Не смотрите вниз

В первый день Юнги просыпается от землетрясения. Вытаскивает тревогу изо сна в реальность: картинки привычного кошмара бьются, перемешиваются, сливаются с ходящим ходуном потолком и с кем-то, зовущим его по имени. Хосоком. Так, понял. Землетрясение отменяется, его просто будят. Но в системе координат Юнги это даже хуже. Какого вообще черта, почему, какой еще начальник за дверью, ему ж никто не начальник? Так, понял снова. Чимин. Чтоб его, как обычно, точно, вчера же. Твою мааать. Щас бы ломануться в подвал и отмотать назад пару суток, чтобы в операцию Тэхёна не ввязываться, но это опять телодвижения совершать, опять через девятое марта проходить… К черту. ― Твой рабочий день начался семь минут назад, ― выдаёт ему недоначальник, весь такой бесяще-свежий, когда Юнги удается вытащить своё сопротивляющееся тело из комнаты. ― Мы все раньше десяти не раздупляемся, зачем в такую всрань подниматься? ― выдавливает из себя еще охрипшим голосом. ― Сейчас и покажу. Врубай голову, если умеешь, и запоминай обязанности. И Чимина к черту. Как обычно. Ровно с этого момента начинается процесс охуевания. Ощущение, что Чимин специально придумывает никому не нужные задачи, чисто так, поиздеваться и насладиться властью. Кого вообще волнует пыль на верхних полках, куда без шатающейся табуретки не достать? Можно было забить и поспать еще полчаса. Можно было, как обычно, обойтись пятиминутным омлетом, но нет, Чимину разнообразить меню приспичило, ему подавай керан мари. Это война. То есть давно уже, но нет, Юнги не капитулировал. Он просто на две недели сдался в плен для вида, чтобы собрать разведданные о противнике, а как только выйдет срок… Тогда и оторвётся, ох он поквитается. К примеру за то, что после завтрака Чимин заставляет его копаться в мусорке. Блядь. Юнги, видите ли, выкинул недоеденное, а им надо идти погодите, погодите, стоп. Что? На улицу кормить ребенка. Котёнка. И это всё, это любовь с первого взгляда. Чимин что-то там лепечет про беднягу, которая прибилась на днях, вон какая худая, а в дом её не забрать, потому что мало ли мебель испортит, но Юнги нас-рать. Всё, что он слышит ― довольное кошачье чавканье и собственные крики умиления внутри. Если бы раньше знал, что тут такое ― не повёлся бы на тэхёново «ты всё равно от безделья подыхаешь, соглашайся». Нет, Юнги нужно круглосуточно чесать одно чудо между ушами, он очень занят. Настолько, что не обращает внимания на чужое полное удивления лицо. ― И как тебя звать, моя прелесть? ― воркует он, пока белый комок примятой шерсти крутится под ладонью и урчит. ― Это Солли, ― доносится из-за спины какое-то вяканье. ― Ну я так зову, сокращенно от Сольтан. Юнги аж оборачивается, Чимин же не… ― Серьезно? Ты назвал котенка Сахарком? Бляяя. ― Не ругайся при детях! И правда, бес попутал. Тогда про себя: что за нахуй? Совпадение? Не думает, Юнги не думает, но на лице Чимина ни намека на издевку или коварный план, тем более и неоткуда ему быть в курсе, если только Хосок не проболтался. Окей, убийство отменяется. К концу дня Юнги, естественно, об этом уже сожалеет. Потому что перерывы на трехразовое детское питание ― единственная отдушина, всё остальное ― еле контролируемое желание придушить Чимина подушкой во сне. Или даже при всех. Стоит Юнги упасть на горизонтальную поверхность и попытаться отдать душу какому-нибудь из богов, как тут же появляется босс-молокосос с ехидной улыбочкой и очередным бредовым поручением. Кульминацией становится обход всего дома после отбоя. Чимин говорит, что проверить надо, все ли вещи на своих местах, а если нет, то вернуть, как было. Чимин говорит, что правило дома номер два. Чимин говорит, что нет, он не в конец конченый, в ответ на прямой вопрос. Да как нет, если у него реально каждая стена в блокноте зарисована?! С подробным расположением всех ваз, пересчитанными подушками, даже список кружек на второй полке есть слева направо: красная, с лилиями, две белых, белая, но пузатая, промежуток в две кружки, голубая в горох. Пиздец. Юнги давно понял, что тот не в себе, но чтобы настолько… А это всего один день из четырнадцати. А сдаваться нельзя. С этой мыслью и давно забытой усталостью во всем теле он блаженно вырубается, едва коснувшись подушки: впервые за долгое время. А на второй