Не смотрите вниз

Всё прошло четко по сценарию. Джин отыграл, как заранее в голове отрепетировал: я так по вам соскучился, простите пропащего, решал кучу дел, чтобы нам веселее жилось, Чонгук, там в багажнике плэйстэйшн, и дальше сцена за сценой. Тот на удивление первым делом бросился не за приставкой, а обниматься. Видимо в благодарность за приставку. В сценарии не было, Джин сымпровизировал. Следом налетели Тэхён с Хосоком, а дальше полились ожидаемые вопросы. Хватило объяснения, что это отец заезжал за архивными документами и повелся на отмазку, что сын якобы тоже на выходные наведался. И до Сеула подбросить попросил, чтобы снова такси не пришлось вызывать. Поверили даже, что у Джина из прошлого как раз в середине апреля был отпуск, и о своих планах семью не оповещал: они же так, ну тааак редко общаются. Шито белыми нитями, торчат во все стороны, но край с краем хоть немного стыкуют. Пока никто лишний не потянет ― расползтись не должно. Первым лишним предсказуемо стал Чимин. Отвел в свою комнату, спрашивал много и не затыкаясь, а у Джина вопрос только один: что здесь произошло, что тот даже про свои обиды забыл? Это на руку, это удивительно. Это вытаскивает из Джина неожиданные для него же слова. ― Прости, что тогда вывел из себя, ― брови Чимина отлетают вверх, челюсть ― вниз. ― И заранее что не буду прямо сейчас на вопросы отвечать. Тот откровенно охуевает, еще бы, но собирается быстро. ― Как всегда ответишь однажды потом? ― и уголком рта, но позволяет себе улыбку. А Джин в ответ копирует, не сразу замечая. Ему приятно? Да, что обошлось без «о боже, ты впервые передо мной извинился, значит мы теперь лучшие-прелучшие друзяшки». Нет, значит только, что Джин до смерти устал. ― Найдешь, кто поможет разгрузить багажник? ― Чимин в ответ кивает и ловит ключи, ― В красной сумке комплект раций, распределите, и потом можешь выгулять мелких, там направо от ворот минут двадцать до речки. Только в нее не пускай, и так хватит от счастья одуреть. Чимин шутливо отдает честь и уходит по делам, а Джин запирается в комнате. Что ж, добрый день, давно не виделись. Снова те же въевшиеся стены. Снова придавливает грузом к полу. Но скрываться ― единственное решение, потому что он уже знает, кто станет следующим лишним, и к этому разговору нужно подготовиться. Намджун не заговаривает с ним за обедом. Садится по ту же сторону: так, что взглядом не выловить. В общей болтовне и радости, что ура, с возвращением, не участвует, только набивает едой щеки поплотнее. Джин хочет, чтобы сейчас говорили с ним, смотрели на него. Джин так не хочет. ― Намджун, ― тянет он при свидетелях, чтобы выкрутиться не вышло. ― Мне нужен проводник по деревне, съезди со мной, а то заплутаю и опять пропаду. Выдавливает смех «дурацкая шутка, но мне, дурачку, можно», наклоняется к столу, чтобы Хосок не загораживал, смотрит. А Намджун ― нет. Только слегка поворачивает голову в его сторону и кивает коротко. Этого хватает? Джину ― нет. Может Намджун не хочет при всех говорить, допустим, будет время проверить теорию на практике. Пока главное — общую приподнятость поддерживать. Джин честно не предполагал, что при встрече аж отлеплять от себя тела придется, казалось бы, кто он такой? Не Чимин, без которого никуда. Не Тэхён, от которого никуда не деться, но все уже расслабились и получают удовольствие. Не Намджун с необходимым и заражающим спокойствием. Даже не Хосок с вечной улыбкой до ушей, кстати снова вернувшейся. Помирились? Не важно. Важно, что Намджун свое слово держит, пристегивается на пассажирском сидении и наконец открывает рот. ― Рад, что ты снова с нами. По его голосу невозможно ничего считать. ― Рад, что вы от меня отдохнули, ― говорит Джин в ответ и заводит мотор. Он выруливает из ворот и готовится выруливать из ситуации куда сложнее. Месяц назад