Не смотрите вниз

― Не помешаю? Намджун от нечего делать возился с Солли в дальнем конце двора, когда увидел Юнги, вылетающего из дома в сторону беседки. Что-то случилось, раз даже не на их балкон сбегает. Серьезное. И Юнги однажды упоминал, что просыхать ближайшие полгода, может, и полезно, но некоторые вещи без ста грамм хрен вывезешь. Поэтому сейчас Намджун ставит на деревянный пол виски со стаканом и надеется, что это хоть как-то сможет помочь. ― Тебе, кажется, нужно, ― говорит он и опускается сбоку на край скамейки. Реакции нет. Ни на его появление, ни на голос. Обхваченные руками колени, лежащая на них голова и полный ноль движения. Намджун спустя минуту уже начинает переживать, что что-то совсем не так, и ему то ли подойти проверить, то ли уйти насовсем, как Юнги подает первый признак жизни. ― Откуда? ― доносится из-под спадающей челки. Живой. ― В закрытом кабинете бар нашелся. Джин сводил, разрешил взять, ― Юнги наконец поднимает на него взгляд, а Намджун с чего-то паникует. ― Но мы не вместе! И ментально бьет себя по лбу. Господи, зачем? Ни капли не подозрительно. И никак же не объяснить, что между ними слегка другой секрет: всего лишь что Джин умеет скрываться, а Намджун ― находить. ― Я в курсе, ― неожиданно долетает до него. ― Хосок много надумывает. И любит видеть то, чего нет. Ого, значит, не все так считают. Но не за этим пришел: проследить, как Юнги слегка кривится, когда произносит имя, как руки мелко, еле заметно потряхивает, пока стакан наполняется сразу наполовину. Так выглядит человек не в порядке. И Намджун надеется, что хоть на этот раз неверно догадался. ― Хоби опять увидел что-то не то? ― аккуратно спрашивает он. Юнги делает крупный глоток, не морщась. ― Ага. Мои отсутствующие чувства. Все-таки верно догадался. Уже проклятием становится: проще было бы быть слепцом и не замечать, да только в притчах они обычно догадливее, чем зрячие. Проходит еще минута в давящем молчании, Намджун не решается ее нарушать. Юнги нарушает сам. ― Похуй. Только что выслушал, что он долго думал и понял, что раз я ничего не хочу, то мы прощаемся. Заебись, брошу тебя, чтобы ты не бросал меня, ― и сквозь зубы выплевывает: ― Ебаные ясли. Что ж, вот Намджун и узнал, откуда конкретно не в порядке взялось. Получил, что хотел? Теперь хочет, чтобы оно вообще не появлялось. ― То есть вы… всё? ― О нет, ― ухмыляется Юнги, и от этого только хуже, ― это не всё. Дальше я сидел в ахуе и выслушивал, что со мной не так. Не помню, как докатились, помню только «неужели ты не хочешь себя исправить?» ― пародирует он Хосока. ― Не хочу! Я блядь двадцать девять лет с собой живу, и всё устраивает, наверное, мне виднее. Его прорывает, и дело вряд ли в виски. ― Видите ли надо мне меняться, закрытый весь такой, не вливаюсь в его дохуя активную компанию друзей, а я что, собачка на выгул, чтобы хвастаться? Смотрите, какой у меня друг классный, ой вот незадача, что вы не оценили. ― Я бы не сказал, что ты закрытый, ― Намджун старается оставить в голосе только спокойствие, вдруг выйдет приглушить нервы в воздухе. Да и в нем самом. ― Ему недостаточно, ― качает головой Юнги. ― Иногда это хорошо, когда меня вытаскивает наружу, но не могу часто, чисто физически не могу, понимаешь? А когда давят ― только хуже. Намджун понимал. Про пустоту и паузы между сумасшедшими днями: без них себя не представлял, но без них и не пробовал. В детстве его лучшие друзья учебники за тишину были только за, в университете особо ничего не поменялось. Друзья уже настоящие были под стать: с той же любовью к пустым паркам, настолкам вместо похмельного синдрома и иногда с любопытством, а каково это ― быть беззаботными. ― Нуждаться в одиночестве ― нормально, ― Намджуну кажется, что это необходимо произнести вслух. ― Все мы разные. ― Хосоку скажи, ― фыркает Юнги и зарывается рукой в растрепанные волосы. ― У меня ж нет вопросов к его закидонам, так можно тоже не лезть? ― Закидонам? ― Ну там классная привычка вламываться в гости без предупреждения. Или эмодзи без конца и повода. О, а еще у нас же каждый встречный сразу друг до смерти, похуй, без разбора, хоть раз бы послушал, что эти твари за спиной говорят. ― Юнги делает очередной глоток и кривится. ― Даже по роже не пропишешь, а то его от вида чужой крови припадок хватит. Кажется, как раз это и называется «есть вопросы». Но вмешиваться вообще не время: сейчас, пока накипело и больно, не услышат. ― Может, вам давно это было нужно? ― говорит Намджун как можно мягче. ― Ну, поругаться, выяснить всё. ― Мы даже не ругались. Понятно, что я высказал, что охуеть как приятно неделю в игноре жить, но там вообще добро пожаловать в цирк началось. Юнги откидывает голову на скамейку сзади и упирает вымотанный