Солнце новой жизни

Проснувшись, Мори впервые за долгое время ощутил себя отлично выспавшимся человеком, которому, ко всему прочему, никуда не нужно. С минуту он вертелся, потягиваясь на мягкой кровати, а потом сел, попутно ероша рукой и без того растрёпанные волосы. Невзначай пробегая глазами по комнате, он наконец застопорился, уткнувшись взглядом в картину с изображением идиллии традиционного японского сада. В его каморке это живописное полотно было такой же небылицей, как и удобная широкая кровать, добротные плотные шторы... Огай совершенно не помнил, как здесь оказался и почему чувствует себя настолько хорошо как в физическом, так и в душевном плане. Вчерашний вечер совершенно выпал из головы. Кажется, он собирался пойти за продуктами, а дальше... Нда, провалов в памяти ему ещё не хватало. Немного подумав, он встал с кровати, опустив ноги в любезно стоявшие рядом тапочки, и повторно осмотрел комнату. На тумбочке обнаружилась записка, почти весь листок был заполнен правильным почерком, очень напоминавшим манеру Фукудзавы: "Доброе утро, надеюсь, ты хорошо выспался. Прости, что не смог остаться, сегодня на работе запланировано очень важное мероприятие, вернусь домой в 7. Завтрак и обед в холодильнике, если хочешь, можешь приготовить что-то другое сам. Будь как дома. Если что-то понадобится, случится или просто захочешь поговорить, то звони/пиши (номер телефона новый: 027-543-3955). Я очень рад нашей встрече, люблю тебя." На последних словах ровный почерк дрогнул, словно составитель письма замешкался, видимо не часто ему приходилось признаваться кому-то в чувствах. Мори внимательнее вгляделся в иероглифы и убедился, что на девяносто девять процентов они принадлежат руке Фукудзавы. Что вчера было? Он его нашёл? Как? Где? Проще всего было позвонить и спросить, но казаться склеротиком совсем не хотелось. Огай попытался идти от обратного: представил Юкичи, настолько явно, насколько позволяло воображение. Первыми в памяти всплыли подробности их старых встреч, сначала в лучшие, а потом и в худшие времена… и внезапно что-то ранее незнакомое: серые глаза горели лучами закатного солнца, одежда непривычная, разговор о каком-то проклятии, жуткий холод... Да, вероятно это было вчера, но что до? Он опёрся о стену, погружаясь в воспоминания. Разговор с Юкичи получилось восстановить почти до мельчайших подробностей, но предшествующие ему события всё так же оставались чёрным пятном, хотя, важно ли… Мысль закончить не получилось – живот заурчал, жалобно прося заполнить себя хоть чем-нибудь, и Огай, вспоминая своё довольно пренебрежительное отношение к еде в последнее время, предпочёл его не игнорировать. Выйдя из комнаты, он попал в светлую гостиную, совмещённую с кухней. Эта квартира существенно отличалась от старой: в целом она была более европеизированная, но сам факт того, что в ней жил Фукудзава, накладывал на неё какой-то незримый отпечаток традиционной культуры. Из знакомых вещей в глаза бросился неизменный бонсай, который по возрасту, кажется, опережал большинство членов агентства. Завтрак, как и обещалось, нашёлся в холодильнике и состоял из яичного омлета с рисом и овощами. Довольно простое, но вкусное блюдо было съедено Огаем с величайшим аппетитом, которого не наблюдалось в последнее время, даже когда он заходил в рестораны. Как ни посмотри – приятная перемена. Кажется, ему действительно снова захотелось жить, наслаждаться мелочами. Лёгкая улыбка от осознания этого факта не сходила с губ, пока он более детально знакомился с квартирой: прогулялся до прихожей, заглянул в ванную, изучил содержимое некоторых шкафов, в том числе книжного, более внимательно осмотрел холодильник, найдя на верхней полке картонную коробочку с пирожными. Интересно, с каких пор Фукудзава такие ест? Хотя, какая разница, в любом случае сегодня они до его возвращения точно не доживут. Единственным местом, которое Мори осмотрел мельком, был кабинет, мастерская или нечто вроде того, точную функцию на взгляд было трудно определить, но вторгаться в эту комнату без хозяина почему-то показалось неправильным. Под конец обхода, возвращаясь к пирожным и свежесваренному кофе, Огай вывел следующую характеристику: просторная для одного, возможно самую малость тесная для двоих, в достаточной степени функциональная и очень уютная квартира. Закончив с завтраком, и не зная, чем себя занять, он уселся на диване с книгой «Основы кардиологии», чудом затесавшейся в книжном шкафу. После того, как он оставил медицинскую практику и стал главой мафии, его почему-то невероятно успокаивало чтение банальных книг по медицине из разряда «основы чего-то там». Возможно потому, что это возвращало в студенческие годы, когда всё вокруг казалось простым и очевидным, а может и без причины, кто знает. Время летело незаметно, и, обнаружив в какой-то момент после обеда на часах шесть, Мори решил принять душ, мало ли чем они займутся, когда Фукудзава вернётся. Хотя… им надо было слишком много обсудить, до постели вряд ли дойдёт, а вот душ в любом случае никогда не повредит. Полотенце нашлось в узком угловом шкафу, чёрная шёлковая юката улетела на стиралку, оставалось только забраться в ванную, но глаза предательски зацепились за изображение в