Не смотрите вниз

Холод. Давящая виски тишина. Тремор сжатых ладоней, тяжелая ладонь Чимина на предплечьи. В легких ― пыль чердака и короткие вдохи. Глаза давно высохли, к темноте привыкли, а перед ними ― все равно темнота. Перед ними ― больше ничего. Джин не появляется спустя десять минут. И двадцать ― тоже. Всего двадцать? Чимин успокаивает, что да, мало ли, разбирается еще, но его часы врут: никакие это не двадцать. Хосока не обмануть, он чувствует в каждой по часу. Если время в подвале устраивает, что хочет, то кто сказал, что здесь, на заваленном хламом и их телами чердаке, оно не может тянуться вечно? Бесконечное ожидание то ли Джина, то ли еще большего кошмара. Просто бояться было бы проще, Хосок привык, но не к таким лавинам эмоций. Сначала было замешательство. Потом страх, конечно. Потом осознание. Потом хочется сказать, что он был зол, но нет, в ярости. Стадии принятия неизбежного в хаотичном порядке и снова страх. Потому что мир летит к чертям, а в какую сторону бежать ― не разберешь: всё заволокло дымом, обзор перекрыт, кислород тоже, отравление угарным газом через три-два-один… Ноль не наступит. Не здесь, где стоп-кадр на моменте секунды до срыва. Потом все скажут, что он опять драму развел на пустом месте, ну может не скажут, но подумают полюбому. Чимин же не просто так прокрался обнимать: раз Хосока, то значит Хосок здесь самое слабое звено, да и правда, чего переживать, всего то посторонние в доме, о котором никто лишний не знает. Подумаешь. А они не знают, кто там, сколько их и главное — с какими намерениями. Может и получится управиться, если скопом на одного, они же хотя бы все здесь… Не все. Юнги так и не вышел из своей комнаты. Поколотили в дверь, позвали, но Чимин сдался: крикнул, чтобы не высовывался, крикнул, что все быстро наверх, нет у них, видите ли, на это времени. Всё, что Хосок запомнил дальше ― откуда-то сила Намджуна, против которой не попрешь, сорвавшаяся со ступени нога, толчок в спину и крышка люка, с хлопком запершая их здесь. А Юнги ― не здесь. И даже не в курсе, что некто вторгся в их мир с ноги и без приглашения. Почему в этот дом? Почему именно сегодня? Почему он там, а не здесь, с ними? Хосок привык к своим испугам, и что они проходят быстро ― тоже. Обычно. Не сегодня, сегодня ― не обычно, сегодня волна за волной. Всего подряд. Сначала сердце-суицидник подлетело от перемирия с Юнги, потом грохнулось после вымученного «просто не надо», и казалось, что вот он ― девятый вал, всё. Не всё. Впереди оставалось цунами. Хосоку уже захлебнуться вполне себе хватило, но он не представлял, насколько всё покатится к чертям, когда Тэхён ворвется в спальню ураганом и затянет с собой в хаос. Хосок любит хаос. Но только со стороны: некоторые вещи лучше любить немного на расстоянии. И, как оказалось, некоторых людей тоже, но это ― последнее из расстояний, которое он с Юнги хотел бы выбрать. Когда в промежутке между ― непонимание, крики и целый этаж неизвестности.  Раньше Хосок видел их будущее, всех их. Теперь ― только половицы под голыми ступнями. Никто не решается произнести ни слова. То ли потому, что Чимин приказал сидеть тише травы, то ли потому, что уместных не подобрать. Тэхён с Чонгуком у противоположной стены, кажется, перешептываются, но звуки глушит расстояние и вата в ушах. Намджун даже не шевелится: придавил собой крышку люка, как только взлетели, и с тех пор ― глубоко в себе. А Хосок не в себе. Если бы Чимин не обнимал ― давно сорвался бы либо с места, либо с катушек. Он знает, что не может быть ровно и радостно круглый год, знает, что жизнь несовершенна, всегда была. Иногда кричать хочется от того, насколько: просто идти по улице, завернуть в какой-нибудь