Дальнейшее - молчание (Колыбельная для Валар - 3)

Вовка-Обломион про ролевушные песенки, байки, фанфики и бородатые анекдоты, переделанные на местный лад, что пел и рассказывал в бытность свою дураком-сказочником на хлебах у Лысого Тома в “Старом загоне”, давно и думать позабыл, но, благодаря купцам, лицедеям и бродячим менестрелям они продолжали гулять по рыночным площадям, кабакам и проезжим домам, прочно вписавшись в местный фольклор и порождая многочисленные подражания. -А вы слышали еще такую байку, люди добрые? Про гномов и дракона? Нет? Не слышали? Так я ее вам сейчас расскажу! - надсаживал глотку очередной разносчик новостей и сплетен, - Полезли, значитца, гномы в пещеру. За сокровищами. разумеется. Все же знают, что за золотом да камнями гномы куда угодно полезут. -Что, такие жадные? - вопросил какой-то забулдыга, отрываясь от кружки с дешевым пивом. -А то! -И правда! Они за свою работу три шкуры дерут, а за сребрушку удавятся! - поддержала какая-то баба в знававшем лучшие дни платье и грязном фартуке. -А дальше-то? Чо дальше было? Ну вот полезли они… -Ну так вот. Влезли гномы в пещеру и видят - лежит посреди пещеры преогромная груда, и камни там, и монеты, и золото, и украшения, чего только нет. А сверху на этой куче сидит дракончик, маленький, не больше кошки, - рассказчик развел руки на пару футов, показывая слушателям размер дракончика, - Задумались гномы. Каждый ведь знает, что сокровища драконы не меньше гномов любят, живут пока их не убьют, всю жизнь растут и с годами становятся только еще больше, сильнее и свирепее. Детеныш-то ерунда, а ну вдруг здесь не только детеныш? Эй, - спрашивают, - Папаша-то у тебя есть? Не-е-ту, - отвечает дракончик, - Папу моего валар забрали. А мамаша твоя где? Не-ету, - снова отвечает дракончик, - Маму мою эльфы забрали. Обрадовались гномы, похватались за топоры, - А какого балрога тухлого тогда ты тут расселся, морготов червяк поганый?! - рассказчик взял драматическую паузу, делая глубокий вдох, зал затих и замер в ожидании развязки, - Ба-а-а-бушка-а-а-а!!! -Га-га-га-га! -У-ху-ху! Бабушка-то пострашнее папаши с мамашей будет! В другом углу хрипатый бродячий менестрель, тренькая на скверно сделанной лютне, пел о том, как валар ждали Сильмарили - нолдор не вернулись назад, а в Таур-ну-Фуин помнят до сих пор старики то, как Берен от Майрона драпал в Дориат словно клоп постельный от карающей руки. На щеке у певца синела татуировка в виде трехзубой короны. Под хохот, визг и рев собравшегося в трактирном зале досужего народа Хурин поднял с пола свой видавший виды дорожный мешок и вышел за дверь мимо кучки оборванных чумазых вастачьих детей, увлеченно играющих у порога в какую-то непонятную игру под гадкую считалочку, в которой говорилось о том, как Финрод, идя ночью через деревенское кладбище, испугался гложущего на чьей-то могиле кость дворового пса, приняв его в темноте за волколака. Песня вызывала желание вытащить из ножен меч и рубануть по наглой, клейменой короной роже, считалочка - взяться за хворостину, а в существовании драконов Хурин и вовсе сомневался. Возможно, что и не было их никогда, кроме как в побасенках пьянчуг, сказочников, менестрелей да набивающих себе цену наемников. Когда он добрался до разрушенного Нарготронда, там не то, что дракона, о котором только глупый да ленивый не говорил - и драконьего духу не было. Выгнав из бывшей сокровищницы злобного гнома, опустившегося почти до состояния животного, Хурин взял ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы добраться до Дориата, да валявшийся на полу в куче потемневших от сырости серебряных монет Наугламир, продолжавший как ни в чем ни бывало сиять радужной россыпью самоцветов - чтобы было, что бросить в лицо Тинголу вместе со словами презрения и обвинения. Подгоняемый желанием спросить по полной за пустые обещания, он пришел в Менегрот. И - снова ничего не вышло. Потому что Мелиан достаточно оказалось только взглянуть на него - и все заготовленные слова застряли в горле. Хурин чувствовал себя как пес, которому выбили клыки. За Элу Тинголом не было вины. Морвен Эледвен с дочерью жили в Менегроте, в почете и холе, и покинули хранимый Мелиан край по собственной воле. В какой-то момент бывший правитель Дор-Ломин словно увидел себя со стороны - грязный бродяга, явившийся корить и стыдить тех, кто неизмеримо выше его. Выше настолько, насколько небо выше земли. Но ему, в великой милости, простили его глупые и необдуманные слова. Его простили… Словно во сне, он отдал ожерелье, что принадлежало Финроду, королю Дориата и покинул его подземные чертоги, не чуя земли под ногами. Для него все было кончено. Он ничего не успел и ничего не смог, и отныне ему оставалось только идти, куда несут ноги. В самой его жизни, казалось, отныне не было смысла. И даже северный ветер, верный спутник, более не подгонял его. Один день сменял другой, а он все шел и шел. На этот раз ночь застала Хурина на полпути до Невраста, в полуразвалившемся сарайчике у дороги, облепленном гнездами ласточек. Мерно шелестел по крыше дождь. Скрипуче щебетали в своих глиняных домиках птицы. А на рассвете его разбудил лязг мечей и громкая ругань. Выглянув из сарая, Хурин увидел стоящую на дороге крытую полосатой парусиной повозку, возле которой шел нешуточный бой. С полдюжины, показавшихся ему орками, наседали на двоих оборонявшихся. Не раздумывая - некогда было - он вытащил свой клинок и врубился в свалку, успев завалить двоих из нападавших, прежде, чем разглядел под надвинутым капюшоном одного из обороняющихся побелевший от времени череп вместо лица и сообразил, что, похоже, сам того не подозревая, защитил не то бродячего колдуна, не то черную ведьму… И тут ударило таким страхом, какого он не знал никогда в жизни. Захолонуло сердце, меч выпал из невольно разжавшейся руки, ноги стали ватными и подкосились. Падая, он успел заметить, как последний из уцелевших врагов вдруг схватился за горло и, несколько раз крутанувшись на месте и выпучив глаза, рухнул как подкошенный. Когда способность осознавать реальность вернулась, Хурин увидел, что крытая полосатой парусиной повозка все еще стоит на месте. -Урлугиэль, внученька, - услышал он надтреснутый старушечий голос, - Нельзя же бить заклятием вот так наотмашь. Ты едва не убила того, кто хотел нам помочь. Он уже не молод, с такого мог и помереть. -Бабушка, они напали слишком неожиданно. И ему все равно ничего бы не сделалось. Подумаешь, откатом задело. Отойдет. Эти мерзавцы уложили нашу стерву, где мы возьмем новую? Сейчас подниму, допрошу, кто их по нашему следу послал, и пусть везут наш дом вместо стервы! Хурин сел в дорожной пыли и огляделся. Похоже, повозка действительно принадлежала черной ведьме - теперь он ясно видел, что запряженная в повозку мосластая, со вздутым брюхом, белая лошадь, лежавшая в оглоблях окостенело вытянув ноги, с которой сейчас снимал сбрую тот, с черепом вместо лица, не была убита, как ему показалось в первый момент. Она была мертва уже много дней. Надтреснутый голос действительно принадлежал отвратительной старухе, чья голова была повязана платком, концы которого торчали словно рога, а говорила с ней дева в мужской одежде и с мечом на поясе, чье имя в устах старухи звучало словно воркование голубя, но не это показалось Хурину странным и жутким - и древняя старуха и дева были одинаково седыми. Настолько, что их лица смотрелись странно-смуглыми. А еще - ученица ведьмы (кем же быть этой деве, кроме как ученицей этой мерзкой старухи) показалась ему знакомой. Он поклясться был готов, что видит ее впервые. Но все же, где и когда он мог раньше видеть ее? -Смотри, бабушка. Я же говорила - очухается. Дева взглянула на Хурина и усмехнулась - словно блеснула сталь вынимаемого из