он выбрал честность, а теперь что? Идиот. Наивный идиот. С чего решил, что сможет, когда столько лет работы под прикрытием сразу на несколько фронтов, и вот тебе, Джин, наказание. Скребущая по горлу ложь, готовая к прыжку, когда Намджун, наконец, спросит. Но Намджун молчит. До поры до времени. — Здесь направо, ― открывает он рот во второй раз за день, когда они подъезжают к развилке. Да знает Джин, знает, не на самом же деле просил и так знакомую дорогу показать. Поэтому кивает, слегка сбавляет скорость и уверенно выворачивает руль влево. ― И куда мы едем? ― спустя несколько секунд спокойно спрашивает Намджун. Ну, на этот вопрос можно ответить абсолютно честно. ― Без понятия. У него нет плана. Ни на сегодня, ни на будущее, больше нет. Только желание свалить в неизвестность, потому что тогда не придерешься. ― Джин, ― доносится с пассажирского сидения. Он поворачивает голову на оклик, но Намджун смотрит вперед. ― Не отвечай, если не можешь, но… Сколько тебя не было на самом деле? Вот и оно. Осторожнее, Джин, следи за языком. ― Вроде около трех недель? ― говорит он как можно расслабленнее. ― Двадцать дней. ― Значит три недели, видишь. Вырулил, не соврал. Пока удается. ― Хорошо, ― Намджун немного ерзает на сиденье и затихает. ― Просто мы с Чимином нашли открытый подвал и ну, знаешь. Поводов беспокоиться о тебе стало еще больше. ― Вы беспокоились? ― Джин, ― краем глаза заметно, как в кои-то веки на него смотрят. ― Я читал твою диссертацию. Господи, давно нужно было удалить этот кошмар из интернета. ― Сочувствую, ― ухмыляется он. ― А я писал ее, и что? ― Тогда откуда в твоей голове такие глупые вопросы? Что, простите? Он от неожиданности аж поворачивается, уже рот открывает с парой ласковых и наконец ловит прямой взгляд. Вау. Да неужели. Последний раз Намджун смотрел ему в глаза, когда схватил за руку и пытался не дать уйти. Ну, лучше бы у него получилось. Сегодня смотрит иначе, но как всегда открыто. От глаз напротив и проступивших ямочек несет одним словом — облегчением. Наверное, это и называют душой нараспашку: его странную особенность транслировать эмоции без искажений и помех. Типичная тупость большинства нетупых людей ― прикрываться чем попало, верить, что всех обведут своей игрой, что их не прочитают. Удачи. Не Джина и не в этой жизни. Подсказка: если хотите его запутать, то играйте в лоб, потому что Намджуна выдерживать удается с трудом. Каждый раз приходится напрягаться и напоминать себе, что по строкам читай, а не ищи между. Так, хватит, начитаешься еще. За дорогой следи. Они едут минут двадцать под шелест шин, и это ровно та беседа, которую Джин искал. Он разговаривать без повода вообще не фанат, а Намджуну как будто бы тоже комфортно. Не раз замечал, как они с Юнги могут сидеть рядом часами и ничего особо не делать, не понимал, что происходит. Теперь понял: Намджун умеет общаться через молчание. Взгляд Джина цепляет расчищенный от травы пятачок на обочине прямо по курсу. Парковка? Сойдет, не вечно в неизвестность гнать. Он глушит двигатель, слегка щурится от уже спускающегося солнца и вылезает на свежий воздух. Спокойно, тихо. Без понятия, где они. И почему. А, погодите, именно поэтому. Чуть дальше на поляне — костровище и кольцо массивных бревен вокруг. Джин подходит ближе и понимает, что туристы здесь находили: река шумит неподалеку. Где-то выше по течению трое младших уже должны смуту наводить. А тут, на полчаса ниже, лучше помолчать. Намджун приземляется на одно из бревен. Стягивает рубашку, накинутую поверх футболки, и кладет рядом, а Джин понимает не сразу. Опять бицепсами красуется? Что он там не видел. На улице жарко? Точно нет. Тогда зачем, бревно не особо чистое, рубашка, конечно, темная, но… Но брюки Джина — светлые. Кажется, не все джентльмены вымерли, как минимум одной особи выжить