взгляд в потолок. ― Я ждал чего-то, но не ждал, что он всё решит за меня. Кто я и чего хочу, ― и одним глотком допивает оставшееся в стакане. ― А, похуй, давно догадывался. Старался не замечать, а он даже не мог заметить, и вот мы здесь. ― Ну… Конкретно здесь в прошлом мы точно не поэтому. Юнги впервые за всё время хотя бы через горечь, но улыбается. А Намджун хотя бы так, но сильно рад это видеть. Он так хочет помочь, знать бы еще, как. Книг в голове ― тонна, сложных уравнений за годы решено еще больше, а толку, если в реальной жизни всё куда сложнее? Он не был ни подростком, ни брошенным. Ему не понять до конца, каково это: вот так, через боль расходиться. ― Тоже мне, ― вдруг хрипло смеется Юнги, ― вот это размазало. Как у тебя еще уши не отсохли выслушивать мои сопли? ― Я сам сюда жилеткой пришел, не переживай, ― отмахивается Намджун и не может сдержать улыбки. ― Всё наладится, просто дождись и пообещай мне, что не натворишь глупостей. Приподнятая бровь и то самое лицо главного скептика всея Кореи говорит само за себя. Вот этого Юнги он уже узнаёт. ― Ты совсем? Если выпилюсь из мира, то точно не по такому поводу. ― фыркает тот и вытягивает ноги по полу. ― Да, есть чувства, и для меня неслабые, но это не успело перерасти во что-то, знаешь… критическое. Так что не парься, скоро отойду. ― Буду ждать, ― Намджун точно будет. ― Но если что помни ― я рядом и на твоей стороне. Если понадоблюсь. Не знаю, как еще поддержать, я бы обнял, но ты не оценишь. Не знает, как, но что-нибудь придумает. Потому что есть зачем, есть ради кого, надо только… ― Давай. ― А? ― заедают шестеренки у Намджуна в голове. Он же не услышал только что… ― Быстро, пока не передумал. Ладно. Юнги крошечный. Не сам, но под руками так ощущается: будто воздух из тела выкачали, или там, где раньше были острые шутки и желание подмять под себя весь мир, опустело. Не совсем, нет, это не исчезло до конца, не могло же. Не из него. Однажды оно наберется сил и обязательно вернется: кому-то же нужно будет этот мир все-таки подмять. И тогда всё у них будет хорошо. Однажды. У них всех. *** ― Чимин, не ругайся, но… Можно я нарушу твое первое правило? Чонгук правда был готов, что ему тут же прилетит. Но Чимин не ругается. Он поднимает глаза и смотрит без слов, замерев в кресле. ― Хочу выйти за забор, ну пожааалуйста, ― продолжает он, пока не заткнули. ― Очень нужно, скоро свихнусь сидеть сидеть на одном месте, уже крыша едет под этой крышей, я ненадолго, хотя бы одной ногой! А то лунатить начну и попрусь пешком до самого Сеула, отвечаю. Чимин всё еще не ругается, но хмурится, приготовившись на всякий случай. ― Ты всегда можешь погулять во дворе, это почти то же самое. ― Вообще ни разу. Там уже каждую травинку выучил. ― Снаружи трава один в один. ― Не могу быть уверен, пока не проверил, ― Чонгук складывает руки в молитве. ― Умоляю, я честно ненадолго! Увижу людей ― смоюсь бегом, у меня знаешь сколько наград по бегу, ну давай, обещаю-обещаю. Если в голове напротив что-то и происходит, то по ней снаружи ничего не скажешь. Но не отступать же? ― Чимин, дорогой мой хороший, прошу тебя. Вот неужели тебе самому не хочется проверить, что мир снаружи еще существует, а то я уже не уверен, развеяться… Всё это. Не работает, не действует. Ладно, Чонгук собирался хотя бы попытаться, чтобы потом не жалеть: Чимин сегодня в настроении, вдруг, а вдруг бы сжалился. Но Чимин вдруг поднимается и откладывает ежедневник на журнальный стол. ― Уйду ненадолго, ― говорит он Джину в кресле напротив. ― Передашь Юнги, чтоб подхватил, если что случится? Тот на секунду отрывается от книги, чтобы кивнуть, и возвращается к своему занятию. ― Пойдем, ― машет рукой Чимин. И только когда его спина скрывается в коридоре, до Чонгука доходит, что только что произошло. Разрешил, правда? Или его на воспитательную беседу ведут подальше от чужих ушей. Вряд ли, мог бы и при всех. Чонгук еле заставляет себя перестать тупить и догоняет Чимина уже у входной двери. Открытой. Но важна не она, а момент, когда следом открывается калитка на улицу. И первый шаг за нее ― вот тогда приходит осознание, что и правда сработало. Ему очень было нужно: увидеть хотя бы банальный асфальт, тот же кирпичный забор, но с другой стороны. Хоть на что-то отвлечься. Выбраться на свободу не столько из дома, сколько из своей головы ― Ты же не думал, что одного тебя отпущу, ― доносится от Чимина, и Чонгук отвлекается уже на него. Забылся на секунду, прямо как хотел. ― Честно говоря, не думал, что ты вообще согласишься. ― Как и я, ― хмыкает тот и поднимает глаза к перистым облакам. ― Но ты слишком хорош, когда своего добиться хочешь. Хорош? Да конечно. Чонгук знает, что хорош во многом. Что он лучше