ножен клинка. Снова поднявшийся северный ветер теребил пряди ее ничем не покрытых белоснежных волос. А он продолжал сидеть в пыли, ошарашенно моргая. Знакомый поворот головы, горделивая осанка - такое не забывается… -Не бойся, атан, - насмешливо обратился к нему череполицый возница и до Хурина неожиданно дошло, что это не поднятое колдовством ведьмы умертвие, а просто квэндо с раскраской в виде черепа на лице, - Ты нам помог, так что не тронем. Куда путь держишь? -Не знаю, - равнодушно ответил Хурин, поднимаясь на ноги, подбирая меч и отряхивая пыль с одежды. - Куда глаза глядят, куда ноги идут. Возможно, на запад, к морю. -Так и мы к морю, - улыбнулась Урлугиэль. Снова блеснула вынимаемая из ножен сталь. - Бабушка, раз он нам помог, то давай и мы ему поможем, подвезем до моря, а дальше пусть идет куда хочет. -Лишний меч в пути не помешает, - проскрипела старая ведьма, - Пусть едет с нами. Год неспешно поворачивал к лету. По древней заброшенной дороге, когда-то проложенной явившимися с запада нолдор, к морю ехал странный дом на колесах, где возница-квэндо правил шестеркой мертвых людей с остатками орочьей раскраски на лицах, и вместе с ними двигался ужас. Поднявшийся на закате ветер тронул листья Галатилиона и над городом поплыл мелодичный перезвон. Он поднимался все выше, к плывущим с моря облакам, многократно отражаясь от стен ущелья Калакирии, гладких, словно черное стекло, вместе со множеством поющих голосов, славящих благословенных владык, хранящих покой и величие Валинора. Казалось, здесь, в Тирионе, все вернулось на круги своя, и, как и прежде, светил в сторону залива Эльдамар тонкий луч маяка Миндон. Но Аредель не находила себе места. Поначалу, когда Намо, в милости своей, отпустил ее, она была счастлива вернуться в город своего детства, снова пройти по жемчужным мостовым и хрустальным лестницам, увидеть тех, кто отказался покинуть Благословенный Край, услышать серебряный звон листвы Галатилиона на вершине Туны. Но счастье это оказалось недолгим, обернувшись скукой и тоской. Тогда, в прошлой жизни, она не могла найти названия тому, что заставило пойти следом за феанорингами. Теперь же, вернувшись, она понимала, как тесен ей этот мир застывшей благодати. Запахи и звуки окраинных улиц, где со дня постройки города селились мастеровые, напоминали о муже и сыне. Поначалу она пыталась забыть о них - но вскоре поняла, что никакое блаженство Амана не сможет их заменить. Где они? Что с ними? Зачем только она решила тогда вернуться в Гондолин, превратившийся из дома в западню… Если бы только можно было вернуть все назад! Она бродила по лесам, горам и усыпанным сверкающим песком берегам прозрачных озер - но всякий раз ее путь замыкался в кольцо, возвращая в Тирион, и приходило понимание, что ищет она не потаенные долины, просторные светлые рощи и земляничные поляны, где везде можно пройти босиком не наколов подошв и где царит вечное лето, а сумрачные боры и непролазные чащобы Нан Эльмот, где по весне перемигивались блуждающие огоньки цветочных духов, хмелеющих от света звезд и забродившего кленового сока, где летом пели совы-часомеры и кружили голову ароматы ночных цветов, где текли скрытые листьями папоротников тихие ручьи с темной водой, где осень устилала землю ковром опавших листьев и звезды блуждали в путанице ветвей, а зимой никогда не бывало темно - снег, расчерченный синими тенями, сиял и искрился в лунном свете, где ни одна ночь не повторяла другую. В прошлой жизни она бродила по лесам просто так. Ныне же искала выход - и не могла найти его. Черный в седине волкодав осторожно вышел на край дороги, где пыль в вечернем свете сияла алмазным блеском. Прошло много дней с того момента, когда он вывернулся из ошейника и перемахнул стену псарни. С тех пор он жил в лесах предгорий, где охотился на оленей и не раз уходил от Охотника и его своры, становясь все