Цветы

      Педиатр дышит так тяжело, словно пробежал недавно целый марафон, но дело вовсе не в пробежке внезапной. Воспоминания не позволяют сомкнуть глаза ни на секунду, сдавливая грудную клетку всё теми же чудесными цветками. Тома почти плачет от боли, когда вдохнуть не получается глубоко, хватает баночку с успокоительным, которое взял в больничной аптеке для себя, и открывает её дрожащими пальцами. Он задыхается от мыслей, которые голову покидать не собираются и шумят так до безобразия сильно. Врач опрокидывает флакон, стучит легко по нему, чтобы таблетки выпали на стол, хватает штуки четыре, кажется, но сам не понимает этого, ведь перед глазами пелена из слёз. Тома глотает их поочерёдно без воды, стараясь выдохнуть через нос. Как же сейчас страшно. Паника сгрызает заживо, не оставляя ни одного места на душе, где не было бы раны.       Ночь проходит относительно спокойно, ведь никого не привозят с проблемами, травмами и прочей срочной бедой, а заснуть блондин позволяет себе на час раньше положенного, хотя надолго его не хватает, ведь уже через пару часов он открывает зелёные глаза, смотря в потолок. Врач руки вытягивает вверх, смотря на дрожащие пальцы, и вздыхает шумно, прикрывая ладонями веки. Он трёт уставшие глаза, стонет тихо из-за затекшей шеи и тянется к мышцам, чтобы хоть немного размять их ледяными подушечками пятерни. И теперь, когда короткая стрелка часов указывает ещё только на семёрку, Тома собирается позавтракать в тишине. Кухарки, вероятнее всего, будут проклинать за такой ранний визит, но сейчас это будет меньшим, из-за чего стоит переживать. Блондин кладёт таблетки в карман больничного халата и выходит из кабинета, закрывая дверь и считая повороты ключа в замке, словно это ритуал какой-то.       В больнице абсолютная тишина, а в коридорах нет никого, лишь врачи, которые только начинают приходить на работу. Педиатр особого внимания на них не обращает и двигается в сторону столовой, где сразу встречает суровый взгляд главного повара. Парень смущённо улыбается, отводя взгляд в сторону, но после всё же получает свой завтрак, слыша вслед натянуто любезное: «Приятного аппетита». Женщина, наверное, мысленно успела его назвать самыми похабными словами в мире и на всех языках разом, чтобы точно передать всю палитру своего недовольства. Доктор садится за стол в углу, чтобы не наткнуться случайно на осуждающий взгляд снова, ставит поднос с едой и выдыхает тяжело. Осталось отработать эту дневную смену и вернуться домой, чтобы в следующие сутки не высунуть даже нос из постели, ведь выспаться хочется невероятно сильно.       Камисато чахнет, когда стопы касаются ледяного пола комнаты. Он не выспался абсолютно, просто потому что просыпался часто из-за кошмаров, которые оставлять его не собирались. Страшные сны сидели вокруг его постели всю ночь, будто родственники пациентов, которым осталось всего несколько дней прежде, чем душа покинет их измученное тело. Аято задумывается о тяжело больных и морщится, абсолютно искренне желая погибшим сегодня людям хорошего пути по дороге к повторному рождению, а новорожденным — счастливой жизни без страшных заболеваний и нерешаемых проблем. Парень стонет глухо от усталости накатившей, чертыхается и резко с постели встаёт, сразу направляясь в сторону кухни. Он ставит чайник, достаёт чашку и какой-то полузабытый йогурт, который купил неделю назад в надежде, что начнёт правильно питаться и заниматься спортом. Мысль эта, кстати, изначально была провальной, ведь с его расписанием на работе о подобном можно было даже не задумываться. Хирург тащится в ванну, принимает горячий душ и жалеет, что прямо сейчас ему нужно собираться в эту «самую-лучшую-в-городе» больницу.       