день всё повторяется. Землетрясение, Чимин за дверью и ненависть, в отличие от Юнги уже проснувшаяся. ― Да как я тебе без будильника встану вовремя? ― возмущается он в ответ на возмущения, видите ли опять проспал их невъебенно важный план на день, слуги себе такого не позволяют. Они не позволяют себе выливать кипящее масло другим за шиворот, вот что. Это единственное, с чем Юнги готов совладать. ― Как все нормальные люди встают, ― отвечают ему опять бесяще-бодро. ― С солнцем, улыбкой и зарядом прекрасного настроения на день. ― Я по-твоему похож на долбаного жаворонка? ― Похож на маленького сонного гомика, ― ржет Чимин и еле уворачивается от удара лопаткой по лбу. Расписание повторяется в точности, за исключением протирания верхних полок. На замену им приходят бесконечные кружки чая с какой-то адовой смесью, которые нужно таскать Намджуну в комнату, потому что простыл. Еще вчера, но сутки умудрялся не подавать вида, и хрен знает, сколько бы продолжал, если б Джин не сдал с потрохами. И это партийное задание ― пока что единственное, к чему нет ни единого вопроса. На третий день Намджуну лучше, Юнги ― хуже: до ночи Золушкой возится с рассыпавшимся повсюду рисом и вырубается на диване в гостиной, поэтому на четвертый землетрясение ему устраивает уже Чимин. ― Ну хоть у Хосока утро задалось, ― ворчит он чуть позже и ищет хоть какие-то плюсы, чтобы не думать о затекшей шее. ― И вообще, тебе обязательно стучаться каждый раз и его будить? Мне пофиг, кто из вас меня распихает. ― Просто не хочу увидеть то, чего не хочу видеть, ― отмахивается Чимин. ― Господи боже мой, ты же не к Тэ с Чонгуком вламываться собрался, ― Юнги закатывает глаза и продолжает выковыривать картофельные глазки. ― Успокойся, не на что там будет смотреть. На пятый день оказывается, что будет на что. ― Съебал! Нахуй! В рассвет! ― орет он и натягивает обратно одеяло под чужую истерику. ― Ахахаха да было бы, на что, ахаха, нет я не могу, у тебя рожа… ― Да харе ржать, въебу щас! А бессмертная тварь только заливается еще громче. ― Ну давай, вперед, ― чуть не валится с ног Чимин и отгребает от запущенной в него подушки и пары матерных. ― Жду внизу, удачи побегать со стояком, ― подмигивает он и улепетывает, унося за собой смех, от которого стены звенят еще пару минут. Да, всё верно, на пятый день вместе с ними просыпается весь дом. А на шестой Чимин просыпает сам. Всего на сорок минут, но это целые сорок минут! Видимо, накопилось. Они и так сдвинули подъем на час, потому что вдвоем управляются быстрее, но черт возьми! С Чимином такого не бывает: у него идеальные внутренние часы, легкая паника и совсем не легкое офигевание, когда не находит Юнги в комнате. Зато находит почти готовый завтрак и самостоятельно вставшего слугу за заваркой чая. ― Смотрю, из меня прекрасный дрессировщик, ― Чимин еле сдерживает довольную улыбку и блаженно потягивается. ― Пойду что ли минутку досплю у Хоби под крылышком, раз свободно, с ним так валяться приятно, прямо… ― Если уведешь у меня Хосока, то уведу у тебя невесту, ― перебивает его Юнги совершенно спокойным тоном. ― Бойся, Пак, бойся. Пак не боится. ― Как будто она может тебя заинтересовать, ― фыркает он без задней мысли. ― А с чего взял, что нет? Юнги многозначительно ведет бровью, и вот теперь Чимин с какого-то боится. Да, он понял, о чем речь, и нет, он же не будет думать о таком всерьез? Не будет. Не будет? Что за бред, Наён увести, тоже мне… Но если рассмотреть хотя бы по приколу, то во-первых, когда заглядывается она на других мужчин, то всегда в шутку, во-вторых, у них всё уже решено, в-третьих, да что у Юнги может быть такого, чего у Чимина нет? Ни крутой работы, ни нормального характера, ни стольких лет вместе за плечами. Из этой битвы Чимин бы точно вышел победителем, без вариантов. И вообще, он тоже умеет вкусно чай заваривать, тоже красавчик и тоже легко ставит на место тех, кто его или его близких донимает. Идеальная партия для идеальной девушки, удачи вам поспорить. ― Слушай, давай дежурство устроим, ― неожиданно предлагает Юнги после обеда. ― Подъем на тебе, вечер на мне, сможешь ложиться раньше, я смогу не проклинать тебя хотя бы утром, все в выигрыше. Пиздец неожиданно. Неожиданно, но они и правда это делают. Кормление Солли и родительские права Юнги