удалось. Вокруг все еще спокойно, тихо. Мысли приятно подтормаживают. Головная боль не то чтобы проходит, но прячется глубже, где можно игнорировать. Намджун по правую руку уже с минуту пялится. ― Что? ― не выдерживает Джин и поворачивается всем корпусом. Тот смотрит не в глаза, а чуть выше. ― Тебе очень идет. Так. Что с Намджуном? Если на очевидные факты потянуло, то пусть завязывает. Если вывести пытается, то удачи, у Джина на комплименты иммунитет. Даже от всяких джентльменов. ― Отросшие корни бесили, ― отмахивается он. ― От этого течения времени сплошные проблемы. ― Не обязательно, смотря как к нему относишься. Они обязаны были полезть в философские дебри, естественно. Три недели назад Джин бы отмахнулся: и так ни о чем, кроме времени, думать себе не позволяет, можно хватит, пощадите. Сегодня оно задевает уже не особо. Отключил, закопал мысли подальше и может спокойно спросить. ― А что время для тебя? Намджун облокачивается на руки, поднимает голову к облакам и лениво жмет плечами. ― Просто естественный ход вещей. Джин не верит. ― Ты это называешь естественным? То, что с нами происходит? ― Оно же происходит. Значит да Джин не верит в который раз. Намджуну. Ебаная ирония, хоть смейся, хоть плачь. ― Кстати, — доносится сбоку, — помнишь, ты просил сразу поделиться, если будут новые теории по поводу времени? Да, просил. Но это было до. — Я вспомнил кое-что. Юнги еще в первый день заметил нестыковку, смотри: мы переместились больше, чем на полгода, а Тэхён в следующий раз ― всего на несколько часов. Понятно, что он провел в подвале чуть меньше… — Не продолжай, я понял, ― перебивает его Джин. ― Тоже думал, и есть пара гипотез, но, ― это больше не имеет смысла, ― какая разница? Теперь Намджун смотрит снова, и по складке между бровей и сжатым губам читается новое слово — непонимание. Джин объяснит. ― Незачем искать теоретическое обоснование, когда не собираемся подтверждать его на практике. ― Но ты снова открыл подвал. ― На всякий случай, — в который раз не врет. — И я больше не собираюсь пытаться что-то изменить. Джин устал. Бороться с изначально невозможным. Теперь он знает. И он больше не чувствует в себе человека, кому ломать каменное и гнуть стальное — по силам. Кому временами не нравится, но обязан. Он чувствует в себе человека обычного. Слабого, как все, и бесцельного, как только он. Но, спасибо и на этом, способного держать лицо до конца. ― И еще про Юнги, ― отвлекает его Намджун. ― Он вообще многое замечает, по жизни. Пока не спрашивает напрямую, почему мы ну, знаешь. Уезжаем вместе и начали проводить столько времени друг с другом. ― Предлагаешь делать это не так палевно? Намджун выдерживает паузу, что-то для себя решая. ― Предлагаю ему всё рассказать. ― Исключено, ― отрезает Джин и не задумывается ни на секунду. ― Ты ― одно дело, но ему я не доверяю. ― Я не умею скрываться, как ты. Будет хуже, если он начнет сам копать. Будет хуже в любом случае, начнет — тогда и будем выкручиваться. А пока только Намджун копает землю подошвой — пофиг. Джин не собирается падать раньше пули. ― Просто найди отговорку, которая будет правдой и тебя прикроет, ― советует он тысячи раз проверенное на собственной шкуре. ― Смотри, я же прямым текстом просил тебя помочь? Намджун кивает. ― Так и скажи: помогаю ему немощному, без меня даже право и лево путает. Можем устроить сценку типа Намджун, спаси, какой там Гарри Поттер идет после философского камня, или Намджун, я помираю со скуки, только ты можешь ее скрасить, — так, хватит. ― Я для примера. ― Я понял, ― улыбается тот и расслабленно, как бы ни к чему добавляет. ― Тогда, наверное, хватит, что мне просто хочется быть рядом с тобой. Стоп. Вы извините, но Намджун вообще, хоть иногда думает, что говорит? Нет, хуже. Он всегда говорит, что думает. Хочется заглянуть в глаза