большинства, кто об него ноги вытирает, но всё равно: это ровно то, от чего за стены хотелось сбежать. От бессилия, от неизбежности, от пустовавшей ночью подушки Тэхёна. От захвативших мыслей, что его хорошесть никак не помогает, что, черт возьми, всё повторяется опять. Так было всю его жизнь. Плевать, что каждый божий день пахал, плевать, что оставался слушающим, внимательным, преданным. Хах, преданным. Вот именно. Всеми. И всегда. Они подкладывают любовные записки в шкафчик, а потом на вечеринке приглашают на медляк твоего одноклассника. Они говорят «ты лучший, кого я когда-либо встречал» и возвращаются к бывшим. Они говорят «я тебя люблю», а потом продолжают, сука, спать со всеми подряд твоими знакомыми. Да чего тут, даже отец выбрал не его, всегда, каждый выбирает не его. Всегда. И стоит ему поверить, что вот он, человек, которого искал все эти годы, и стоит им остаться наедине в и-де-аль-ный для признания момент, как из всех слов на свете тот выберет «мне так нравится, что можно не клеймить нас никакими шаблонами». Как Чонгук не в отчаянии после этого всего? Да он в отчаянии. Но, простите, уж если сам-то не нужен, то его проблемы ― тем более. И простым побегом это не вылечилось. Он не жалеет, все-таки свежие картинки перед глазами: каждые пять метров ― новый кусок асфальта. Они уже минут десять шли по дороге молча, не мешая друг другу слушать птиц и шуршание мелких камешков под подошвами, вот только голоса в голове из раза в раз перебивали. Но это не к Чимину и не к птицам вопрос. ― Спасибо, что разрешил, правда, ― спустя время нарушает тишину Чонгук. ― Тут даже от воздуха хоть легче. ― А на тебя что-то давит? ― спрашивает Чимин. ― А, стены. Ты прости если что, не думал, что это такая проблема, никто пока не жаловался, я если со своими порядками перегнул, то можем… ― Ты не причем. ― Не нужно. Если что не так, то говори, я придумаю, как уладить. В голосе переживание, искреннее. Если поначалу казалось, что Чимин берет на себя обязанности и чужие проблемы только чтобы авторитет поддерживать, как бы куда деваться, то со временем стало очевидно: беспокоится. Обо всем и о каждом. А то, что тревожит сейчас ― никак не из-за него. ― Это не ты, правда. Это Тэ. С ним… Не всё гладко. ― Оу, сочувствую. Поссорились? Негромкий голос Чимина и кислород, нормально так ударивший в голову от ходьбы, толкают на честный ответ. ― И это тоже, хотя мы всегда миримся, я не переживаю. Не об этом, ― качает он головой и продолжает. ― Просто никогда не представлял, что вообще смогу его отпустить. Даже не думал, а щас всё чаще: что ничего у меня не получится и у нас, знаешь, его же удержать невозможно, и это так прекрасно, но блин. Никак, а я так хочу. Хотя бы раз, ― вздыхает он. ― Хотя бы его. Особенно его. ― Так в чем проблема? ― спрашивает Чимин, и Чонгук чуть не запинается на ровном месте. Он рассчитывал услышать поддержку, утешение, но не игнор? ― Не думал, что ты умеешь отступать. Погодите, что? Отступать? ― Я не… ― Чонгук, не узнаю тебя. Ты споришь, даже когда не нужно, прешь напролом постоянно, про брать без спроса всё, что не приколочено, вообще молчу. Так забирай его себе ― и дело с концами. ― Но это не так просто, ― выпаливает он. ― А просто и не будет, ты же в курсе, ― интонация Чимина мигом флэшбечит Чонгука во времена средней школы, к тренеру по атлетике. ― Я не советчик, как бороться за отношения, но если кто-то Тэхёна и может приручить, то вот он передо мной. В тебе потенциала и сил кошмар сколько, так что если он тебе так нужен, ― Чонгук врастает ногами в землю, ― то просто направь их в нужное русло. Слова друг за другом фигарят в голову. Пробиваются с треском, куда-то аж до ядра, прямо мир перед глазами встряхивается за секунду, а следом оттуда, изнутри, просачивается горячая злость. На самого себя. Какого черта? Он же никогда не отступает. Ни за что. Так и правда, какого… Он не сдается, нет. Но иногда, когда накрывает, забывается? Пока кто-то не напомнит, не поверит в него за него, не подтолкнет к такому простому: ну и что, что оставляли всегда? Кто сказал, что он не сможет разломать шаблон, а если не сработает ― расхуярить к черту всю то ли судьбу, то ли несудьбу? Чтобы Тэ этим всегда не стал. Чонгук рывком поднимает глаза на Чимина, чтобы потопить в эмоциях, в благодарностях, уже открывает рот, но забывает обо всем в следующую же секунду. Когда слегка вдали, за его спиной, видит это. Вишни. Зацвели. Если Чонгук чего-то ждет каждую весну, то их. Если сейчас чего-то ждал: любого толчка, да хоть благословения свыше, не важно, то это ли не знак? Любимые с детства цветы, под дождем из которых они с Тэ впервые целовались: так анимешно, что не верится до сих пор. Так крышу снесло, что Чонгук