первым делом оформляет на себя, официально: у Чимина теперь таблица «немирный договор», где его колонка с обязанностями совершенно случайно оказывается сильно короче. Он не впервые такое проворачивает. Но, кажется, это впервые, когда они вообще о чем-либо договариваются. На седьмой день Юнги откровенно заебался. Его интересует только одно: почему он здесь? Почему он? Почему? ― Потому что проклят, ― доносится ответ сквозь дебри головной боли. Не поспоришь. ― Но почему это не мог быть хотя бы Намджун? ― стонет он, роняя голову на столешницу. ― У него судебный запрет приближаться к плите ближе, чем на пять метров, ― напоминает Чимин. ― Резонно. Хосок? ― Сам запретил его будить. ― Тогда мелочь? ― От них тоже бардака больше, чем пользы, ― хмыкает Чимин. ― И хватит их так называть! Мы с Тэхеном так-то ровесники. Юнги что-то давно не охуевал, подходящее время вспомнить, каково это. ― Кто вы? Я думал, он младше Чонгука, а тот еле тянет на семнадцать. ― То есть и мне семнадцать, ― Чимин упирает руки в бока. ― Ты скорее на их троюродного дядю смахиваешь. ― То есть выгляжу на сорок. Юнги что-то давно не закатывал глаза, подходящее время вспомнить, где им самое место. ― Давай, скажи это, ― вдруг растягивается в коварной улыбке Чимин. ― Скажи, что я выгляжу, как боженька! И устраивает спектакль одного актера с какими-то дебильными эгьё, откидыванием волос и кручением вокруг своей оси, от которого чуть не укачало. Пиздец, у Джина нахватался? Только Юнги решил, что окей, Чимину и правда стоит отдать должное за взятый на себя контроль над всем дерьмом, как тому снова стало семнадцать. ― Выглядишь, как шаблонная девка, которая выпрашивает комплимент, ― в итоге говорит он, чтобы остановить шоу. ― И напрашивается на хук справа, хоть женщин и не бью. Чимин бесится, Чимин снова бесит, снова всё в порядке. Неделя. Уже целая неделя прошла, Юнги ее вытерпел ― и следующую же сможет перетерпеть, да? Да. И она проходит на удивление незаметно. Они заказывают у Намджуна молотый кофе, потому что от растворимого обоих уже тошнит, срутся от силы пару раз за день и убирают из своего лексикона слова «слуга», «заебал» и «в край конченый». Если спор — то достают из ножен камень-ножницы-бумагу. Если следом спор, кто смухлевал — то достают друг друга, но недолго. Поэтому когда на четырнадцатый день Чимин заговаривает про конец исправительных работ, то Юнги даже не сразу понимает, о чем речь. ― Да продолжу я тебе помогать, ― отмахивается он, и это слышат все, но только Чимин не верит своим ушам и не понимает, просто не понимает, как реагировать. ― Мне нравится рутина, это отвлекает, ― добавляет Юнги и отскребает от куриной косточки остатки для Солли. Тэхён с Чонгуком между собой хихикают, что Чимин всё еще ничего не понял, а вот Юнги походу догадывается. Джин смотрит пристально, потому что тоже догадывается, но немного о другом. Хосок хотел бы радоваться, что его когда-то мечта о Чеджудо стала на километр ближе к реальности, но выходит не очень. Намджун выходит во двор вслед за Юнги, потому что тоже вступил в фанклуб Солли. А Чимин старается напомнить себе, что стоит искать подвох. Но еще за две недели так и не не находит. И в итоге зачеркивает «не» в их «немирном договоре». *** Когда-то у Хосока были дорамы. Еще недавно с ними были неразлучны, а теперь зависать вечерами в гостиной он себе не позволяет. В новой комнате тоже телевизор есть с теми же самыми каналами, но из всех доступных он выбирает какую-то передачу о лесах Амазонки, включает фоном и под озвучку собственных мыслей пялится в экран. Если бы не внезапно открывшаяся дверь ― так бы и заснул под нее. Но нет. ― Ой, ― застывает Тэхён в проеме. ― Я думал, тут свободно. ― Как видишь нет, но заходи, ― Хосок машет ему рукой, приглашая внутрь, и хмурится. ― Ты чего такой, что-то случилось? Точно да, потому что у Тэ есть три стандартных лица: хохочущее для по его мнению смешных ситуаций, зловещее для зреющих планов, как такую ситуацию устроить, и сосредоточенное на делах для разнообразия. А это, лицо хмурой тучки, Хосок видел всего пару раз и сейчас видеть не рад. ― Садись и выкладывай, ― стучит он рядом с собой по одеялу, и хмурая тучка приземляется на кровать, по-турецки складывая ноги. ― Гук сказал, что нам стоит съехаться, как домой