Маяк и Кракен

- Сегодня тирании Стида Боннета придёт конец. Чонси Бадмингтон заряжает револьвер. Спустя секунду звук выстрела пугает ночных птиц, Стид вскрикивает, а грузное тело адмирала валится на землю. Боннет не может пошевелиться, он может лишь судорожно вытирать мокрые щёки и непослушными, скованными страхом губами беззвучно проговаривать молитву. Единственную, которую помнит. Он спасён. Какое же безумие, он спасён. Но в это мгновение Стид думал, что лучше бы Бадмингтон его пристрелил.

***

Шли часы, купол ночного неба над головой Эда медленно вращался, и стояла такая тишина, что пират, кажется, мог услышать звук этого вращения - едва ощутимый скрип, будто отсчитывает время часовой механизм. Хотя на самом деле это всего лишь скрипел причал под его ногами. Эдвард мерил шагами гнилые доски уже в тысячный раз, и с каждым таким разом сердце его билось всё тревожнее - Стид не приходил. А должен был прийти. И когда придёт, Эд с него шкуру сдерёт за то, что заставил его так известись. Проклятье, да где же он? Тич был измотан. Все эти часы он ждал, полностью обратившись в слух, и каждая вспорхнувшая с дерева дикая птица, каждый порыв ветра, колышащий пальмовые листья, заставляли его замирать в надежде и страхе. Но нет, это оказывался не Стид и не англичане, обнаружившие его побег. Эд был один. В конце концов он просто лёг на прохладные доски, положив руку под голову. Глаза давно привыкли к темноте, и Эдвард не мог точно сказать, сделалось ли небо светлей, или ему лишь мерещится. Но он знал: до рассвета осталось не больше пары часов, потом придётся отплыть, чтобы его не расстреляли за дезертирство. "Он придёт, - уверял себя Эд. - Он согласился бежать, значит, он придёт. Придёт ещё до рассвета. Не может не прийти", - думал он. Эд ждал и ждал, и к его горячему сердцу медленно потянулось из мглы что-то огромное и тёмное. Что-то давнее и глубинно знакомое, и от этого - безумно, безумно страшное.

***

Когда парализовавший тело ужас отпустил Боннета, он на ватных ногах опустился на землю и долго и неподвижно сидел, глядя на тёплый, пропахший спиртом труп Чонси Бадмингтона. Из-под головы адмирала медленно расползалось по земле чёрное пятно крови, мясистая рука ослабла, наполовину выпустив рукоять злосчастного револьвера. Стид благодарил Бога за то, что хотя бы не мог видеть его лица. Последние слова Бадмингтона были выжжены в памяти Боннета калёным железом. В ночной тишине он снова и снова слышал их: "чудовище", "зараза", "тиран". Слова, наполненные гневом и болью. Слова, в которых не было ничего, кроме правды. "Ты оскверняешь прекрасные вещи". Стиду хотелось выть от отчаяния. Никто не давал ему права делать то, что он сделал с Найджелом Бадмингтоном, со своей семьёй, с Эдом. Одного он жестоко убил, вторых бросил, последнего обрёк на плен и позор, и всё это - за несколько недель. Господи, да что он вообще за человек? Какая адская ночь. На его маленькую душу выпало слишком много боли, и Боннет понимает: он хочет домой. Хочет вернуться туда, где безопасно, где он привык жить и где никто ещё не знает о том, что он натворил. Да, вернуться в поместье, увидеть Мэри и детей; в конце концов, это его долг как когда-то порядочного человека. Когда-то - джентльмена. Это решение кажется Стиду спасительным, пока он не вспоминает: Эд. Там, на берегу, его ждёт Эд, чтобы сесть в лодку и уплыть отсюда навсегда. Эд, спасший его от повешения и расстрела. Эд, который с детским восторгом слушает, как Стид читает вслух, которому идёт изысканный красный шёлк, который был величайшим в истории пиратом, пока в его жизни не появился Боннет. Глаза Стида сами собой цепляются за револьвер в неестественно изогнувшейся руке, взгляд потухает, губы начинают дрожать. Он - отрава. Он погубит Эда, непременно погубит. Будет чудом, если спустя месяц они вообще будут живы. Нет, ему нельзя уплывать. Если он по-настоящему хочет, чтобы Эд был счастлив, ему ни за что нельзя уплывать. Нужно вернуться домой и просто заснуть на несколько суток. Заснуть и никогда больше не вспоминать обо всём этом. Понять бы только, в какую сторону ему идти... Боннет, шатаясь, пытается подняться с земли. Завалившись на левый бок, он чувствует, как что-то больно упирается ему в бедро. Что-то твёрдое и круглое. Стид достаёт из кармана грубых льняных бриджей окаменевший апельсин. Их с Эдом сокровище. Единственное, что он успел унести с захваченного корабля и положил в карман перед сном, чтобы не забыть. Чтобы ни в коем случае не забыть. - Я идиот. Чёрт возьми, какой я идиот... Боннет вглядывается в ночное небо и видит, что оно начало светлеть. Он успевает подумать: "Должен успеть", и срывается с места, со всех ног ринувшись в сторону океана.

