Записки усопших

Жизнь красками переполняет мольберт, красными, кровяными клубнями закрашивая все участки неперекрытого небесноголубого заката. Клубни колонии собственные воссоздают, сгущаясь, образовывая тучи чёрные-чёрные, как ворон трехглавый на монете, что одиноко скатывается по дороге в очередную лужу. Ливень начинается резко, никого не предупреждая, заставляя всех домой спешить, лишь бы не промокнуть и не намочить манту после векового страдания на страницах книги какого-то неизвестного французского автора, что очень любит подписываться как Вальмик. Книга плывёт по той самой луже, в которой монета небольшая потонула. Она и не думает уходить на дно, продолжая свой путь, пока не тонет под весом чёрного, поношенного ботинка. Паренёк несётся по улицам города, ни одной лужи не пропуская, по дороге глазами в каждую табличку вглядываясь, жмурясь, чтобы рассмотреть хоть что-то. Перед глазами лишь пелена белая да собственное желание исчезнуть. Сердце бьётся бешено и неимоверно, отбивая мелодию какую-то популярную на западе. Паренёк по сторонам глазеет в поисках переулков тёмных. Там безопасней, намного безопасней, чем здесь, по середине этого мерзкого армагеддона. Он маску на лице чуть выше поднимает, когда со взглядом незнакомца сталкивается, что в стену его впечатывает, душу шпажками для канапе распарывая и все жизненнонеобходимые химикаты и яды доставая, заменяя их слабостью, гадкостью и мерзостью, что итак тело паренька худощавого пронизывают. Он за угол пролетает, по стене на землю опадая, отчаяние и панику в коленях пряча. Плечи трясутся слишком быстро, скачки с давлением устраивая, а спина мокнет, пока по ней капли с крыш скатываются, образовывая целый комплекс бассейна, где-то в области пояса парня, в котором могут лишь дельфины-аристократы плавать и всеобщие заговоры против платных пакетов в гипермаркетах устраивать. — Хей, — слышится откуда-то со стороны, заставляя парнишку сильнее в стену вжаться. — Ты слышишь меня? — он осторожно голову поднимает, перед собой замечая макушку пшеничную, что закрывает половину лица. — Чего расселся здесь? А паренёк лишь глаза раскрывает и ртом, как рыбка, хлопает, молитвы святым бумажным нитям безрассудства читая. Он на ноги осторожно поднимается и в сторону по стене двигается, заметив, что незнакомец слишком близко. — Чудак, все ясно, — вздыхает незнакомец, разворачивать. — Сюда скоро хрен один придёт, тебе лучше скрыться до его прихода, он не любит незнакомцев в этой местности, — и уходит в противоположную сторону, лужи перепрыгивая. — Стой! — неожиданно для себя подаёт голос парнишка. — Кто ты? — незнакомец лишь смеётся, на месте разворачиваясь. Несколько шагов, и он вновь стоит напротив парнишки, в глаза заглядывая, пытаясь зрачки сжечь тёмные, страхом наполненные. — Называй меня своим ночным кошмаром, — и вновь смехом заливается. — Тебе не нужно знать, как меня зовут, мы все равно больше не встретимся. Теперь я вынужден тебя покинуть. — Но почему?! — парнишка неожиданно для себя за рукав незнакомца хватает. — Почему мы больше не увидимся? — шепотом произносит он, взгляд с мужчины не желая переводить. Дыхание сбитое полностью останавливает собственную работу, заставляя его кашлем раздаться по темной, переулочной тишине, пока незнакомец руку вырывает собственную. — НЕ ПРИ КО САЙ СЯ КО Мне! — гневно произносит он, пальцем в грудь ткнув, сердце шипами скручивая, эффект ореола в душу вписывая, как самый желанный подарок на день рождения. — Если ты ещё раз меня тронешь, я... — мужчина останавливает свою реплику, за горло хватаясь, так же кашлем раздаваясь. Парнишка лишь наблюдает, как трусливый зайка сжавшись, как по руке мужчины струйки крови томной, испорченной жизнью, текут. Он спину замечает сжавшуюся, которую бы выпрямить утюгом и клеем быстротечным. — Ты меня понял!? — прокашлившись, спрашивает гневно тот, в ответ тишину не ожидая услышать. Он взгляд тёмный на губах покусанных собственных ловит и ухмыляется мерзко, рукой кровь по щеке размазывая, как любимую краску по домашнему одинокому холсту. — Ладно, чудик, я ухожу, — он развернуться пытается, но его рукав снова в пальцах грязных оказывается, заставляя глаза огнём тёмных китайских драконов вспыхнуть. Но парень ещё наглее оказывается, шах и мат мужчине устраивая. Тонкая, исхудавшая талия скукоживается под пальцами цепкими, пока в его грудь голова врезается, слезы по пальто размазывая. Мужчина же лишь успевает руку ко рту прижать, очередной приступ кашля сдерживая. — Такой хороший... — шепчет куда-то парнишка, слезы маленьким кулачком вытирая, второй же рукой уверено талию мужчины сжимая, чтобы тот не выбрался. — Такой ужасный... Такой ненужный... Такой невероятный...Такой желанный... — продолжает шептать паренёк, пока мужчина в двое скручивается после каждого его слова, перед глазами пробегают все картины Шишкина, а в голове стихи Тютчева: "О как убийственно мы любим...". — Прекрасный, прекрасный, прекрасный... — как в бреду повторяет подросток, мужчину сильнее сжимая, пока тот задыхается, как от тысячной затяжки табаком. — Отпусти... — в ответ лишь шепчет он, спину парнишки поглаживая. — Последний раз повторяю, по-хорошему... — мужчина на колени вместе с парнем падает, их в кровь разбивая. — Ужасный, ужасный, ужасный... — так же в бреду шепчет мужчина. — Ужасно... Прекрасный... — шепчет он куда-то в губы, прирывая его болезненный вскрик. Нож в живот втыкается резко и неожиданно для обоих. Парнишка в руках мужчины опадает, последние вздохи куда-то в шею его пряча, как в старые добрые, пока по его животу кровь стекает, море разочарований образуя, самое недооценённое море в мире. Мужчина же нож рядом с телом парнишки кидает, на ноги вставая. Перед глазами лишь улыбка, что так с лица и не слезает, играясь, жизненные соки из него выпивая, как вампир, как пиявка... — Придурок... — шепчет он, смеясь от глупости этого малого. — Я же говорил, что нужно уходить, этот хрен не любит незнакомцев... Особенно таких... — он разворачивается, хромая в сторону выхода из этого чертового переулка, что все испортил, раскромсал и убил. Мужчина лишь за угол зайти успевает, на землю опадая, последние глотки воздуха хватая, пока перед глазами лишь улыбка идиотская, что психику хуже маньяков всяких портит, заставляя в салочки со смертью играться. Её бы в тетрадь смерти записать как "Самая милая улыбка", но там лишь его собственное имя записано, как "Чудовище", ведь ещё давно ему сказали:

"Любовь тебя и погубит"...