вернемся, а я просто… Ну что такого, что не хочу? И что, что и так второй месяц вместе живем, блин, он не понимает, это другое! Тут у нас выхода нет, мы все в заложниках, то есть само собой я рад, что нас вместе в приключения затянуло, но это дру-го-е. Тэхён размахивает руками, а Хосоку всё меньше нравится то, что он видит. ― И ты сбежал, ― озвучивает он факт. ― А как еще? Мы часто ругаемся, но не про серьезное, а тут он серьезно. Блин, он иногда как посмотрит, знаешь, как будто мир вокруг меня крутится, и меня всего размазывает в такие моменты, но не всего, часть меня каждый раз пугается. Понимаешь, он же серьезно, он еще говорит всякое про однажды мы то, когда-нибудь это… Как будто мы навсегда решили быть вместе, а я такого не решал! Так же не бывает, что за бред. ― Вообще-то бывает. Эй, ты что, дорамы никогда не смотрел? ― пытается пошутить Хосок, но не срабатывает. ― Ну ты чего, тише, почему нет, если он любит тебя, ты ― его… ― Всё не так, ― обрывает его Тэхён. ― Всмысле? Ты же его любишь. ― Я люблю его любовь. Не начинай даже, знаю, что эгоистично, знаю, что по-детски. Но это то, как чувствую. Не хочу называть это дурацкими словами, которыми люди направо и налево кидаются, и он вообще-то тоже не называет, нам просто хорошо так, как есть. Зачем что-то менять? Хосок это уже слышал, да, но все равно не может согласиться. По этим двоим же всё видно: по взглядам через всю комнату, по тянущимся друг к другу рукам, когда рядом оказываются, по заботе и вниманию. Тэхён не из тех людей, кто со всеми себя так ведет, лишь бы понравиться. Он не носит тётины пирожки маркетологам, потому что видит в тех первородное зло. Он не лебезит перед большими боссами, когда все вокруг при их появлении чуть ли не в пол кланяются. Но он печется о Чонгуке, как ни о ком другом. ― Вам стоит помириться, ― Хосок в этом уверен даже больше, чем в чувствах Тэ. ― Сегодня ладно, можешь остаться здесь, но завтра обещай мне! И всё у вас будет хорошо, я уверен. ― Спасибо, ― бубнит Тэхён, замолкает на время и, кажется, для себя что-то решает. ― Тогда ночую с тобой, двигайся, ― начинает он возиться, но замирает, ― так, секунду, погоди-погоди, а ты почему здесь? Внимательный засранец. ― Я тут вторую неделю живу, ― признается Хосок и жмет плечами. ― Да забей, это долгая история. ― Эээ нет, не отмажешься. Ничего не знаю, твоя очередь выкладывать, колись. Хосоку не особо хотелось трепаться, но вроде как и молчать достало тоже. А тут слушатель сам в руки пришел, да еще и единственный, с кем в этом доме таким можно поделиться. ― Юнги сказал оставить его в покое, вот я и переехал. Челюсть Тэхёна отвисает. ― Что сказал? ― не верит он. ― Прямо так и сказал? ― Прямо так. Он начал возвращаться постоянно заполночь, то есть еще позже, чем обычно, ну я и спросил однажды, что происходит, где был. А он такой: «Хотел побыть один». Ну и пожалуйста, я услышал, дважды повторять не надо. ― Ты меня извини, но ты дурак или как? Тут уже челюсть Хосока отвисает. ― Тебе и в голову не приходило да, что дело может быть не в тебе? ― продолжает Тэхён. ― А в ком еще? Ладно, я мог понять, когда он совсем жуткий мрачный был, такое и раньше устраивал, но щас-то? Сам видишь, что в последнее время огрызаться перестал, улыбается хотя бы иногда и всякое такое, а вместо меня всё равно хочет побыть один. Вот как это можно понять не так? ― Людям иногда надо побыть на свободе, ― аккуратно начинает Тэхён, ― типа вот как мне щас. ― Я ему свободу и даю. На здоровье. Хосок расстроен, немного зол и правда не понимает. Он бы никогда так не поступил: если хочешь быть с человеком, то как можно хотеть быть без этого человека? Юнги может других игнорировать, может от них отгораживаться, от неважных для него людей, но своего вообще-то парня должен важным считать. Но он нет, не считает, Хосок нет, не важен. ― Так и что, он ни разу не спрашивал, какого черта происходит? ― Тэхён наклоняет голову и смотрит как-то странно. ― Спрашивал конечно, ― фыркает Хосок. ― Я сразу отмазался типа классно же, что у нас могут быть свои комнаты: его не будет раздражать мой бардак, ему будет, где одному побыть, и знаешь что? Вместо благодарности он и дальше издевается. Подходит типа всё ли норм, и как я. ― Дай угадаю: ты говоришь, что лучше всех. ― Ну да, не нюни