Буквально через час в приёмном отделение и по коридору дальше слышится гул и визг детей, но если прислушаться, то можно уловить едва слышный стук каблуков мужских туфель. Аято смотрит лишь вперёд, не имея желания связываться с сопливыми людьми: не хватало ему ещё притащить домой какую-то заразу. Быстрым шагом он доходит до нужной двери, выуживает из кармана глубокого ключи и открывает дверь, захлопывая её. Медперсонал уже привык к такому, а вот пациенты удивленно смотрят на кабинет. Врач переодевается, меняя водолазку облегающую на светлую рубашку, накидывает сверху халат и почти молится, чтобы в прачечной был чистый. На стук тихий хочется крикнуть что-то раздражённое, но в проходе появляется до боли в груди знакомая фигура.       — Пожалуйста, давай вместе сходим к Асуке. Я не смогу один, — с умоляющими глазами говорит Тома, проходя к столу чужому.       — Что это? — спрашивает Камисато, указывая на папку с какими-то листами. — Давай сюда, — вздыхает он и трёт переносицу. Парень только недавно проснулся, а уже устал так, словно неделю работал без перерывов.       — Это варианты её лечения и восстановления. Не уверен, что какие-то препараты будут совместимы с теми, которые ты ей назначишь после перевода в моё отделение, поэтому несколько планов. — блондин протягивает документы, напечатанные безупречно, и ждёт вердикт, — А ещё ты обещал написать отчёт об операции для меня, чтобы я мог прикрепить это к её электронной карте. — уже значительно строже добавляет педиатр, брови светлые сводя к центру.       — Да? — по-лисьи хитро улыбается тут же Камисато, откладывая папку на свой стол, — Не помню такого, — он смеётся и ровняется со своим коллегой, приобнимает за плечи и ведёт к выходу из кабинета, покидая следом. — Ну, напишу сегодня, напишу. Не делай только лицо такое требовательное, — врач ребячится, когда губы надувает от недовольства, — Ты слишком серьёзный, Тома. Будь проще, наше начальство не отрубает никому пальцы за незаполненную карту в нужный срок. Эти времена тоталитаризма уже прошли, — он снова заливается смехом громким, привлекая внимание многих людей в коридорах. Дальше же они в относительной тишине доходят до нужного отделения, а после и до палаты, где девочка уже не спит, а с интересом листает какую-то книжку. — Асука, доброе утро! — с тихим смешком говорит хирург.       — Доброе утро! — с самой доброжелательной улыбкой говорит Тома, подходя к кровати и беря с неё бумажную карту состояния, — Расскажешь мне, как ты себя чувствуешь? Если болит где-то или просто неприятно, то обязательно расскажи, — и удивление током прошибает тело, когда в ответ не поступает ни одного слова. Девочка лишь головой мотает, разглядывая внимательно доктора, который вчера стушевался перед ней (его счастье, что ребёнок не заметил этого), а сегодня говорит уже так уверенно. Сакаи не умеет говорить? Почему же она молчит вторые сутки, не отвечая на вопросы языком, а только жестами? Вопросы приходится оставить на другое время.       Парень спрашивает ещё совсем немного, надеясь всё же услышать детский голос в этой палате, но лишь наблюдает за мимикой и жестами, стараясь понять девочку через них. Он рассказывает о том, что завтра Асуку придёт проверять другой врач, чтобы она не боялась его, а потом, когда Тома с выходного выйдет, он обязательно занесёт ей красивую раскраску и карандаши цветные, чтобы не так скучно было проводить время. На её лице улыбка сияет довольная, и Сакаи бодро машет ручкой своей исхудалой, которая больше похожа на кость от школьного скелета, которому ученики дают обычно самые смешные и, в это же время, самые убогие имена на свете. Врачи вместе покидают палату, а после и отделение, где одного из них тут видят довольно часто.       — Что это за раскраска и карандаши? — резко спрашивает Камисато, когда они идут по коридорам, — Ты забыл, что она тебе не сестра и не дочь, а просто твоя пациентка? — он выгибает бровь, смотря прямо в душу своими ледяными глазами. Разве такому соврешь о чем-то?       — Аято, это моя работа. Она ребенок, а для меня важно, чтобы она чувствовала себя нормально здесь. Меня завтра не будет в больнице, а пока я для неё самый близкий тут. К тому же сидеть в палате одной наверняка скучно, — блондин пожимает плечами и мечтает сжать в кармане халата успокоительное, которое так хорошо его страх купировало, эмоции в целом, если честно, но так удачно было оставлено в кабинете, прежде чем зайти к коллеге. Ему, если говорить откровенно, паршиво сейчас невероятно, хочется виском о ближайший угол удариться, чтобы просто не думать о том, что было, есть и будет, ведь эти мысли гнетут сильно. — У тебя ещё есть вопросы о том, как я веду лечение и наблюдение пациента? — взгляд спокоен и мягок, а вот душа сжимается и выкручивается наизнанку, показывая все свои мерзкие внутренности хозяину, как бы напоминая, что они одним целым являются.       — Не говори со мной в таком тоне, — просит спокойно Камисато, морща нос легко. Он давно не слышал настолько требовательных вопросов, но глаза, полные весенней зелени и только появившихся листочков, смягчают абсолютно все. — У тебя завтра выходной? Что на счёт вечерней посиделки у нас с Аякой? Она так соскучилась по тебе! Моя сестра переживает за тебя больше, чем за меня, уму непостижимо! — хирург намеренно преувеличивает, вызывая этим тихий смех со стороны Томы и косые взгляды от других людей, которые, кажется, не очень рады такому шуму от человека с застиранными пятнами крови на халате, но такова его работа.       — Я пойду только из-за того, что малышка Аяка соскучилась по мне, — улыбается Тома до безобразия широко, смотря на коллегу.       — Архонты, какой же ты мерзкий, Тома. Я передумал. Я не пущу тебя в квартиру.       Они оба понимают, что это шутка, потому смехом искренним заливаются на весь коридор, абсолютно забывая о медсестрах, которые за тишину готовы убить, кажется. И к ним действительно подходит женщина ростом им по плечи, смотрит грозно, готовясь испепелить парней взглядом. «Кыш, хулиганье, вы в стационаре, а не на прогулке! Не мешайте людям!» — она почти шипит, кажется, но Камисато лишь хватает за запястье и тянет за собой, уводя от этой змеи. Парень выводит их к двери, ведущей на тот самый закоулочек, где у врачей есть возможность покурить.       — Нет, Аято, мне потом менять халат, — почти скулит педиатр, противясь входить. Чтобы поменять халат, нужно сходить в прачечную, а работницы там сильно не любят запах сигарет на больничной одежде, считая его, кажется, самым мерзким. — Я не пойду, — и, противореча своим же словам, доктор садится на ступеньки, прикрывая дверь за собой.       Аято усмехается подобному и не отвечает никак, вытягивая из кармана белого пачку, которая готова развалиться на отдельные картонки, а на лицевой стороне написано крупными буквами о проблеме, которая может настигнуть любого курящего. В очередной раз ухмылка срывается едкая от угрозы импотенции, а вот в прошлый раз был рак горла. Какая проблема его будет поджидать на следующей пачке? Гангрена? слепота? недоношенность? инфаркт? Камисато мотает головой коротко и выбрасывает абсолютно каждую мысль, которая вела бы потом к его мёртвому телу. Ему умирать нельзя, ведь Аяка — его младшая любимая сестрёнка — ещё не встала на ноги, чтобы заботиться о себе самостоятельно. Из другого кармана показывается потрепанная жизнью зажигалка, работающая лишь на вере в лучшее, кажется, но хирург умело чиркает и поджигает сигарету, зажатую между губ. Тома смотрит заинтересованно за тем, как коллега убивает себя добровольно настолько спокойно, хотя сам через медсестёр часто просит пациентов своих бросить эту пагубную привычку. Аято — целый ком противоречий, но блондин и сам не лучше, ведь до сих пор не ушёл с улицы обратно в здание.       Тишина, обычно давящая сильно, сейчас позволяет дышать глубоко и уверенно, ведь кажется, что все непонятные ситуации решаемы, но для этого стоит просто перечитать условия задачи, которую судьба так резко дала. Педиатр задумывается об этой бедной девочке, которую хочется оградить от всех неприятностей, которые жизнь ей уготовила, но он понимает чудесно, что изменить абсолютно всё не сможет. Тома исправит её тело, добавив ей нужные килограммы и парочку дополнительных, поможет встать на ноги и даже познакомит её с милыми молодыми медсёстрами из своего отделения, чтобы тоскливо не было, но спасти от детского дома не сможет. Парень видит себя в ситуации отчётливо, тянет кисти к чужому спасению, но стебли цветов его души прорастают и на руках, шепча снова и снова о том, что спасения нет. А Тома, будучи упертым и настойчивым, пробует дальше всучить свою непрошенную помощь, хотя конечности каменными уже становятся.       — Ты беспросветный дурак, — выговаривает заплетающимся языком Камисато, выдыхая дым в небо серое. Дождя не обещали, но синоптики, как практика показывает, обманывают намного чаще, чем даже преступники в зале суда.       — Это ещё почему? — хмурится резко Тома, смотря глазами непонимающими, — Дурака бы из Мондштадта не пригласили в Инадзуму работать, — доктор усмехается и задумывается о том, как сильно ему повезло тут, в незнакомой стране.       Родиться в стране свободы, которую бережно создал и собрал по крупицам Барбатос — наказание, если послушать жителей других стран, ведь их Архонты продолжают защищать свой народ, даже погибнув, ведь в сердцах людей остались. Мондштадцы же коренные заботятся о себе сами просто из-за того, что ветер свободы направил их на самостоятельность и независимость: они своё недовольство показывают яро правительству, украшают город к праздникам все вместе, а вечерами собираются семьями, чтобы просто умницу-дочку и лапочку-сыночка успеть поцеловать в макушку и обнять раньше, чем этиловый спирт разольётся по всему организму, превратив кровь в какую-то алкогольную дрянь. Мондштадт — страна чудеснейшего алкоголя и чудеснейших алкоголиков, ведь почему-то этот народ был наделён невероятно слабой устойчивостью к напитку, которым славится. Здесь жить приятно только тем, кто пьянствует беспробудно или незнаком с алкогольными отделами и магазинами.       Тома был всегда смышленым и старательным мальчишкой, а потому учился с огромным удовольствием. Друзей было много только до двенадцати лет, ведь оказалось, что ты нужен лишь тогда, когда рассказываешь исключительно о хорошем. Кэйа и Дилюк остались же рядом, крепко держа за плечи по обе стороны и споря о чём-то незначительном. Они были сводными братьями, как блондин знает, но были и полными противоположностями друг другу, потому что отличались абсолютно всем, но в одном они были похожи — своим желанием дружить. В их семье было тоже несладко, ведь Дилюка готовили с детства к семейному делу, а Кэйа был… Он был ребёнком с тяжёлой судьбой, а о большем Тома и не спрашивал. Ему казалось, что эти люди стали для него ближе, чем его собственная семья, ведь протягивали руки помощи всегда и старались не потерять общение до самого последнего мгновения: до самого отъезда блондин в Инадзуму. Доверял блондин друзьям сильнее, чем себе, ведь не единожды убеждался, что с мальчишками не только весело, но и спокойно. Спокойно настолько, что домой возвращаться не хотелось совсем. Сейчас же от их прежних разговоров за чашками чая и кофе остались лишь редкие сообщения и видеозвонки, где втроём собирались они крайне редко. Подобный комфорт теперь чувствуется всего в одном Аято, а не в одном Дилюке и одном Кэйе.       — Ты дурак из-за того, что думаешь снова о том, как привязался к онкобольному мальчику, который подарил тебе открытку, — горько хмыкает Камисато, напоминая об одном из летних дней. — А теперь и к этой девочке привязываешься. Тебе же потом плохо будет, — выдыхает хирург, смотря с сожалением вселенским в глаза.       — О… Точно, дурак, — в ответ усмехается Тома, вспоминая того яркого мальчишку, чья открытка сейчас в ящике стола действительно лежит. Он понимает чудесно, что «тот день» в их понимании абсолютно разный, ведь педиатр вспоминает о настоящей трагедии, а Аято совсем о другом думает, потому что всей правды не знает. И захочет ли знать вообще?       — Выкини ты уже эту бумажку, тебе таких ещё кучу нарисуют дети на выписке, — фыркает врач, выдыхая свои проблемы с дымом. Ему такого не дарили юные пациенты никогда просто из-за того, что не знали кому. А ещё родители верующие частенько благодарили Архонтов за спасение их ребёнка, хотя Камисато сил приложил намного больше, чем та же самая Баал, являющаяся богиней вечности. А что это? Что такое вечность, к которой стремится так много людей?       Учебники и философы толкуют это так завораживающе, что каждый третий стремится к бессмертию или, как минимум, к долголетию, представляя это невероятным счастьем увидеть внуков и праправнуков, скачок технологий и изменение моды, только готовы ли такие к череде чёрных полос, которые не оставят их даже спустя многие столетия? Аято нос всегда воротит от псевдоученых, которые обещают всем вокруг эту вечность, ведь они, наверное, не занимались науками о человеке ни минуты. Да что уж говорить про занятия, даже не слышали и не видели учебников или статей в то время, как врачи убивают себя изнутри ради того, чтобы узнать чуточку больше о теле людском. Хирург себя тоже фактически убивал в студенческие годы, ведь сон был редким гостем, а в артериях и венах вместо крови тёк чёрный-чёрный кофе. Весёлое было времечко.       — Нет, ты не понимаешь, Аято, — возражает быстро Тома, смотря до безумия строго, — Этот мальчик был до того светлым и оптимистичным ребёнком в такой тяжёлой ситуации, что за месяц до того, как рак его к кровати приковал, он ходил по нашей больнице и с широкой улыбкой дарил своим врачам и медсёстрам подарки.       — Ну, а ты каким тут боком тогда? Ты не лечил его, потому что ты — педиатр, а не онколог, — непонимающе парень смотрит в глаза с минуту, но после всё равно закрывает их, затягиваясь настолько глубоко, что закашляться хочется от дыма едкого в собственных нежных лёгких.       — А я… — блондин задумывается серьёзно, хмурясь от перебора вариантов, — А я ему просто понравился, наверно. — предполагает всё же доктор, плечами пожимая и вставая с бетонной ступеньки, — Пошли. Халаты надо поменять, а то ты в крови, а я провонял твоими сигаретами. — Тома морщится игриво, прекрасно понимая, что мог бы и не сидеть с Камисато тут, пока он курил, потому и не жалуется более.       — Нет, я не пойду. Они меня загрызут, возненавидят, убьют, а потом ещё котам на корм отдадут, потому что теперь эти пятна отстираются раза с десятого, если вообще отстираются. Сходи ты за нас обоих, — парень тянет безобразно широкую улыбку, смотря нагло — уверен, что ему не откажут.       — А ещё что? Вперёд, великовозрастное дитё, иначе назначу уколы послушания. — педиатр усмехается и резко тянет за собой по коридору под тихие хныканья и почти завывания о том, как сильно в прачечную боится идти человек, который ежедневно смотрит на чужие внутренности и трогает их.       Перед нужной дверью стоять оказывается действительно страшнее, чем даже перед кабинетом главврача (и остаётся надеяться, что с ним они не пересекутся, как это зачастую бывает в дешёвых комедиях). После стука они входят, быстро снимая халаты и отдавая девушке совсем молодой, но уже явно уставшей от такой рутины. Она смотрит недовольно, губы уже приоткрываются в порыве отчитать молодых специалистов, но, кажется, прачка предпочитает свои драгоценные силы сэкономить, поэтому лишь кивает в сторону вешалок, где на каждой наклейка с именем висит. Выходят они почти толкаясь, лишь бы гнев «небес» не обрушить на себя просто из-за того, что на работу впереди ещё целый день.       Тома опаздывает со временем утреннего обхода на пару часов, а потому чувствует невероятную вину перед детьми и их родителями, ведь они уже хотели бы спокойно заниматься своими делами, а не ждать настолько непунктуального врача. Педиатр входит в первую палату запыхавшимся, делает быстрый поклон в знак извинения и начинает оценку состояния его маленьких пациентов, которые после его пытаются задержать, чтобы рассказать что-то интересное и, как блондин когда-нибудь процитирует: «Кое-что очень-очень важное!». Врач предлагает малышам своё время после обхода, ведь его ждут ещё другие ребята, а те, будучи до безумия понимающими и воспитанными, соглашаются, говоря, чтобы