переулок, забиться в угол и орать во весь голос. Вместо этого Хосок обычно закрывает глаза. Потому что там, внутри, есть счастливая вселенная, от которой не бросает в ужас и которая всегда будет такой, какой захочешь. Он понимает, что это та же зависимость, понимает. Сколько ток-шоу снято про людей, играющих в Sims, пока их собственные дети мрут от голода. Но если человек вроде как создан, чтобы быть счастливым, то чем такой способ плох? Особенно когда других не предвидится. Как говорят про книги ― читая их, ты проживаешь сотни жизней, так вот его истории такие же, просто не на бумаге. Только в его голове и только для него самого. Нереальные, нереалистичные, но этого достаточно, чтобы держаться. Обычно. Сегодня не выходит. Сегодня не сможет быть достаточно. Они засыпают всё там же, когда Джин не возвращается спустя час. Хосок не знает, кто из них да, кто нет, но его самого вымотало до ватного тела. Сил не хватает даже на кошмары, только на мутные вспышки, которые всё куда-то бегут, бегут и без порядка перемешиваются в грязь. Луч солнца, бьющий в глаз, выдергивает из очередного куска недосна. Хосок осматривается еле-еле: начало утра, чердак, колени Чимина под щекой, ни намека на его улыбку и усталое влево ― вправо ― влево головой. Джин так и не пришел. А ему лучше вырубиться обратно, пока получается: лучше так, с обрывками тревожных пятен перед глазами, которые хотя бы исчезнут сразу после. Потому что реальные проблемы ― нет. Например глухой стук из-под пола и и приглушенные крики, которые будят снова и моментально. Сердце к горлу первым делом и как только доходит, что за голос, обратно. Намджун скатывается с люка и кривится: так и спал сидя, ноги затекли, а в открывшемся проеме показывается голова. ― Пиздец вы напугали, ― хрипит Юнги и морщит нос. ― Весь дом обшарил, на улице поорал, а они тут скворечник устроили. Голова помятая, недовольная, но живая. Осматривающая всех с залегающей постепенно складкой между бровями и выпускающая в воздух главный вопрос. ― Не понял, а Джин где? Тишина в ответ. Они не знают. *** Чимин никогда не мечтал стать первым. Ему нравилось, когда дети на площадке сами придумывали игры и его со смехом втягивали. Когда на школьных фотографиях все в одинаковой форме, и бабушка под его хихиканье пытается своего внука отыскать. Даже проигранный в пятом классе чемпионат по тхэквондо не расстроил: серебряная медаль же вон какая красивая! А золотая глаз режет, фу. Вот только родители не особо с ним соглашались. Второе-третье место по успеваемости в школе не устраивало, хотя Чимина ― вполне: он все равно хорош, этого же хватит? Хватало только на воспитательные беседы о будущем и просьбы стараться лучше. А потом наступает выпускной класс. Главный отличник параллели внезапно сдает вниз по сводной таблице, учителя недоумевают, а Чимин вырывается на первое место, где оказываться не собирался. В тот вечер от отца достаются гордая улыбка, похлопывание по плечу типа молодец, давно пора было, и позолоченные Daytona на запястье. Тяжелые. Из-за них на следующий день Чимину не нравится. Как одноклассники облепляют, пялятся на ролексы и завидуют, как одноклассницы становятся улыбчивыми и вездесущими. Ему учиться всегда хотелось, дружить, быть заодно, а не выделяться, так почему он? К Тэёну и близко столько внимания не было, когда рейтинг возглавлял, можно его вернуть? Очень, ну очень нужен. Настолько, что Чимин выпрашивает у студсовета домашний адрес, когда тот пропускает занятие, оказывается в обветшалом районе и после стука видит за порогом женщину в растянутой кофте. Запах перегара в лицо, хлопок двери. Провал. Так бы ничего и не добился, если б не девчушка лет десяти, поймавшая у ворот и