***

Эд сидел на краю причала, свесив в холодную солёную воду смуглые ноги. Перед ним разверзнулся рассвет, и пират готов был поклясться, что за всю жизнь не видел такого рассвета. Небо разлилось всеми оттенками сиреневого, от бледной фиалки до насыщенного пурпура. Ещё не показавшееся солнце подсвечивало горизонт нежно-розовым, и над Эдвардом и вокруг него висели тяжёлые тёмно-серые тучи. Огромные тучи с рваными краями, готовые в любой миг пролиться вниз звенящим дождём, а под ними - чернел мятежный океан, которому не видно конца. Воплощение Ренессанса. Рассвет, похожий на предзнаменование конца света, и так похожий на душу Эда. Пират тяжело поднялся на ноги. "Стид не придёт. Пора отплывать", - сказал он себе. Сердце Эда молчало - вокруг него кольцами вились скользкие тёмные щупальца. Когда он собирается садиться в лодку, то слышит треск ломающихся веток. - Эд! Эдвард чувствует, как ему становится легче дышать. Кракен, отпугнутый светом маяка, исчезает в тёмной воде. Стид выбегает из леса ему навстречу. - Какого дьявола ты так долго шлялся?! Я тут чуть не- Боннет, даже не заметивший волну праведного гнева, почти бросается на Эда, обхватывая руками его шею и едва не сбивая пирата в воду. Ярость Эдварда быстро сменяется замешательством и он только замирает на месте, неуверенно обнимая Стида в ответ и совершенно ничего не понимая. - Стид? - Эд, прости меня, господи, я такой идиот, прости меня, прости... - в исступлении повторяет Стид, с новой силой обнимая Эда за шею и прижимаясь так близко, что тот чувствует, как бешено колотится сердце Боннета и вздымается его грудь. Эдвард понимает, что что-то произошло. Внутри холодеет, меж чёрных бровей залегает складка, предвещающая долгую кровавую расправу с кем-либо, кто посмел... Эд одёргивает себя: сейчас у него нет на это времени, в любую минуту их обнаружат. Надо отплывать, и отплывать немедленно. Главное - найти безопасное место, а там он разберётся. Они разберутся. Эдвард осторожно размыкает объятия, перехватывает своими руками руки Боннета и чувствует, что они дрожат. - Стид, послушай меня, - одна из ладоней мягко ложится на щёку Стида, заставляет поднять глаза. - Всё в порядке. Ты всё мне расскажешь, ладно? Как только мы будем знать, что англичане не нафаршируют нас пулями в ближайшую минуту, - Эд проговаривает слова раздельно и чётко, заставляя дрожащего Боннета вникнуть. - Я всё исправлю, обещаю, но нам нужно сматываться. Прямо сейчас. Хорошо? Стид слабо кивает. Эд кивает в ответ и за руку тянет его вперёд, туда, где далеко за горизонтом остывают после долгого дня земли Китая. Волны бьются о причал, протяжно скрипят уключины. Когда первый луч солнца касается каменистого берега, их лодка уже скрывается в утреннем тумане.