уже в тот момент решил никуда это чудо с розовыми лепестками на макушке не отпускать. Как мог забыть? Куда бы оно не убегало ― он будет бежать следом. И точка. ― Я быстро, ― выкрикивает он Чимину через плечо, а сам уже несется по полю. Ветер в лицо помогает с последними сомнениями. Ненужное отрывает клочками, даже не сопротивляется по законам физики, а поднимает над землей так, что касаться ее ступнями ― это только для вида. Мышцы сводит забытым и до боли, до кайфа знакомым электричеством: на пределе, надрыве, на грани человеческих возможностей. Хотя Чонгук больше не уверен, что он человек. Он сгусток щемящей влюбленности, летящий над полем. В обычного человека столько не вместится, не должно, поэтому когда в легких начинает печь, а на кочке немного подворачивается лодыжка, то ему не до этого. В нем ни боли, ни тяжести. Только чистая, как весенний воздух, эйфория. Всего секунда ― а он уже обнимает вишню, жмется щекой к слегка шершавой коре и благодарит. Извиняется перед деревом, когда тянется к цветам, шепчет, что это для Тэ, помнишь ведь его? Того мальчика со слепящей улыбкой. Да, того самого. Вишня помнит и позволяет отломить пару веток, ни капли не сопротивляясь. Обратно Чонгук бежит еще быстрее: проносится мимо Чимина, на одном дыхании выбрасывая, что нагулялся и домой, мчит по дороге мимо смазывающихся в пятна деревьев. Жалеет, что в свое время выбрал марафоны, а не спринт, вот бы быстрее еще, а потом не жалеет. Ему же за Тэ всю жизнь бежать. А пока что ― через калитку, дверь, через три ступеньки, только чтобы найти того в их комнате… ― Ты вернулся. И, наконец, всем собой выдохнуть. ― Я и не уходил, просто отлучался, ― Тэхён прикрывает дверцу шкафа и смотрит прямо на него. ― Гуки, прости за вчера, я не… Какая к черту разница, что он там не. Потом разберутся: сейчас Чонгук еще не врубил тормоза и по инерции налетает на него, впечатываясь грудью и хватая в объятия. Он запыхался, его и так с трудом держат ноги, ладони так вообще немеют, только правая чувствует, как что-то постороннее покалывает кожу. Он рывком отстраняется, иначе бы не смог, и вместо себя прикладывает Тэхёну к груди охапку вишни. И, пока тот опускает глаза и пытается осознать, отрывает один росток себе. Не себе. ― Догнал, ― сквозь сумасшедшую улыбку шепчет Чонгук и запутывает цветущую веточку в чужих волосах. Не чужих. Тэхёну всё еще идет, нет, не так: это вишне идет. Розоветь над ухом и копировать румянец, расцветающий на щеках, когда доходит. ― Ты волшебник, ― сияет тот, поднимая по-детски восхищенный взгляд. Чонгук останавливается, но только на секунду: засмотреться, перевести дыхание, пока от неприкрытого обожания напротив легкие сперло. ― А ты волшебный. Секунда прошла, тормоза дальше не выдерживают. Следующая секунда ― где-то под губами уже смятые губы, на теплых щеках большие пальцы, внутри жар и наружу фигарит через ребра, по которым Тэхён гуляет прохладными ладонями наугад. Или, после всех месяцев, уже нет. Адекватности хватает только чтобы добраться до двери и защелкнуть, всё так же слипшись. Где-то на полпути к кровати на пол валятся примятые ветки, последняя, которая в волосах, держится дольше всех, но в конце концов улетает к остальным вместе со сдернутой наспех футболкой. ― И опять через постель, ― улыбается Тэхён в непрекращающиеся поцелуи, ― сколько можно? ― Пока ссориться не перестанем, ― Чонгук не хочет говорить, он хочет, чтобы его язык и дальше был занят никак не словами. ― Подходит. Они же не перестанут. Не в этой жизни. Будут ругаться, мириться, раз за разом путаться, блин, в очередном одеяле, и каждый раз по-разному. Сегодня оно улетает к черту не мешаться, а то душно: воздух в комнате прогрелся от апреля, вокруг них так вообще пекло, температура между прижатыми животами стремится к критической. Чертовы джинсы, которые хрен стянешь по-быстрому, благословенные домашние штаны, с которыми проблем ноль. Только у Чонгука, потому что здравствуй, голая кожа под пальцами, что ж ты с ним творишь? Оба нихрена уже не контролируют. Куда тычутся губы, куда их напряжение последних дней делось, зачем Тэхёну приспичило кусаться именно в шею: они ж вроде решили не смущать старших палевом. Оба забили и хотят поскорее, и оба, походу, не могут решить, как именно. ― Камень ножницы бумага, кто сверху? ― сдаётся Чонгук и все-таки пользуется словами. А Тэхён решает, как обычно, по-своему. Ведет с нажимом Чонгуку ладонью по бедру: внутрь, выше, крепче, вашу ж мать, и довольно пробегается языком по уголку рта в ответ на шипение. ― Камень ты уже выбросил, значит я выбираю ножницы, ― и следом мажет горячим воздухом по мочке. ― А лучше всего тебя. Чонгук замирает. Подождите. Я выбираю. Он слышит это. Тебя. Те-бя. Его. Слова