же разводить. Да ему и ок, ― Хосок подтягивает к себе ноги и покрепче кутается в одеяло. Ему некомфортно разговаривать, но остановиться не может. ― Просто понимаешь, вот ты любишь любовь Чонгука, а Юнги мою не любит, я же вижу. Не знаю… Это тяжело и я хз, зачем такое терплю. ― Хоби, ты и правда дурак, ― говорят ему с улыбкой, и во второй раз это все еще обидно. ― Давай так: я завтра говорю с Гуки, а ты ― с Юнги, договорились? Обидно, снова, но таким уверенным тоном, что всё-таки заставляет задуматься. У Тэ чуйка на людей и зачастую дельные советы, черт знает откуда берущиеся. Да и если Хосок со стороны видит то, что самому Тэхёну не очевидно, то, может быть, и в его драме поможет сторонний наблюдатель. Тем более от одного разговора еще никто не умирал. Так что: ― Договорились. *** Джин больше не знает, что делать. У него кончились варианты. Пытался понять кто, зачем и как, но ни одного стройного объяснения не рождалось, а те, что хотя бы похожи на правду, не прошли проверку фактами. Строил теории, что еще со временем могло произойти, но ничего из того, что знал о принципах работы подвала, их не подтверждало. Изучил все документы в кабинете отца: если тот и мог секретную информацию хранить, то логично, что именно здесь. Ничего. Полтора месяца поисков, чертовы полтора месяца поиска зацепок, и бестолку. А ему бы хотя бы одну, одну единственную. У него появилась надежда, что вот она, долгожданная, когда вечером после дня рождения Чимин вломился к нему и принес своё «я всё понял про Юнги». Что он тот, кого они ищут, и что Джин, видимо, тоже видел его в тот вечер, поэтому и просил присматривать. Но Джин не видел. И когда разобрался в ситуации, то надежду потерял. У него было два варианта, что делать со свежепоступившей информацией. Первый: поверить Хосоку и пропустить мимо ушей, если тому и правда показалось. Не в первый раз такое происходит, тех же привидений взять, и Джин уверен, что не в последний. А второй: поверить Чимину. И вот тут уже развилка в еще две стороны. Вариант второй версия один: Юнги и правда их искомое зло. Но каким бы простым это ни было ответом, вероятность, что тот играет, минимальна. Джин тоже смотрел всё это время, как не спускают глаз с главного подозреваемого: выискивал лишний взгляд, неверный шаг, подвох хотя бы в едином слове и… Ничего. Чимин последний месяц только и делал, что пытался свою теорию подтвердить и… Тоже ничего. Ни-сука-че-го. Хотя как сказать, есть кое-что, но к их делу не относится. Вариант второй версия два: это был тот Юнги, который сейчас с ними в доме. Хосок видел его сразу после отключения света, а в том временном промежутке еще было по две версии каждого из них: те шестинедельной давности, что вот-вот спустятся в подвал, и те, кем все они станут через пять с половиной месяцев. Тогда Юнги ― просто тот, кто однажды напортачит с первым правилом Чимина, а не их искомое зло. По крайней мере пока что. Тем более про тёмные волосы шла речь, за это время как раз отрастут и вернутся к натуральному цвету. У самого Джина вон тоже по корням всё видно: иногда даже просыпается в холодном поту с мыслями, что а вдруг всё показалось, мчится к зеркалу ― и нет, чертовы отросшие корни. Их не подделать. Но Джин не оставляет надежд, что одним утром увидит их первозданно-сиреневыми и сможет списать всё на кошмарный сон. ― Так мне все-таки ждать тебя с плюс один на свадьбу? ― вырывает его Чимин из программы самоуничтожения. Они переместили свои ежедневные беседы в библиотеку, раз уже давно стало бесполезно обсуждать план и его варианты. Остались обычные повседневные вопросы. Докатились. ― Ты сейчас бредишь или издеваешься, я не пойму. Джин замечает, что Чимин сегодня в хорошем расположении духа и даже слишком. В последнее время стал легче, как будто тяжесть с плеч скинул: не сутулится, не падает камнем на стул, когда в гости заходит, уголки губ всё чаще приподняты. И в целом по всем видно, как постепенно приняли и отпустили ситуацию, взять хотя бы их массовые сборища на террасе после обеда, которые Тэхён называет сеансами солнцетерапии. Даже Джин не то чтобы чувствовал, но видел, как атмосфера в Доме постепенно стала значительно теплее. А может это просто апрель. ― Не издеваюсь, но совсем слегка прикалываюсь. Да просто все сплетничают, что