объяснившая, где брата искать. Тэён обнаруживается на заднем дворе круглосуточного с тремя громоздкими коробками в руках. Чимину всегда нравился этот парень: трудолюбивый, по-доброму улыбающийся и вообще-то красивый за очками в простецкой оправе. Так не пойдет. Так не должно быть, и на следующий же день Чимин гуглит коллекционеров часов, отпрашивается у водителя к друзьям по школе и возвращается в круглосуточный с увесистой стопкой наличных. Уговорить удается не скоро. Тэён принимает деньги только после обещания, что это всего лишь взаймы, что однажды, сразу как встанет на ноги, они снова найдут друг друга и рассчитаются. И вот теперь Чимину нравится всё. Даже потерянное первое место по итогу года. В конце концов для чего еще стипендии придумали? Чтобы те, кто заслужили и еле жизнь вывозят, смогли в эту жизнь вырваться. Чимин с готовностью выслушивает мамины недовольства, поступает на обещанное управление и вместо ролексов носит дома паленую реплику с рынка на окраине. Спустя шесть лет купит себе настоящие, только уже без золотой вставки, классические стальные, и вот эти нравятся. Правда нужно было и те не оставлять, где попало. Забывает однажды в ванной, а у отца глаз наметанный: после обвинений в наркотиках, разгуле и чём только не приходится вывалить всё, как было. Чимин же знает, что правильно тогда поступил. Нет. Самый громкий скандал в его жизни говорит, что нет. В тот вечер к нему приходит Наён. По-дружески утешает, шепчет, что успокоятся, нужно всего лишь постараться и родителей не подводить, незаметно оказывается всё ближе, а Чимин под эмоциями не сразу понимает, что происходит. Это правильно или не правильно? Отталкивать или нет? Девятнадцать лет он был правильным. За исключением случаев с часами и крышей. Девятнадцать лет ― не тот возраст, чтобы оттолкнуть получилось. Зато сделать всё правильно ― да. И с Наён, о которой рассказывает семье под всеобщее одобрение, и с университетом, где баллы наконец добираются до идеальных. А следом выпуск, знакомство с отцовским другом по бизнесу, первая работа у того в компании, первые повышения и первая встреча со слегка эксцентричным Ким Сокджином. На тот момент ответственность уже давит. Чимин никогда не мечтал быть первым, но приходится, и в тот вечер, когда Джин внезапно вызывает его в гости, по щелчку выключает взбалмошность и рассказывает, как на самом деле всё устроено, Чимина впервые за несколько лет отпускает. Ему больше не сложно брать на себя непосильную работу. Это не ради показушного успеха, больше нет, ради веры в него и ради них всех. Не сложно, пока знает, что Джин за спиной и что Джин ― золото. А теперь Джина нет. Теперь ― давит снова. Чимин убеждает себя, что не должно, что это снова ради них всех, но пустота за спиной ― вот от чего не деться. Даже несмотря на ссору. Джина нет всего полдня, но до этого они не разговаривали целых восемь. Перебрасывались дежурными фразами при всех, улыбались, как оба умеют, но на этом всё. Больше никаких заседаний в библиотеке. Больше никаких взглядов, как на умалишенного, редких благодарностей и снисходительных улыбок. Даже колючих подколов не осталось. Почему всё рассыпалось? Кто они друг другу и кем они были? На самом деле друзьями или только случайными знакомыми, кого свела работа и приличная такая папка общих секретов? Тоска зудит под ребрами. Вот и достаточный ответ. — Я поехал в деревню проверю, ― тихо говорит ему Намджун, уводя чуть в сторону, ― вдруг кто-то Джина видел. Да, это правильно. Всё в Намджуне правильно, и настолько, что чувство неправильности происходящего на контрасте топит Чимина только сильнее. Оставаться без еще одного из них прямо сейчас не хочется до боли, но вернуть Джина ― вот, что