смешались в кучу, а следом ― всё в голове, что еще на местах оставалось. Тэхён другое говорил, не это, не в этом смысле, Чонгук понимает, но его охуевшие чувства ― нет. Он понимает, что может и дальше ждать, но время-то ― нет. И идеальным оно никогда не будет. Нет, он тоже не может ждать. Хватает лицо напротив, тянет к себе: ― Тэ, а я тебя люблю. Хуже некуда. И затыкает языком, чтобы не требовать ответа. Сейчас ему плевать. Сейчас его волнует только трещина на нижней губе, соленая, а будут они съезжаться или нет, будут ли рассказывать родителям, когда вернутся ― до всего еще так долго и далеко. А до Тэ ― так близко. До ямки над ключицей и выступившей испарины. Что-то меняется: суматошное и рваное становится внимательным, не то чтобы замедляются они, но время вокруг ― определенно. Оторваться получается уже проще, потому что какие там двадцать секунд до комода и обратно, когда в мире снаружи это один раз моргнуть. Их точно проклянут: зажимать Тэхёну рот ― пиздец горячо, но сегодня не хочется. Хочется всего остального: еще глубже, больше шума, крепче пальцами, но не до синяков, сегодня ― внимательнее. И так ― правильно. Тело под ним на сдавленном и почему-то беззвучном выдохе — в доказательство. Они выбрали правильно. ― Знаешь, я точно сбегаю еще однажды в подвал ради той идеи с тройничком. Тэхён лениво бурчит ему в шею, уже минут пятнадцать отходя. Валяется на боку в обнимку и слегка заторможено гладит по пояснице. ― Ты не сможешь, ― хмыкает Чонгук ему в макушку. ― Давай честно: следить за двойником ― это последнее, что будет тебя волновать. ― Ну хрен знает, ммм, пережить дважды с разных ракурсов… Уверен, будет горячо, ― ага, как и весь Тэхён по умолчанию. ― И вообще, нафига мне следить за ним, когда ты там будешь? ― Ну как. Повторить потом всё в точности, бла-бла-бла, закон Гермионы. Тэхён подтягивается выше по подушке, чтобы заглянуть в лицо, и вся его разнеженность куда-то испаряется. ― Не думаю, что это нужно. В плане мне об этом беспокоиться, ― говорит он и закусывает губу. ― Ай ладно, тебе расскажу. Я ж не хотел тогда блевать второй раз, прямо очень, я когда делал шаг на выход ― только и думал, что ничего не чувствую такого, не хочу не буду. А потом… Тэхён бегает глазами где-то мимо, коротко хмурит лоб и разворачивается под рукой Чонгука, перекатываясь на спину. ― Потом я увидел кое-что. Как выхожу и всем улыбаюсь, как выхожу и сбегаю, выхожу падаю на пол, делаю вид, что меня тошнит, но только делаю, как никуда не выхожу, а разворачиваюсь обратно, ― рассказывает он потолку. ― Вокруг остановилось всё, только картинки, варианты перед глазами обрываются типа до следующего варианта. В итоге меня прям замутило от них, и только тогда смог сдвинуться с места, а дальше ты всё знаешь. ― Ты пытался изменить будущее, ― ошарашенно выдыхает Чонгук. Охренеть. ― Ага, и ничерта не вышло. Так что раз это невозможно, ― разворачивается он обратно лицом к лицу и возвращает хитрый прищур, ― то за тройничок переживать не стоит. Да что ты говоришь, мой хороший. ― Ну да, разве что за то, что один из вас на меня наблюет. ― Черт, всё настроение сбил! ― Чонгука толчком отбрасывает на другую сторону кровати. А он что? Он просто факты озвучивает. ― Никакого тебе второго захода, мистер зануда, сам виноват. А это мы еще посмотрим. Чонгук, может, и зануда, но всё еще слишком хорош, когда своего добиться хочет. А Тэхён просто слишком хорош, чтобы дать ему сбежать. ― Ну, раз я виноват, ― подкрадывается он ближе, одним рывком нависает, запирая Тэ между расставленных рук, и не может сдержать ухмылку, ― то принимай извинения. Да, Тэхён под ним слишком хорош. *** Юнги дал себе неделю. ― Слушай, я немного перегнул вчера, пойдем поговорим, ― подходит к нему Хосок на следующий же день после «дело не во мне, дело в тебе» и улыбается. Какой-то ахуй. Просто слов нет. ― Ну эй, просто поболтаем, ― и продолжает улыбаться. Если это пранк от вселенной, то могла бы и покруче завернуть: слабовато, дорогая, слабовато. А если Хосок это всерьез, то, извините за французский, но серьезно, блядь? ― Хватило уже, ― одергивает локоть Юнги, вот только не надо его сейчас еще и трогать. ― Ты всё решил, о чем разговаривать? — Ты погоди, да я тогда вообще не то хотел сказать, извини, оно как-то понесло. Мы же можем посмотреть с другой стороны на вчерашнее? С другой, хах. С той, где Юнги тусуется выброшенным мешком мусора на пыльном полу и честно пытается набухаться, но не выходит? Он и виски: топ десять аниме-предательств. — Я занят, — отворачивается он и даже не врет. ― Да ладно тебе, ― не унимается Хосок, ― как говорится, от одного разговора еще никто не умирал, ну разве что если ты не мафиози, которому секрет фирмы