вы с Намджуном встречаетесь, это так забавно, ― закидывает Чимин ногу на ногу и расслабленно улыбается. ― Я бы даже за, но не верю, если что, так что не переживай. Интересно. То есть Джин и про слухи, и про первоисточник в курсе, но Чимин ― вот что интересно. ― Переживать не умею, но чего это ты не веришь? ― Да вспомнил, что тебя ничего такое не интересует, ― отвечает тот и следом хихикает, ― плюс не может быть в нашем доме такой концентрации геев на квадратный метр, мы ж не в тайском лакорне. Окей, это будет забавно. ― Не хочу тебя расстраивать, но она сильно выше, чем можешь себе представить. Даже в этой комнате. О да... Как же Джин обожает момент, когда до людей доходят его слова. Это всегда со своими нюансами, но в целом одинаково: округляющиеся глаза, забавно вытягивающееся лицо, как у рыбки, приоткрывающийся рот, из которого вот-вот вылетит что-нибудь занятное. О-бо-жа-ет. ― Да ну нееет, только не говори, это же не… ― тушуется Чимин и с трудом пытается собрать слова во что-то осмысленное. ― Ты не можешь! Я же спрашивал, а ты говорил, что нет, вроде так было или не так, и погоди, а как ты на благотворительном вечере от того чеболя бегал, я помню, или тогда на нашем собрании, когда Тэхён проговорился… ― О Чонгуке? ― прерывает Джин эту бесконечную тираду. ― Просто представь, как я такой при всех «понимаю, мои хорошие, поддерживаю». Мне репутация долбоеба еще дорога. Лицо Чимина все еще забавное, ради такого не жалко и личным поделиться. Надо почаще его так шокировать: хоть какое-то развлечение. ― Просто… Я всегда думал, ты и чувства ― несовместимые вещи. ― Причем тут они? ― хмыкает Джин. ― Господи, Чимин, у взрослых людей все работает не как в мелодрамах с этим «только по любви». Вырастешь ― поймешь, ― говорит он, смотрит на растерянное лицо и скорее сам для себя добавляет, ― хотя вряд ли. ― Я просто уточню щас. То есть правильно понимаю, что ты с мужчинами ну это. ― Это называется сексом, дитя моё, но я называю это доказательством одной своей теории экспериментальным путем. Не люблю нерешенные вопросы. Красота. Сломал ребенка, но ничего, бедному мальчику на пользу пойдет: не всё же за юбку маминого воспитания и свои розовые очки хвататься. Вообще это жизнь должна ломать, а не Джин, но раз она проебалась ― ему не сложно. И не впервой. ― То есть плюс один всё-таки будет? ― падает лицом в свои руки Чимин и страдальчески вздыхает. ― Не подтверждаю, но и не опровергаю этот факт. ― Да Джин, блин! Это тебе не шутки, ты юлишь тут, а для меня важно, я же серьезно к делу подхожу. Ну всё, задрал со своей свадьбой, честно. ― Конечно серьезно. Как и к любой другой задаче, спущенной на тебя сверху, ― говорит Джин и ловит на себе недовольный взгляд. ― Чего? Еще скажи, что делал предложение не из-за родительского «когда там уже». ― Ну да, и что? ― Чимин складывает на груди руки. Конечно, защищается. ― Они так-то правы, пора уже, раз мы столько лет друг друга знаем. ― Знаем… Отличное слово, чтобы описать отношения, повод для свадьбы так вообще заебись, ― Джин не собирался доламывать, но его вынудили. ― Ну допустим друг друга вы знаете, а дальше что? Знаете и всё? Хотя забей, я даже в это не верю, какое там, если ты сам себя не знаешь. К сложенным рукам добавляются скрещенные ноги. ― Знаю прекрасно. И вообще, тоже мне нашелся эксперт, сам говоришь, что ты и чувства ― несовместимые вещи. ― Именно, поэтому я научился смотреть. Хоть представляешь, сколько можно прочитать по языку тела? Они тебе этого не скажут, они сами себе этого не скажут, и только ты получишь всю информацию на руки, ― объясняет ему Джин правила выживания. ― Поэтому у меня и о тебе есть теория, но ты слишком привык к своей идеальной картинке мира, чтобы ее терять. ― Да, идеальной. Что в этом плохого? Джину на секунду кажется, что нельзя же таким слепым быть. Но можно: наглядный пример сидит напротив и продолжает. ― Обожаю свою жизнь, даже не пытайся заставить меня сомневаться. И про мои отношения тоже заканчивай, у нас никаких проблем, никаких ссор, никогда! Будем и дальше жить спокойно, я чуть не подумал, что ты завидуешь, но это же ты, так что просто хватит, у нас всё идеально. ― Ну да, не считая проблем в постели, но раз после всех анализов лечение тебе не назначили, то дело оказалось в голове, а