зеркале. После того, как прошло первоначальное отторжение собственной внешности, он перестал чураться зеркал, просто не обращал внимания - разглядывать в них ему было нечего. А сейчас… сейчас, встретив Фукудзаву, его разум попытался вытеснить всё отрицательное, что случилось в последнее время. Если подумать, проснувшись, он плохо помнил не только вечер прошлого дня. Все два года, на которых он был так зациклен до этого, ощущались как в тумане. Казалось, буквально пару недель назад он сидел в верхних кабинетах мафии, потом очередная заварушка с иностранными эсперами, и вот теперь привычная жизнь снова налаживается… Всё было не так, и человек напротив, смотревший прямо в глаза и повторявший за Мори каждое движение, был неопровержимым тому доказательством. Огай подошёл ближе, вглядываясь внимательнее. После кратковременного обмана разума каждая черта собственного тела, каждая новая морщина, каждый рубец от шрама воспринимались невероятно болезненно. Смотря на себя сейчас, он наконец вспомнил вчерашний вечер, вспомнил грубые голоса, выплёвывавшие гадости, с особой остротой и в красках вспомнил заключение. С освобождения он ни разу не осматривал своё тело целиком и лишь сейчас, вертясь в разные стороны, оценил общую комплекцию: чрезмерно выпирающие рёбра, впалый живот, сутулость… Повернувшись спиной, Мори не смог обойти стороной костлявую задницу – о чём он вообще думал перед походом в душ... Кто захочет такое тело? Уж точно не Юкичи, привыкший к прежней изящной грации и плавным изгибам Огая. Чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось отвращение, его почти тошнило. Мори резко отвернулся, сделал несколько медленных и глубоких вдохов. Ничего, это временно, несколько месяцев с сегодняшним аппетитом и жаждой жизни - он придёт в норму, шрамы глупость - они даже не так плохо смотрятся, а суставы… у кого-то в сорок пять они и по естественным причинам болят... Да, это нормально, всё нормально... Понемногу он успокоился, опираясь руками на стиральную машинку, стараясь ровно и глубоко дышать. Сам собой в голове всплыл Фукудзава с его поцелуями и объятьями - даже таким его любят, разве этого не достаточно? Мысли ушли в другое русло: Интересно, как Фукудзава пережил последние два года? Какая у него теперь работа? Общается ли он с членами агентства? Хотя, почему нет: если они переждали первоначальные беспорядки, то проблем с трибуналом у большинства не должно было быть, как минимум на казнь претендовали только Юкичи, Йосано и Кёкка с Дазаем, но информация о первых, вероятно, была удалена (старое правительство, видя шаткость своего положения, подчистило историю работавших на них эсперов), в случае Кёкки имелись особые обстоятельства использования способности, а Дазай… будем честны, этот чёрт способен на ухищрения похуже самого Мори. Может они даже снова организовали детективное агентство, только обычное. Да и большинство старых знакомых Фукудзавы наверное живы… Воображение нарисовало привычного спокойного Юкичи в окружении близких ему людей, напротив стоял Огай, изменившийся почти до неузнаваемости, весь нервный, не знающий ни единой души, к которой можно обратиться, отрубленный от прошлого, не заинтересованный в будущем. В комнате резко стало ужасно душно, он закашлялся, казалось, будто лёгкие забиты чем-то тягучим и чёрным. В глазах потемнело. Мазут, выбравшись наконец из кошмаров, обволакивал его с ног до головы. Сердце стучало как бешеное. От недавнего успокоения не осталось и следа. Ноги подкосились, и он медленно сполз по стене на пол, чтобы не упасть. Мысли, беспорядочные и обрывистые, сменяли друг друга, каждая хуже предыдущей: одинокий       ничего не добился       убогий бесполезный       к чему ты стремился? жалок       старая кляча       всё бессмысленно Чего ты хочешь? Ничего, ты не способен даже чего-то хотеть Ты мёртв, ты сломан, ты не пережил какие-то два года Ничтожество Как ты можешь быть кому-то нужен, если самому себе противен? Тонкие пальцы расплывались перед глазами. Отвратительно. Он судорожно сжал их, впиваясь ногтями в ладони, пронзая до крови, но от её вида стало только хуже. Суставы заныли, словно его тянули на дыбе, и совсем близко невероятно реальный раздался голос сержанта, приставленного к нему в лагере: - Ты действительно думаешь, что сможешь просто перетерпеть и как ни в чём не бывало выйти? Думаешь, у нас связаны руки, чтобы всерьёз навредить тебе? - он разразился низким хохотом, который больше подходил Санте из рекламы колы, и именно из-за несоответствия производил большее впечатление, - Поверь мне, однажды наступит день, когда меня не будет рядом, не будет заключения, не будет боли, ты сам захочешь сдохнуть. Да, именно этого сейчас хотелось, исчезнуть, прекратить всё. Он ненавидел мир вокруг, ненавидел Фукудзаву, а более всего ненавидел себя. Так будет лучше, им обоим будет лучше, без него изначально было бы лучше… Голова закружилась сильнее, перед глазами потемнело окончательно, неописуемый страх, сковывавший тело и разум, захлопнул свои стальные кандалы, не позволяя сделать вдох. Ещё какое-то время Огай лежал на холодном кафельном полу, скрутившись в позу эмбриона, задыхаясь и лихорадочно дрожа всем телом, пока, наконец, не потерял сознание.