важно и нужно, поэтому он кивает и отвечает. — Только осторожнее. Им всем сейчас необходимо быть. И не только осторожными: собранными, слышащими друг друга, без лишней паники и эмоций, которая в воздухе с самого утра поселилась. На все полившиеся вопросы о том, что делать, как жить и зачем Джину понадобилось, видимо, уезжать вместе с незваными гостями, Чимин отвечает, что сначала завтрак, а потом вопросы. Он оттягивает неизбежное. Он не знает, что отвечать. Был бы Джин ― нашел бы решение, и остается только представлять, что тот всё еще за спиной. Как бы поступил, что посоветовал? Чимин ставит на стандартную стратегию, пока что в этом Доме не подводившую ― успокоить, отвлечь, дать себе время разобраться, и, кажется, ставка срабатывает. Проходят загнанность в глазах и опущенные плечи — не до конца, но уже. Ведутся на расслабленный голос, на уверения, что не стоит переживать раньше времени, особенно младшие и Хосок, от которых больше всех нервозности распылялось. Чимин даже коротко смеется, что Джин, возможно, по торговым центрам соскучился и попросил его подбросить до Чхонджу и обратно. Ему не верится и не смешно. Но чем больше слез в полях, тем шире должен улыбаться командир, верно? Да, Джин мог уехать за компанию, это правда. Только добровольно ли? И с кем? Вслух и с уверенностью озвучено: наверняка с кем-то из семьи, это же их дом, запросто могли заглянуть на выходных. О том, что их мог найти тот, кого сами ищут, Чимин ни говорить, ни думать не хочет. Чуть позже, не сейчас, потому что иначе в его голове останется только одно. Джин где-то там. Нужно верить, что он всё ещё где-то там. Но и это уже проблема. Они правила не просто так завели: не дай бог встретиться со знакомыми, сказать не то, что-то изменить. Вмешаться. Тогда всё может обрушиться лавиной: за одной крошечной правкой ― вторая, там и третья, и вот они уже неизвестно где и когда. Нет, как раз Джин сделает всё, чтобы порядок не изменился. По крайней мере пока они не придумают, как изменить его в свою пользу. Вот что могло его подтолкнуть. Задача сохранить всех их, как есть: Намджуна, уехавшего на поиски, где-то бродящего Чонгука, Тэхёна в позе звезды на ковре, Хосока со своим вечно включенным телевизором, Юнги, сидящего спиной подальше ото всех и допивающего свой кофе… За которым нужно присматривать. Так и не известно, зачем. Господи. Контакты сходятся, провода в цепи замыкаются и Чимина бьет электричеством случайной догадки. — Хоби, — подлетает он в три шага, — как вы познакомились? С Юнги, как это было? Хосок дергается и мигом меняется в лице. Взгляд чуть ли не как у Джина, тот самый, как на умалишенного. — Ты серьезно думаешь, что мне вот щас об этом вспоминать хочется? — Просто ответь. — Просто не лезь, прошу, ― отворачивается тот. Боже, Чимину не до личных драм сейчас, есть вопросы важнее. Сильно важнее. — Юнги, — окрикивает он и подходит в надежде, что хоть из этого получится выбить ответ. — Как вы познакомились? Здесь взгляд уже другой, но знакомый: тот самый мертвецки спокойный с тяжестью в веках и тихой угрозой в уголках глаз. Как в первую встречу, но Чимин чувствует: угроза — уже не ему. — Ваша контора купила у меня трек, ― без красок отвечает тот и отводит глаза. ― Встретились в офисе случайно. Это не случайно. — Это не случайно, ― выдыхает Чимин, падает на стул напротив и сам себе не хочет верить. ― Оно подставное. Ваше знакомство. Сколько раз уже убеждались, что случайностей не бывает. Не в их истории, не в их доме, и сколько раз Джин намекал, что не когда замешан Юнги. ― Так, давай без паранойи, ― просит тот. ― К сожалению, я серьезно. — Да в смысле? ― Юнги не понимает. ― Нахуя подстраивать, если у меня ноль отношения к