не… ― Какого хуя? А вот и новое лицо Чимина: снова округлившиеся глаза, но уже иначе. Тот же шок, только на этот раз с примесью злости. Настоящей. ― Откуда ты блядь вообще в курсе? ― Моя компания оплачивает твою медицинскую страховку, ― объясняет Джин очевидное, ― не забывай. ― Это не, это уже перебор, ― Чимин встает с кресла и начинает метаться по комнате, как будто это должно на Джина каким-то образом подействовать. Не должно. Но каким-то образом действует. ― Ты вообще отдаешь себе отчет, что это вторжение в частную жизнь? Которая тебя никаким ебучим боком не касается? Да, это действует. Но вызывает желание не сдать назад, а давить в ответ. ― Если моя правая рука отпрашивается по врачам, то я должен знать, насколько всё запущено, ― чеканит Джин. ― Вдруг что-то серьезное, и тебе пора искать замену. ― То есть вот кто я для тебя? Ну спасибо, объяснил спустя столько лет, ― Чимин в несколько шагов оказывается рядом и понижает голос до настоящего змеиного шипения. ― Значит думаешь, меня так легко заменить? Деталь такая, да, на заводах меня штампуют? Ну так вперед, удачи найти такого же, как я, кто сможет всё это дерьмо вынести, и я сейчас не о работе, нет. Я о тебе, Джин, всех этих бесконечных выходках, всех плевках на мои просьбы, всех… Распахивающаяся дверь заставляет его прервать поток гнева. ― Оу, простите, я, видимо, помешал. Намджун мнется на пороге и бегает глазами от одного к другому. Как же вовремя. ― Уже ухожу, ― бросает Чимин и, даже не удостаивая Джина взглядом, вылетает на выход. Это плохо. Чимин отбивается от рук, такого допускать нельзя. И без одной детали механизм может выйти из строя, а тот ― все-таки не простая гайка, без которой кое-как, но можно обойтись. И он никогда при нем так не повышал голос, в открытую не злился. Джин даже готов признать, что его немного занесло: чуть сильнее, чем рассчитывал. Блядь, это напрягает. Не хочется признавать, но Чимина терять непозволительно, неприемлемо. Неприятно. ― Прости еще раз, ― Намджун как обычно извиняется, но все-таки проходит внутрь. ― Я просто книгу собирался вернуть на место, не хотел беспокоить. ― Ты в курсе, что все думают, что мы спим? Джин не любит, когда его выходящие из-под контроля эмоции и посторонние люди оказываются в одном месте и в одно время. Это может привести к ошибкам, ошибки ― к последствиям, последствия ― к катастрофе. Но сейчас ему, как никогда, хочется, чтобы не только его хуярило, чтобы Намджуна тоже вышвырнуло из колеи и размазало по асфальту. Судя по шокированному лицу напротив, Джину это удается. ― Они называют нас сокджунами, ― добивает он жертву. ― Боже… ― Намджины лучше звучит, согласен. Потому что добивать ― так со вкусом. А у того, кто придумал чертовых сокджунов, очевидно ни вкуса, ни мозгов. ― Но я не понимаю, ― хмурится Намджун. ― Откуда такие выводы, с чего вдруг? ― Хосок видел нас, когда из деревни тогда вернулись, и потом еще около душа. В итоге додумал на свой вкус: якобы мы то ли трахались, то ли ебались, я не разобрался досконально, но суть в общем и целом уловил, ― говорит Джин и тут слышит сам себя. Черт, надо подкинуть дровишек тупости в печку, а то выходит из роли. ― Просто представь его лицо, если бы я правду разболтал, ну представь, вот умора! Смеется следом лучшим отрепетированным смехом: тем, который для неформальных бесед, а не для официальных приемов. Но Намджун почему-то не подхватывает. ― Слушай, так нельзя, ― качает он головой. ― Давай им объясним, что не так всё было. ― Ой, то есть ты со мной даже по слухам встречаться не готов, но готов всем рассказать, как с размаху грохнулся лицом в навоз? Это ж умудриться надо было. Сначала остановиться на обочине улицы, когда Джин понял, что шлем застегнуть забыл. Потом ему в стоге сена увидеть засохшие цветы вперемешку с ветками ягод и поржать, что отличный получится букет Чимину на радость. Повестись на слова Намджуна, что да, и правда эстетично, ломануться за ними, по закону подлости запнуться по пути об корягу, улететь в стог… И всё-таки Намджун сам виноват. Не надо было смеяться, когда выкарабкаться помогал, вообще помогать было не обязательно. А говорить ― что Джин сам теперь, как букет цветочков, не стоило в первую очередь. Непомогал бы молча ― не улетел бы в противоположный стог. Кто же