более осторожным и диким. Память о прежней жизни в мире пронумерованных клеток служила добрую службу. В зверином обличье - он не был зверем, а этот мир был новой клеткой. Самой просторной из всех, какие он знал, но все же клеткой. Клеткой номер восемь. Там, в прошлой жизни, кроме музыки, одной из отдушин для него были шахматы, их иногда приносил с собой психиатр, считавший себя мастером игры, но на деле бывший скверным игроком. Пешка, доходившая до противоположного края доски, до восьмой клетки, обычно становилась ферзем, но могла превратиться и в другую фигуру. Он дошел до своей восьмой клетки. Но сейчас он шел не по следу дичи. Он распутывал этот след не первый день и этот след был загадкой. Следы зверей вели к пастбищам и водопоям. Следы местных жителей соединяли поселения и города. Были и другие - следы таких, как Охотник, возникающие из ниоткуда и исчезающие в никуда. Первые - сулили пищу. Вторые - были безразличны. Он старался держаться подальше от поселений аборигенов. Третьи означали опасность. Но этот след отличался от всех. Он принадлежал ко второй группе, но пах тоской и тревогой и блуждал бесцельно, круг за кругом, свиваясь в невидимую спираль. Та, что оставила этот след - заблудилась? Он внимательно обнюхал землю. След был свежий, буквально горячий. Здесь прошли не более, чем пару часов назад. Волкодав свернул с дороги и помчался по следу. Солнце покинуло небо и в леса предгорий пришли синие сумерки, становившиеся гуще с каждой минутой. Аредель, сидя на изогнувшемся удобной скамьей стволе, раздумывала о том, возвращаться ли ей в Тирион или, махнув на все рукой, в очередной раз заночевать в лесу. По правде сказать, в лесу она ночевала уже не единожды, за всю свою жизнь так и не научившись нормально ориентироваться. К сожалению, и ее собственному, и всех ее знавших, этого ей было не дано, но это место, куда она вышла, надо сказать, случайно, было ей знакомо и путь отсюда до Тириона она знала. Сколько раз уже она ночевала здесь со средними сыновьями Феанаро, они даже охотничий домик построили неподалеку, как раз для таких случаев. Вдруг расхочется возвращаться домой? Домик должен еще стоять… Волкодава она разглядела только тогда, когда он подошел к ней вплотную - черная в седине масть делала его в темноте ночного леса почти невидимым - но не испугалась, а обрадовалась. Сколько уже раз, стоило ей заблудиться, волкодавы Оромэ, и Хуан, и другие, возвращали ее в Тирион. Она протянула руку - но огромный пес, вместо того, чтобы позволить себя погладить, отпрянул. -Ты чего? - вообще-то Аредель знала, что охотничьи псы Оромэ безмолвны, и спросила по привычке, оставшейся от волчьих всадников супруга, варги которых были завзятыми любителями поболтать. -Не люблю. - голос волкодава звучал странно. Словно немой вдруг обрел дар речи. -Ты говоришь? - удивлению Белой Девы Нолдор не было предела. -Говорю. -Тебя послал Оромэ? -Я убежал. Не хочу служить. Только сейчас Аредель разглядела, что на волкодаве нет ошейника. Ну, раз он самому Оромэ не хочет служить, то она больше не хочет здесь жить. Хватит страдать, пора действовать, как действовали ее друзья, сыновья Феанаро. Есть, с кого брать пример. Глубоко вздохнув, она собрала свою волю в кулак. -Слушай. Я знаю, где тебя спрятать. В полумиле отсюда есть дом, который построили мои друзья, чтобы прятаться от родни. Про него никто не знает, только я и они, а их сейчас на этой земле нет, так что выдать нас никто не сможет. Идем. И давай уже познакомимся, раз мы заодно. Я Аредель из Второго Дома. А как зовут тебя? Я знаю, что Оромэ не дает имен своим псам, но сами-то себя вы как-то называете? Волкодав задумался. Пешка, дошедшая до противоположного края доски… Он больше не пешка. Музыка, язык без слов, привела его на восьмую клетку. Он не знал своего имени - или его заставили забыть? Его имя вернулось к нему. -Я - Ферзь.