостаточно. Не успел он дотянуть покойника до входа в служивший ему и ведьме жилищем лабиринт пещер, как откуда-то сверху сорвалось нечто белое и ухнуло в воду. Вынырнуло, вскрикнуло - и течение, подхватив, потащило существо в темную глубину омута. Безымянный действовал не раздумывая. Некогда было. Он с разбега прыгнул в темную холодную воду так, чтобы течение само принесло свалившееся с обрыва к нему. Поймав, он потащил это, захлебывающееся, вырывающееся, беспорядочно отбивающееся, к берегу. Сначала показалось, что в омут утянет их обоих, он никогда не был хорошим пловцом, как и подавляющее большинство его народа, но тут ноги нашли дно. Тейглин отпустил свою добычу. Вытащенное оказалось человеческой девой, одетой в мокрое, изодранное в клочья белое платье, и пребывающей без сознания - похоже, все-таки успела нахлебаться воды. Плюхнувшись рядом с ней на сырую глину берега, Безымянный пытался отдышаться, но тут из входа в пещеру показался сначала свет фонаря, а следом и старая Амхен. -Ты чего расселся? Не медли! Быстро неси ее домой! Встряхнувшись, Безымянный поднял речной дар и, перебросив через плечо, понес вслед за фонарем черной ведьмы в глубину лабиринта. Когда они вошли в грот, служивший жильем, дева завозилась, подавая признаки жизни. -Давай ее сюда, к очагу, - командовала старая ведьма. - И дай мой плед из шерсти кивьюта, ее надо отогреть. Да пойди сам переоденься, насквозь продрог! Безымянный не заставил просить себя дважды, здесь матушка ведьма была кругом права. Когда он вернулся, дева была укутана в бурый мохнатый плед по самые глаза, платье, превратившееся в совсем уж ни на что не похожие тряпки, лежало в углу под стеной, куда складывали мусор прежде, чем его выбросить или сжечь, на очаге начинал закипать котел а Амхен с довольным видом рылась в сумке с зельями. -Ве-е-дьма! - протянула она тоном кошки, нашедшей целую банку сметаны, - Ве-е-дьмочка! Молоденькая, глупенькая, ничему не обученная, собственной силы не знающая, алмаз без огранки. Сладкая силушка, чистая, словно мед в сотах, а удача злая да черная! Будет на орехи всем, родства не чующим, совести не имеющим, никто без расплаты не уйдет! Что лишнего ветром под подол надуло, то вода забрала и следа не оставила да крепко ударила! Отдыхай, внученька, нелегко рождаться в третий раз! Над Белериандом поднимался серый рассвет. К Тейглинской переправе Маблунг вел отряд синдар из Дориата. Где-то в Линдоне, недалеко от Аскара, головастый старый тролль пересчитывал большерогих бурых коров, вынося их на огороженное заклятыми каменными глыбами пастбище. В Гондолине, в кольце гор, темноволосый и светлокожий квендо, забыв про молот и наковальню, смотрел на плывущие на восток облака глазами цвета настоя чаги. В Валиноре огромный черный в седине волкодав вывернулся из ошейника и, перемахнув стену псарни, мчался по направлению к лесу, выросшему на землях Эльдамара после Исхода.