доверили, а он идет к враждующей банде, у которых… Юнги никогда не думал, что Чимин со своими вечными придирками может оказаться в тему. ― Эй, чтоб тебя, я кого за соусом просил проследить? ― возникает тот из-за спины. Ой какая подстава от твоего ненаглядного босса, смотри-ка, Хосок. Тот смотрит, дальше смотрит, зачем-то топчется на месте еще с минуту, но наконец отстаёт. До следующего дня. — А я тебе пирожное принес, шоколадное, как ты любишь. Какой-то ахуй дубль два. Они что, все эти полгода вообще не были знакомы? ― Я не люблю сладкое, ― чуть не шипит Юнги, уже с трудом сдерживаясь, ― ел только потому, что ты покупал постоянно. ― Ну да, точно, это ж я люблю, ― хихикает Хосок, теребит обертку и тупит глаза в плитку на полу. ― Но мне так тебя порадовать хоть чуть-чуть хотелось, чтобы не обижался, ну, знаешь. Не грустил. Если это должно было сработать, то оно не работает. Хоть сотню пирожных притащи, хоть стейк с черным трюфелем, не сработает, хва-тит. Не это. Юнги давно пора было завязывать: расставить точки над И сразу с запасом, пластырь там оторвать, гештальт закрыть, какие еще метафоры существуют? Пора. Просто разжать челюсть прямо сейчас, сомкнуть связки, оформить воздух в звуки х-в-а-т-и-т. Ничего сложного. Давай. Ком в горле мешает? Что это там? О, ну конечно. Старые добрые ебучие сомнения. ― Хосок, ― вздыхает он, смотрит в глаза под бровками домиком и, чтоб его, прогибается. ― Ты долго думал над своим тем решением, да? А теперь дай время подумать мне. Юнги дал себе неделю. И он думает, много. Пока возится со снова пригоревшим соусом, дышит теплом в тени ясеня. Пока по каракулям Чимина расставляет всё на свои места. Говорят, творческому человеку нельзя жить размеренно, нельзя быть в режиме, комфорта искать, только оставаться холодным голодным художником круглосуточно, иначе муза уйдет. Так вот Юнги можно. Потому что под этим комфортом он всё равно всегда будет мучаться. Даже в уникальные счастливые дни, когда вспоминать о плохом и не тянет, оно никуда не исчезает. Чисто заныривает поглубже и сидит там на стреме, чтобы чуть позже, когда Юнги потеряет бдительность, снова схватить и утянуть на самое днище. И ни мозгоправы, ни Хосок, никто это не сможет вытащить. Никто не знал, сколько раз Юнги пытался. На какую без света глубину залезал сам в себя. Кто бы ни полез под кожу ― и близко не доберется. Но они зачем-то продолжают пытаться. Говорят «ой, да встань ты улыбнись, сразу почувствуешь себя счастливее, начнёшь думать о хорошем, хорошее к себе притянешь» и, сука, это ведь такое притворство. Для них быть человеком ― это следовать за солнцем к высосанной из пальца мечте и преодолевать какие-то там препятствия магической силой позитивной мысли. Для Юнги быть человеком ― это чувствовать себя паршиво и биться лбом в одни и те же стены раз за разом. Не придумывать себе чудесный мир, которого нет и не будет. Не отворачиваться от реальности, нет, он тупо не может себе позволить. Не делать вид, что у него, у них всё в порядке. Потому что это. Чертова. Ложь. Итак столько лжи вокруг, одна сплошная, на столько слоев, что с ума сойти можно, пока отмоешь. И то, что время можно отмотать ― худшая из возможных. Юнги дал себе неделю. Сегодня она закончилась. Уже почти стемнело, оно и к лучшему: что может быть ироничнее финала под полной луной? Видно ее пока хреново, да и полная не совсем, еще пару дней осталось дорасти, но ждать ― не вариант. Юнги же дал себе ровно неделю. И за это время вдоль и поперек перелопатил все сомнения, все эти «а вдруг» и «ну может». Не может. Чудес не бывает, хороших расставаний ― тоже. Но своё плохое они, слава всем богам, уже пережили. Юнги успокоился. ― Рад тебя видеть не в десяти метрах, — и Хосок, кажется, тоже. Тот стоял напротив на лужайке, цеплялся за торчащий ярлык на подоле худи и чуть смущенно улыбался. Но уже не раздражающе. Больше не вился собачкой, сбивая с ног, не прикидывался старым добрым Хоби, с которым всё-таки полгода вместе протянули. И дальше могли, пока Юнги бы не вспомнил: нельзя от реальности отворачиваться. Даже если так проще. ― Нам еще до сентября здесь торчать, ― говорит он, избегая прямого взгляда, и пялится на раму приоткрытого окна. Дом, откуда не денешься. ― Не вечно же нам с тобой изображать пустое место. — Ну да, мне тоже неловкости уже хватило, ― хмыкает Хосок, чешет шею, а потом слегка неуверенно протягивает навстречу руку. ― Так что, мир? Вроде того. По крайней мере пожатая в ответ рука. ― Выходит, что так, ― жмет плечами Юнги и физически чувствует, как с этих плеч что-то сваливается и грохочет. Не так быстро, но хотя бы на словах, хотя бы для вида — мир, допустим. Пока привыкнуть не получится, а получится точно. Хосок же. ― Блин, я