вашим делам и всей этой мути и дурдому, вообще ж мимо. Я как бы даже тут с вами не планировал оказаться. — Вот именно. Не должен был оказаться. Теперь должен понять. Теперь, когда давно нужно было им обоим задуматься. ― Если бы не та сделка, то тебя бы с нами не было, ― голос Чимина начинает подрагивать. ― Что, если Джин так же решил? И чтобы всё осталось на своих местах, нужно к этому подвести правильно, а у него доступ к контрактам есть, но мы не знаем, как чертовы эти законы времени работают, и если он там геройствует и снаружи что-то не дай бог пойдет по пизде, то тебя просто может здесь не стать, понимаешь? Командир больше не может улыбаться. Он почти может в слезы. Вот же чертова ирония. Сам месяц назад мечтал избавиться от одного проблемного, а теперь Чимина кроет от мысли, бросает в что-то, похожее на озноб, и вдруг заземляет опустившаяся на плечо рука. — Так, шшш, успокойся, ― Юнги вылавливает его мечущийся взгляд своим. ― Сегодня какое, восемнадцатое апреля? ― Чимин заторможенно кивает. ― Супер, а мы с Хосоком познакомились еще четвертого. — Ого, ты помнишь, ― прилетает от того издалека в спину. Юнги криво усмехается. — Я говно, но внимательное. Познакомились четвертого. Уже. Всё еще здесь. Всё в порядке. Чимина отпускает грудью на свои же колени. На что сегодня эти мертвецки спокойные глаза и способны — так это, как ни странно, взаимно успокаивать. А рука, исчезающая с плеча — вытягивать лишнее электричество из нервных окончаний. Они справятся. Все они. Если вот так: с паузой на разногласиях, решениями на берегу, без заколебавших секретов и поспешных домыслов — должны. Чимин никогда не мечтал быть первым, он хотел быть одним из. И здесь, сейчас, несмотря на гору проблем, ему нравится. Больше не нужно подминать под себя каждый шаг каждого: они знают дорогу местами лучше него. Просто поверить и помогать. Просто не сомневаться в Джине, не совершать поспешного и аккуратно соблюдать простые три правила. Так просто. Не слишком ли? Именно. Потому что спустя пять часов Чимин узнает: ему самому стоило бы соблюдать еще четвертое. Не озвученное для всех, ведь и так ясное, не вписанное официально, чтобы лишний раз не привлекать внимания. Но он, он же должен был помнить! Чтобы не потерять недавно найденное спокойствие и в ту же секунду не осесть по стенке на пол. Первая кружка чая не помогает. Вторая ― тоже. Даже не сразу замечает, как возвращается Намджун и сходу перебивает вопрос, который Чимин еще не успел задать. ― Пока ничего. Поспрашивал, у кого мог, завтра снова попытаюсь. А Чимин немного не здесь. Намджун, естественно, замечает. ― С ним всё будет в порядке, ― говорит тот размеренно, уверенно, без сомнений. ― Джин же обещал разобраться, а кто, если не он? И не с таким разбирался. ― Так веришь в него? ― поднимает глаза Чимин. Намджун медлит, но все-таки выдает то, что заставляет на секунду забыть о насущном. ― Я знаю, кто он и какова его роль. А если даже я, то и ты определенно, давай здесь будем честны друг с другом. Как такое может быть? Чимину понадобилось три года, чтобы к разгадке получить доступ, а здесь два месяца. Это насколько же они с Намджуном всё-таки близки? Если открылся и доверился: на Джина с вечной предусмотрительностью не похоже, хотя… И правда, а насколько сам Чимин его знает? Знает точно, что в каком бы разладе они ни были — будет полагаться до конца. И если даже Джин доверяет, то ему стоит тоже. ― Пойдем, ― тихо говорит он и с трудом поднимается. ― Тогда тебе стоит знать кое-что еще. Поднимается и ведет за собой в комнату, куда они все зареклись ступать хоть ногой. Но полчаса назад Чимин это сделал. И пожалел. Потому что одно дело допускать, что Джин опять мог выйти за рамки, а