знал, что сена там только сверху для приличия, а под ним — тачка с навозом? Чистое везение, что у Намджуна нашлась знакомая аджума по соседству: футболку было уже не спасти, но помогла хотя бы кожанку и лицо оттереть. Невероятный день. Навоз то сотрется, но воспоминания Джина ― никогда. ― Я правда готов всё рассказать ради такого, — говорит Намджун. Вау, так он это серьезно, и правда серьезно. — Неловкость и так моё второе имя, главное тебя не подставить, что тоже выбирался, не знаю. Давай скажем, что ты меня вроде как с покупками уже внутри принял… ― Формулировка что надо, не находишь? ― Боже, кхм, ― сбивается тот, подбитый комментарием и вызывающе поднятой бровью, ― то есть скажем, что ты помог продукты донести, потом чистые вещи занес, тогда вроде как и врать не придется. Из всех сегодняшних лиц вот это у Джина пока номер один в рейтинге. Намджуна, оказывается, приятно смущать, ну что за прелесть. Держится, но палится все равно, и от этого только забавнее, почему-то его хочется выводить на такие вот эмоции, а не из себя. ― Тогда осталось придумать легенду, как ты в это дерьмо вляпался, ― для вида соглашается Джин. ― Как обычно запутался в ногах и упал, как еще. Все поверят, а ты ни при чем. ― Я и так ни при чем. ― В смысле, а кто виноват? ― вдруг возмущается Намджун. ― Я бы устоял, если б не твоя немаленькая сила. ― Это твоя немаленькая масса на моё случайное ускорение! ― возмущается Джин в ответ. ― Если бы сопротивлялся с той же силой ― остался бы в покое, так что не меня вини, а инерцию. Что-то меняется в лице напротив. Оно перестает веселить: эмоции до, такие живые и быстро сменяющиеся, уходят, а после остается только неясная сосредоточенность. И вот тогда Джин снова слышит себя со стороны. Спокойствие. Стоп, только не паника, не сейчас. Не страшно, это всего одна маленькая оплошность, быстро сделает лицо попроще, уже сделал, и Намджун поверит, Намджун забудет, Намджун ничего не скажет. Но Намджун говорит. Всего одно слово. ― Три. Всего одно непонятное слово, но оно грохочет с такой уверенностью, что Джин больше не уверен. ― Чего три, поросенка? ― все-таки пытается он спастись. ― Один раз ― случайность, ― пристально смотрит на него Намджун, ― два раза ― совпадение, но три ― уже закономерность. А следом делает пару шагов вперед, поднимает руку на уровень глаз и начинает. ― Ты понял мою шутку про машину времени от бессонницы, а значит читал Юдковски, ― произносит он и загибает первый палец. ― Когда Юнги говорил про Тэхёна и катарсис, ты смеялся, потому что катарсис с древнегреческого то же самое, что и рвота, ― загибает второй. ― Ты только что процитировал два закона Ньютона, но даже бровью не повел, ― и, наконец, третий. ― Не случайность, не совпадение, закономерность. Так кто ты такой, Ким Сокджин? Нет. Да, Джин, да. Ну что, ошибка ― последствие ― катастрофа? Да. Ошибка: он забылся. Он в очередной раз забылся и именно рядом с Намджуном, а тот не глуп, о нет… Он никогда не поверит в чушь, которой от любого другого можно было бы отвертеться. Он уже последствие. Теперь может уничтожить прикрытие Джина, такое необходимое: ему поверят, а если по какой-то причине нет, то точно засомневаются. И если это не остановить любым из способов, уже любым, то добро пожаловать на финальную стадию. Катастрофу. Джин больше не знает, что делать. Знает, но не готов. В его руках остается последняя спасительная нить, на которой еще можно их выстроенный мир удержать, настолько тонкая, что видна еле-еле. Та, которую берег на черный день и надеялся не трогать никогда. Чертова. Честность. И он не видит другого выхода. Поэтому снимает с себя привычную улыбку, и так почти слетевшую, садится ровно в кресле и смотрит Намджуну прямо в глаза. — Мы уже не сможем отмотать время назад и сделать так, чтобы предыдущего разговора не существовало, да? ― Не сможем, ― отвечает тот спокойно. ― Если только ты не знаешь способа изменить прошлое. — Я не знаю. Он нет, но он хочет. Как же сильно хочет знать и как же давно, боже, настолько давно… Настолько, что тяжело выдыхает, поднимает обратно глаза и собирается с силами, чтобы шагнуть в гребаную неизвестность. — Черт, Намджун, я его не знаю. Но раз уж все карты на столе, и раз ты настолько догадливый, ― была не была, ― то поможешь мне его найти?