так рад, — а тот и правда, искренне, светится весь. ― Уже думал что всё, реально расстанемся. Юнги отшатывается. Грохочет уже под ребрами. Хосок не замечает. ― Завтра свиданку устрою, не спрашивай, сюрприз! Начнем снова по-нормальному, а это вот всё забудем давай вообще. Юнги думал, что успокоился. Он нет. Забудем? Забудем, блядь? Да господи, сколько можно. Не нравится? Забыли. Не работает? Проехали. Кто-то говнит за спиной? Не важно, он не со зла, мы просто неправильно начали. Ну да. А они, походу, неправильно закончили. ― Я ничего не забываю, ― начинает Юнги, и его не успокоился угрозой прорывается через зубы. Вот теперь Хосок замечает. — Эм, ты же сам помириться только что согласился, — сводит тот брови. — Как друзья, а не обратно сойтись. ― Опять драматизируешь, ― да ладно, на ровном месте наверное? ― Все постоянно расходятся и сходятся обратно, тоже мне. У нас что ли не выйдет? Помните, Юнги гнал на вселенную, что пранк слабоватый придумала? Забудьте. ― А смысл? — он пытается сдерживать рвущееся со дна это, пока еще может. — Ты не изменишься, я тоже, на одном сексе далеко не уедешь, и так вон приехали. ― Ооо, вот это да… — тянет Хосок и продолжает с улыбочкой, от которой скулы сводит. — Больше ничего, значит, не было? Было, и вот нахуя, уж лучше бы нет. А сейчас должно было быть всё, окончательное. ― Хосок, ― в голову опасно стучит кровь. ― Я услышал тебя с первого раза, пожалуйста, можно меня хоть раз услышать? ― Ого, даже с пожалуйста? Может еще какие-то пожелания будут? ― Да включить хоть раз взрослого человека и перестать, блядь, над нами издеваться! Кровь, кажется, повсюду. Тяжелая, не сдвинуться. Мечется потоком без цели и колотит, колотит в голову до расфокуса перед глазами. ― Это я издеваюсь? — Хосок пробивается сквозь перепонки. — Ну заебись, как доброго слова от тебя дождаться ― так удачи, а как говна вылить ― оно пожалуйста, держи! — остановись. — Держи, Хоби, на здоровье, ― остановись остановись остановись. ― А ты не издеваешься, значит? Удобно устроился, огонь, ты вообще знаешь, как охуенно вывозить за двоих? Как терпеть это? Знаешь, как классно, когда ты один любишь? ― Да не знаю! Звенит. Просил же остановиться… ― Я хотел бы знать, ― Юнги больше ничего не держит. ― На этот раз даже поверил, что получится, ну наконец-то, хоть нормальную песню о любви напишу, а не хуйню очередную. О, я поверил, — кровь густеет и замедляется. ― Но я тупо не успел. На краю сознания мигает: их слышит пол дома. Юнги не видит мигания. Ничего. ― Так это я не дал тебе песню написать? — Хосок тоже сбавляет обороты. ― Ты не дал времени догнать тебя. Юнги хотел быть уверен в том, что скажет. Однажды. Возможно. Хосок выдал «покедова, люблю тебя» неделе на пятой. Они еще даже не встречались по-нормальному. Так мимо было, что сам вряд ли заметил, с таким же успехом мог сказать «молока в магазе захвати, прокисло». Так про какую любовь идет речь, если ей хватило пяти недель и пары перепихов? Если это ― она, то Юнги больше не хочет искать. Не хочет, не может, и продолжать пытку в обе стороны ― точно нет. Кто-то из них должен. ― Давай закончим, ― сил не хватает даже поднять голову и смотреть в глаза. ― Всё уже закончилось неделю назад, всё, Хосок. Я не хотел тебя терять, правда, ― собирается он и все-таки смотрит напоследок. ― Но придется. Сейчас. Расставить точки над И сразу с запасом. Оторвать гештальт, закрыть пластырь, запнуться в метафорах и носком кроссовка, глушить шум в висках, снять кожу, исчезнуть подальше. Почти получается: Юнги добирается до двери внутрь, но в шоу, конечно же, не хватало финального аккорда. Хосока, подлетающего со спины. Нет, пожалуйста. ― Отпусти, ― только и может выдавить Юнги. ― Просто не надо. Если Хосок думает, что обнимает, что не дает уйти, то нет: ошибка. Верный ответ — режет по мясу и до хрипа пережимает глотку. Отражение в стекле такого не видит. Дефициту кислорода в легких виднее. Последнего запаса хватает только чтобы сбросить с себя уже чужие руки. Юнги удается вдохнуть. Наверное. И заставить ноги шевелиться. Ему даже не стыдно, что колотит и никак не скрыть, ему вообще ничего уже не. Концерт окончен, занавес, овации. И зритель за барной стойкой. Ну конечно, если кто обязан был в первом ряду оказаться, то чертов Пак Чимин. Всё услышал? Давай, комментируй, понравился батл? Но Чимин не говорит. Только смотрит как-то: Юнги не знает, как. У него перед глазами смазывается, дрожит, четкого ― ничего. Похрен на Чимина, нужно срочно дальше двигаться, нужно уйти, подальше отсюда, от всего, у него должно было получиться, но в спину врезается тихое: ― Тебе занести что-нибудь? Лучше бы и дальше молчал. Юнги возвращается наугад. Берет кружку с чем-то недопитым