их только не обманули. В остальных палатах происходит точно та же процедура, начинающаяся поклоном, а заканчивающаяся просьбой к детям о терпении. После обеда, когда все выглядят невероятно счастливыми, Тома действительно уделяет пациентам время в игровой зоне, болтая с ними обо всём на свете и улыбаясь солнечно родителям, которые в сторонке приглядывают за своими крохами и временем, ведь совсем скоро тихий час должен быть. Минуты свободного времени заканчиваются у всех очень быстро, ведь проведены они слишком интересно для юных пациентов и познавательно для врача, но педиатр просит взрослых задержаться на несколько минут, чтобы предупредить о завтрашнем выходном и том, что в качестве извинения предлагает малышам после ужина посмотреть какой-нибудь мультфильм тут, в игровой зоне. Все, как и ожидалось, соглашаются охотно, ведь проектор небольшой был замечен давно, но в действие его не видел никто.       Вваливаясь в свой кабинет, парень тихо вздыхает и смотрит на часы над дверью, надеясь, что стрелки быстрее будут скользить по циферблату, но чудо не случается. Тома максимально пытается сосредоточиться на бедных документах, но каждая попытка, терпящая крах, требует усилий больше предыдущей, что сил не оставляет почти. Голова забита совсем не теми мысли, какими следовало бы, а воспоминанием о том мальчишке, которого он встретил тогда в коридоре. Рука тянется к ящику стола, чтобы под завалами ненужной бумажной волокиты найти ту самую открытку, лежащую так одиноко на самом дне, из-за чего блондин задумывается о том, чтобы купить пробковую доску для таких приятных подарков. Он рассматривает внимательно надпись и рисунок, сделанные неопытной детской ладошкой, которая после свисала с края кровати, когда на ЭКГ была лишь тонкая ровная линия зелёного цвета — асистолия. Тома помнит тот день отчётливо, ведь плакало очень много медсестёр, а врачи лишь обменивались вариантами, как могли бы всё же спасти эту жизнь. Паника от воспоминаний накрывает так быстро, что парень даже не сразу замечает, как воротник светлой рубашки давить начинает, поэтому пальцами дрожащими приходится поскорее достать из всё того же ящика стола успокоительное, чтобы хуже не стало.       Операция, перерыв, операция, перерыв, операция, отчёты — именно из этого состоит оставшийся рабочий день Камисато, пока он снова пачкает руки в крови, вырезая аппендикс воспалившийся, доброкачественную опухоль, а после помогая с пересадкой почки, ведь в одну пару рук это не сделать. Парень мечтательно смотрит в потолок, прокручивая себе в голове возвращение домой под руку с Томой и крик сестре, что он нашёл какого-то обездоленного и решил накормить его у них дома. Его смешит подобный расклад, ведь кажется, что Аяка будет смеяться долго, а вот педиатр попробует потянуть его за щёку от недовольства своего, а может даже и покраснеет от злости. Аято задумывается ещё сильнее о гнетущих отчётах и решает, что блондину написать точно нужно про операцию, ведь тот уже просил сегодня требовательно достаточно, потому хирург выпрямляется на стуле, тянется руками в потолок и двигается ближе к столу, чтобы открыть на компьютере нужные приложения и файлы.       Аято зевает широко, прикрывая рот рукой свободной, когда идёт по отделению, где детей настолько много, что от их шума и активности уши закладывает. Он смотрит на нужный ему кабинет и перекладывает пальто на другую руку, чтобы постучаться и открыть дверь, а та, как назло, за его рукой не потянулась, оставаясь на прежнем месте. Парень хмурится из-за такой неудачи, потому по коридору дальше идёт, замечая скопление каких-то детей в игровой зоне, а позади сидят их родители. Тома активно объясняет кому-то из взрослых, что выключить проектор нужно будет обязательно, показывает как и просит позвонить, если что-то вдруг не получится, а чья-то мамочка кивает, внимательно смотря за движениями.       — Господин Тома, — прокашливаясь, хирург внимание привлекает к себе, — Вы заканчиваете? — Камисато улыбается совсем ласково, хотя на деле это усталость так показывает себя, создавая человека трепетного и аккуратного.       — Да-да, господин Аято, я сейчас закончу. — тараторит блондин, поднимая полный жизни взгляд на коллегу, который так внезапно зашёл за ним — И потом поднимаете экран. Если расставите игрушки по местам, то наши уборщицы будут на седьмом небе от счастья, но они, в крайнем случае, сами потом уберут. — педиатр улыбается искренне, смотря на макушки детей, которые так заинтересованно и внимательно смотрят за действиями в мультике. Много ли детям нужно для счастья? — Будьте аккуратны, пожалуйста, если ухудшение в состоянии, то сразу дежурному врачу сообщите. Передайте это всем, пожалуйста. Хорошего вечера и спокойной ночи! — Тома неглубоко кланяется, машет незаметно пациентам и выходит из игровой зоны к Камисато.       — Ты выглядишь намного живее. Ты кровью детей питаешься? — шутит парень, идя в сторону того треклятого кабинета.       — Это отвратительно. Они мои пациенты, а ещё безумно хорошие дети, поэтому я, конечно, счастлив от работы с ними, — фыркает блондин, открывая дверь, — Я переоденусь и выйду, — тыкает пальцем в грудь чужую резко, когда хирург так ловко пытается войти за ним.       — Что? Нет. Ты там потеряешься или за свои бумажки сядешь, а я хочу поскорее домой. Я отвернусь даже! — клянётся Аято убедительно, а потому спокойно проходит, смотря на недовольное лицо коллеги. Парень садится на диванчик, закидывая руки на изголовье и ногу на ногу, разглядывая беспорядок на чужом столе.       Тома достаёт из шкафа свои вещи, которые надевал, кажется, почти неделю назад, живя тут, в больнице. Он оставляет чистый халат на вешалке и расстегивает рубашку, тут же чувствуя неприятно липкий взгляд на себе. Приходится развернуться полностью, чтобы посмотреть удивлённо на Камисато, но реакции не получить никакой, кроме наглого разглядывания.       — Ты, если мне память не отшибло, говорил, что даже отвернёшься. — хмурится педиатр всё же.       — Отшибло.       — Что?       — Что? Ну, память, говорю, отшибло. Я не говорил такого, — пожимает плечами и поднимает глаза с торса на лицо всё же, — Я просто не понимаю, как ты остаёшься таким подтянутым и спортивным, если не ходишь ни в какие залы, а почти всё своё время торчишь на работе, только и всего.       — Ты отвратительный, Аято, — с измученным стоном признаётся Тома, надевая футболку, а сверху — чёрное худи. Штаны, благо, переодеть удаётся без лишних взглядов. Блондин убирает грязные рубашку и брюки в портфель, чтобы дома в стирку закинуть, и машет рукой Камисато, приглашая выйти из кабинета уже.       — Ты можешь быть в чём-то кроме больничной одежды? Вау! А ещё знаешь… — он хитро улыбается, смотря в глаза с искрой, пока педиатр ключ в замке поворачивает.       — Нет, я не хочу знать, — прерывает его Тома мягкой улыбкой и пальцем, приставленным к чужим губам, — Я хочу выйти на эту чёртову улицу и прийти к тебе домой, чтобы поскорее посмотреть на мою любимую Аяку, — он смеётся глухо и уходит вперёд раньше, чем получает реакцию только ради того, чтобы хирург не сказал ничего про эту шутку.       Самый обычный спальный район встречает самую обычную машину с не самыми обычными людьми, ведь именно их принято считать героями без масок и плащей, только вспоминают про врачей лишь тогда, когда они допускают ошибку непоправимую или спасают кого-то очень важного и известного. Парни в тишине поднимаются на восьмой этаж, где старушки постарались над комфортом максимально сильно, ведь на подоконнике стоят красивые цветы, а на стенах висят какие-то забавные картинки. Блондин подмечает чистоту и поражается тому, что семья Камисато живёт тут, среди пожилых людей, но ответ намного ближе, чем кажется, ведь в этой квартире они жили когда-то все вместе, когда родители ещё были живы. Ключ поворачивается в замочной скважине два раза, а после слышится тихий смех, стоит лишь открыть дверь:       — Тома, я так скучала! — улыбается девушка, обнимая настолько резко, что педиатр даже пошатывается назад, упираясь спиной в мужскую грудь.       — Ну-ну, Аяка, дай раздеться нам. Можешь пока поставить чайник, только аккуратно, — просит Аято, смотря с лаской и тревогой за младшую.       — Нет, моя любимая Аяка не должна заниматься таким. Ты видел её пальчики? — блондин женскую кисть в свою берёт аккуратно и протягивает ближе к чужому лицу, — Она не может своими ручками делать такую работу! — возмущается он, осторожно поглаживая нежную кожу.       — Да? Тогда, Тома, ты, как джентельмен, поставь чайник, чтобы наша принцесса не замарала свои ладошки, — Камисато не может не усмехнуться на свои же слова, — Давай-давай, кавалер.       — Эй, идите руки мыть. Чайник я сама поставлю, вы же только с работы, — Аяка в разговор встревает внезапно, оттягивая руку свою обратно, — Я жду вас на кухне, мне столько нужно вам рассказать! — она смеётся задорно и скрывается за углом, ожидая, что брат и его близкий друг совсем скоро подойдут.       Время в приятном кругу пролетает быстро. Голова не болит от постоянных разговоров совершенно, а желудок больше не скручивает от не лучшей еды, ведь девушка готовит превосходно, а ещё точно так же учится и заботится о брате. О такой семье Тома мечтал всегда: каждый поддерживает не только себя, но и остальных, и за ужином нет ни одной бутылки с алкоголем. На душе тепло от того, как Аяка делится своими студенческими буднями, а после Аято просит её взять выходной, чтобы подлечиться, но затем разговор несколько резко перескакивает на их, больничные дни. Когда же педиатр внимание обращает на время, то понимает, что домой возвращаться уже пора, ведь иначе стемнеет окончательно. Он отнекивается от того, чтобы Камисато его подвёз, ведь прогуляться от ближайшей станции метро до дома хочет сильно. На прощание даже целует Аяку в щёку назло её брату, а та лишь смеётся тихо, прося заходить почаще. У них дома есть тот самый уют, который всегда хотелось обрести.       Тома пересаживается с одной линии на другую, смотря на некогда чужие названия станций, где стоило бы сойти, чтобы поскорее в однокомнатную квартирку вернуться, а сейчас парень прекрасно может сориентироваться лишь по названиями и примерному времени. Он прикрывает глаза, вновь вспоминая о бедной во всех смыслах Асуке, которой так не повезло в этой жизни, ведь та построила ей слишком тернистый путь в самом начале. Может, её ждёт безбедное и счастливое будущее? В это хочется верить очень сильно, но что-то подсказывает блондину, что так не будет, ведь девочка будет расти в детском доме, откуда процент вышедших успешных людей очень низок. Мысли пессимистичные прерывает женский голос из динамиков с объявлением нужной станции, потому Тома вещи берёт и выходит в тишину, в ней же доходя до квартиры, что в пятнадцати минутах ходьбы.       Руки дрожат крупно, а горло пережимает из-за чего-то слишком сильно, что на глазах выступают две крупные капли, быстро стекающие по щекам краснеющим; в ушах слышится собственное сердцебиение, когда он входит в квартиру и захлопывает за собой дверь. Врач рот ладонью прикрывает, давится всхлипами и слезами разом, надеясь, что раздеться сможет, чтобы просто до душа дойти, ведь собственная ванная комната намного приятнее общей, больничной. Блондин с трудом стягивает с себя одежду, нащупывает в одном из ящиков шкафа штаны домашние и под струями воды оказывается совсем скоро, обжигая плечи случайно, ведь настраивает температуру не сразу. Действительно становится спокойнее, когда липкость и грязь с тела смываются, дышать становится легче и даже в сон начинает клонить. Тома вытирает голову тщательно, проверяет дверь входную и все выключатели, а после всё же добирается до своей кровати. Он смотрит в потолок долго, надеясь найти там ответ на каждый свой вопрос, но видит лишь белое пространство. Чистый лист. Уснуть не получается слишком долго, потому надежду на бодрое утро он теряет окончательно, думая о том, какая раскраска понравилась бы его несчастной и истощённой пациентке — Асуке Сакаи.