другое ― найти подтверждение. Чимин подходит к двери подвала, той самой, из-за которой всё началось, дергает ручку и да. Она поддается. ― Мы её закрывали, ― смотрит он на Намджуна и видит в глазах напротив проступающее понимание. ― Думаю, не нужно объяснять, у кого на самом деле хранился ключ. Это не значит, что Джин совершил то, о чем они думают. Это может значить что угодно хуже. *** Намджун сегодня не гонит. Сбавляет газ на поворотах: асфальт в скопившихся лужах, а в лицо ― мелкие колючие капли. Сегодня ему уже некуда спешить. В воскресенье, когда всё только случилось, местные улыбались и отвечали, что у них тут покой и все свои, какие могут быть новые лица? Ничего не видели и не слышали. По возвращении Намджун вообще чуть не опускает руки, когда дверь под напором Чимина поддается. Но они ведь могли понять не так? Могли, да, и всё равно в деревню завтра надо, а продолжать поиски ― тем более. В понедельник местные уже удивляются и задают вопросы сами: неужели случилось что? Да, но не с ними, для них всё в порядке. Для него ― нет. Поэтому во вторник Намджун сворачивает с главной дороги и едет переулками. Стог сена у невысокого забора ― каждый раз воспоминания перед глазами и поднимающаяся из живота тяжесть. А с четверга начинаются дожди. И заканчивается смысл в поисках. Намджун договаривается с Чимином, что будет дежурить у двери подвала по ночам. Долго спорят, но закрыть обратно не решаются: если Джин так решил, то нельзя план ломать, но если вдруг не он, то вот она ― кочерга от камина за диваном. Намджун не дрался ни разу в жизни, но ради такого, наверное, сможет. Днем им спокойнее, днем мимо не проскользнешь: та комната тупиковая, коридор один, а в гостиной всегда кто-то да зависает. Они теперь стараются как можно чаще. Но ночью… Ночью Намджуна захватывает беспокойство. Не за себя — у него кочерга и пятеро совсем близко. За Джина, который, как говорит Чимин, где-то там, но точно есть. Где? И как? Они не могут ни ответить, ни больше чем угодно помочь. Только сохранять себя и нужный порядок вокруг, потому что нужно будет помогать позже, когда тот разберется, а он — обязательно.  Хах, еще бы Намджуну в себе разобраться.  В нем то ли тоска, то ли вина: обе же щемят похоже, поймешь тут, да конечно. Всё ждет за столом, что сиреневая макушка вот-вот уляжется щекой между тарелками и начнет жаловаться, как же свинины на огне охота. Всё прокручивает момент, когда запястье выскользнуло из его ладони, а Намджун позволил сделать этот выбор. Потому что Джин свое решение принял. В момент и не сомневаясь. А они? Полагаться друг на друга — всё, чем могут отплатить. Даже общее собрание не понадобилось, само сложилось негласно. Невидимое, пока каждый держится, и физически ощутимое, когда нет.  Когда неожиданно для всех в слезы срывается Чонгук, потому что усталость от неизвестности даже в нем накопилась. Когда Юнги с Хосоком по щелчку перестают откровенно друга сторониться. Когда возвращается даже редкий смех вдалеке, правда без одного слегка поскрипывающего слоя.  Это уже не назвать каким-то теплом. Это в точности температура тела, поддерживающая стабильность и жизнь. Друг друга.  Намджун мог подсесть к кому угодно и уловить эту связь: ощутимую раньше только с Юнги, еще до первой минуты там возникшую. Теперь — разросшуюся. И не мог не вспоминать, как начинал чувствовать её при Джине.  Интерес, еще необъяснимый — с самого начала. Неясность, но не опасную — после скомканного знакомства. Ясность — наконец.  Чувствовал всегда и мнения не поменял. Может, он и не понимал головой, как они действуют ― эти ощущения от одного присутствия, но понимал, что знать всего невозможно. Достаточно того, что они, не существующие для науки, из раза в раз подкрепляются фактами. С Джином — тоже: к нему всё еще неясность и интерес, хоть и оказался не тем, в кого играл. Не совсем неясным. Совсем удивительным.  