со столешницы, вытягивает руку над полом и, не отводя от Чимина взгляд, отпускает. Тот, кажется, дергается, но молчит. Тот смотрит на растекшиеся разводы, но молчит. Тот должен понимать, что всё, это не исправить, это вычеркнуть из гребаного списка всего на своих местах, больше не будет, как прежде. И, правильно, молчать. Хоть иногда способен додуматься. А всё, на что остался способен Юнги ― хруст осколков под подошвой, запертая изнутри дверь комнаты и чертова слеза, стекающая на паркет под щекой. *** Что-то изменилось. Тэхён нутром чувствует, своей легендарной чуйкой ― изменилась атмосфера в доме. За последние дни особенно, какой будет завтра — лучше и не представлять. Изменилась даже не в ком-то из них конкретном, а в пространстве между: тут ― ярче, здесь ― прозрачнее, там ― непонятно что, но понять хочется. Не отогнать. Чувствуется. Именно сегодня ― еще острее, почему ― не ясно. Ему не сиделось. С самого утра шатался по углам и не мог: ни присесть, ни занятия себе найти, ни успокоиться. Ничего такого: у него то хорошо всё, даже слегка лучше и не слегка, так откуда? Ему не заснулось раньше времени, чтобы это устаканить, весь изворочался. Наивно надеялся, что остывший воздух с улицы поможет, убаюкает, но из окна залетело совсем не это. Громкое, давящее, больное. Не закрывал створки только чтобы узнать, когда всё кончится щелчком замка соседней двери. А потом подождать немного на всякий случай. В комнате с оседающей повсюду драмой больше оставаться тоже не хотелось. Что-то изменилось. И Джин внизу, откуда-то возникший на корточках у полки с фильмами, изменился тоже. ― А ты другой, ― Тэхён решает остановиться хотя бы около него на минуту. ― Твоя аура, знаешь. Тот поднимает голову с маленьким хвостиком волос на макушке. ― И что с ней не так? Синеватая. Тэхён недавно разгадал, в чем суть, почему в бесцветной временами чувствует оттенки, и разные совершенно. Почти весь спектр за одним исключением. Потому что это не просто белый, это составной белый. Аддитивное смешение: пока все цвета поровну, то сливаются в чистый свет, а стоит приглушиться одному ― вылазят нюансы. Еле голубой сейчас, вспышки зеленого, когда на днях с Чонгуком швырялись подушками, как дурачки, и ржали. Однажды желтый. Где-то должен быть красный, раз без него чистого белого не получить, но пока не появлялся. Или не при Тэхёне. ― Всё с ней так, ― заключает он и одобрительно показывает большой палец. Ноги снова чешутся желанием сдвинуться с места куда угодно: остановиться так и не вышло. ― Сходи со мной на вылазку, а, ― заговорщически шепчет он Джину и косится на Чимина в зоне слышимости. Не реагирующего и смотрящего в одну точку. И, не дожидаясь возражений, тянет Джина за собой на парковку. — Не-не, за территорию не пойдем, — упирается тот, когда снаружи оказываются. — Я за тебя отвечать не буду, не надейся. Джин, да где ж твоя легкость бытия? ― А вдруг за ночь вся вишня опадет, — ноет Тэхён, — и я на день, но опоздаю! ― А, так это к тебе Чонгук с букетом несся на всех парах? В смысле, а к кому еще-то? От воспоминаний в груди волнуется приятно так, слегка сводит чуть ниже, еще и звезды над головой ох как идеально в рифму. ― Эта улыбка меня пугает, — тихо хихикает Джин. — Как мало тебе для счастья надо. Тэхён же не будет сейчас шутить, что у Гука для его счастья не мало? Не будет. Хотя Джина выводить ― отдельное удовольствие, ох и заманчиво, забавнее только Чимина, с реакции которого хоть стой, хоть падай. Им бы тоже расслабиться обоим. Но не с Гуком! Пусть кого посвободнее выберут. ― Блядь. Эмм… Джин? Матом? Тэхён что, всё-таки вслух пошутил? Нет. Ох лучше бы да. Потому что перед тем, как его за шкирку затягивают обратно в дом, он успевает услышать этот звук. Звук начала конца: скрип металла по металлу. И краем глаза заметить, как щель между створками въездных ворот становится всё шире. ― Чимин! ― крик бьет в ухо, плечо врезается в дверной косяк, чудом пролетает мимо следующего, и это хаос. ― Срочно, у нас гости! — Какие… ― На чердак, бегом, ― только и успевает услышать Тэхён, прежде чем толкают в спину к лестнице. Это хаос. — Что происходит? — недобритый Намджун вываливается прямиком в эпицентр. ― Джин, тут наши вещи везде, надо… — Бегом я сказал! — и Чимин срывается с места, пытаясь утащить Тэхёна за собой. ― Найдите всех, — кричит Джин вслед, — Джун, проведи их. Удается впиться в перила и успеть в последний раз окинуть взглядом их рушащийся порядок. ― А ты? Их порядок: Намджуна, тянущего чужую руку, и залитого фиолетовым Джина, выдергивающего ее из хватки с коротким: ― А я разберусь. И следом исчезающего в темноте коридора. Никто не догадывался, как надолго. И как всё изменилось. Даже Тэхён, даже с его-то чуйкой.