Не потому, что Намджун удивился: он начал замечать первые трещины в маске еще после своего «раз». И с тех пор в оптике будто сменили уменьшительное стекло на увеличительное, хочешь не хочешь — видишь.  Видишь улыбку, которой чем больше в глазах, тем на губах меньше. Уже видишь нюансы вместо напускного перебора, когда забывается в беседе или в сене. А историческую драку диванными подушками против Чонгука видели все.  Намджун выучил маску в деталях, каждый скол, но еще лучше ― моменты, когда она хотя бы слегка спадает. И он скучал не только по ним. По сыгранным — тоже. Неожиданно, необъяснимо, неизменно. Потому что всё, что научился видеть, хочется видеть перед собой, а не где-то когда-то там, в уже вымотавших воспоминаниях. От себя не скроешь: у Намджуна все мысли либо о Джине, либо о том, что эти мысли могут значить.  ― Ты часто думаешь о Хосоке? ― подсаживается он к Юнги на террасе, когда застает в одиночестве. Тот лежит на разложенном шезлонге, раскинув руки и прикрывшись панамой, будто загорает. Ну да, с ног до головы в одежде под серым облачным небом. ― За терапию все еще доплачивать не собираюсь, ― доносится ворчащее из укрытия. И после паузы уже спокойнее отвечает. ― Иногда думаю, но не особо, остального дерьма хватает. Но само собой бывает, да. ― Злишься еще? Юнги подтягивается выше и стаскивает панаму, щурясь от пасмурного, но света.  ― Да не, я на себя больше зол, ― откидывается он обратно на подголовник. ― Нехрен тоже за него было решать, как сможет поступить, как не сможет… Сам себе придумал и вот отгреб. Но справился. ― Тогда рад, что ты в порядке, — говорит Намджун через улыбку. — Беспокоился, если честно, что болеть там будешь или жалеть. ― Куда мне, и так от жизни сплошной абьюз, ― хмыкает Юнги. ― Ебет без согласия, но расставаться не готов.  Вот и Намджун тоже. Ни с ней, ни с любым из них. Любыми из людей в принципе, но особенно — с уже близкими.  ― А если я только и делаю, что о ком-то думаю?  Намджун задает этот вопрос скорее себе, чтобы вслух отпустить из головы подальше. Или воздуху вокруг, под вечер уже холодающему. Но за них всех отвечает Юнги.  ― Тогда лучше бы ему вернуться, пока его герой не ссохся окончательно, — сползает тот обратно по шезлонгу и накрывается панамой. — Крепись, брат, нервы понадобятся. А то он тот еще любитель их потрепать. И правда. Но у Джина и на расстоянии выходит превосходно. Календарь на холодильнике показывает седьмое мая. Чимин собственноручно его еще в феврале расчертил, чтобы местный не портить и считать, сколько прошло и сколько осталось. Считает. Только теперь не зачеркивает дни, а обводит кружками: на месте Джина должен быть ноль, не крест. Кружков уже двадцать. Сегодня вечером должен появиться двадцать первый, и Намджун, как и предыдущие двадцать дней, надеется, что нет. Не появится, а появится другой: тот, кто всем им оказался так нужен. Не особо Намджун верующий. И не особо судьбе нравится, чтобы та его баловала даже по праздникам. Но, видимо, сегодня в ней проснулась совесть и желание вернуть всё, что задолжала. Потому что как только они садятся за завтрак и по привычке достают седьмые палочки, в проходе, там же, где однажды седьмой из них исчез, появляется силуэт и снимает кепку. Чуть позже Намджун заметит, что Тэхён вместо радости упирается встревоженным взглядом. Чуть позже заметит, что маска снова на месте и с затертыми трещинами. Чуть позже. Потому что сейчас под кепкой вместо выцветшего сиреневого оказывается темно-каштановый и черт. Как же Джину идет.