и уточнить, зачем, но Намджун опять смотрит куда-то вперед, не на него. Джин за сегодня этот очерченный профиль уже выучил. Подстеленная рубашка, тебе очень идет, хочется быть рядом… Как там Намджун говорил: один — случайность, два — совпадение, три ― закономерность? Джину не нужно ждать четыре, чтобы и так понять. Или нужно? Ничего ведь такого, может это просто внимание, просто интерес. Просто Намджун. Вообще со всеми патологически вежливый и заботливый. Случайно смешной, особенно когда не планировал. Заглядывающий глубоко. С сексуальным мозгом. Неловкий на поворотах, уверенный за рулем. Иногда слегка дерзкий в этой своей кожанке. И вишенкой на торте — почти Джина типаж, иначе было бы слишком просто. Он не заметил, как теперь сам с минуту пялится. Хотя знаете… Они надолго в Доме застряли, а может скрасить ожидание? А что? Намджун хорош. Один вид без футболки чего стоит. Вроде свободен. Явно поведется и как минимум почти три месяца без секса. Бери не хочу. Ну так бери, Джин, бери. Развлекайся, наслаждайся, пользуйся на здоровье, зачем там еще он тебе. Кто мешает? Черт. Намджун, кто. Так с ним переобщался, что теперь переспать не может. Это даже не совесть, это нежелание терять человека, на которого откровенно не похрен. Уж в этом Джин себе давно признался. Единицы тех, на кого не плевать, но еще меньше тех, кому искренне не плевать на него. Нельзя терять даже одного, а он потеряет. Потому что Намджун его банально не вынесет. Тот рассказывал про свой рай в отражении зеркала. Добрый справедливый мир каждому, счастье достойным, а ему — исполнение желания и вечный покой. Теперь переворачиваем. Страдает тот, кто меньше всего заслужил. Счастье — иллюзия, справедливости не существует. И Намджуну вечность, целую вечность, даже после конца вариться в собственном выборе. Это не ад. Это тизер того, что будет рядом с Джином. Про полную версию можно не начинать, и так понятно: Намджун за честность, Джин дать ее не может, крах убеждений, трагичный финал. Никто не должен через такое проходить, Джин теперь понимает. Намджун особенно, нет. Потому что когда всё, во что ты верил, оказывается ложью — вот он настоящий ад. И если Намджун надеется, а он да, что пара раскрытых тайн всё меняет, что больше секретов умерло, чем выжило, то Джину стоит его огорчить. И как можно быстрее. ― Слушай, нам… ― Поехали обратно, ― внезапно перебивает его Намджун и хмурится. ― Не нравятся мне эти тучи. Какие еще тучи? Ну потрясающе, вбросил «хочу быть рядом», загрузил, а теперь в кусты? Тучи у него! ― Пойдем, — уже цепляют Джина за рукав, — еще в деревню заезжать. Да не надо его тащить за собой, сам дойдет. И не надо делать вид, что проехали, это только Джину можно с тем соскакивать, когда выгодно. Он — изворотливый, Намджун — прямолинейный, пусть хоть что-то на свете постоянным остается. Так, не дать скрыться в машине, а то момент будет упущен. Не оставлять на потом, а то момента может не быть. Поймать получается только у дверей. ― Стоп, Намджун, нам нужно кое-что прояснить. Тот поворачивается к нему и слегка прислоняется к капоту. Смотрит без раздражения «что тебе от меня надо», без всеми всегда поднятых бровей «и что ты можешь мне сказать». Вот поэтому его терять нельзя. Поэтому нужно остановиться там, где нужно. ― Смотри, — начинает Джин, — я благодарен, что ты не пошел против меня и не устроил катастрофу. Но не более. Намджун все-таки поднимает бровь, но одну, с вопросом. Окей, поясним. ― То есть ничего против просто общения не имею, твоя компания по крайней мере не раздражает. Вышло еще хуже, судя по голове, склонившейся к плечу, и копающему глубже прищуру. ― Господи, ладно, что я должен сказать? — взмахивает Джин руками. — Ким Намджун, мне нравится без подтекста проводить с тобой время, потому что люблю думающих и привлекательных людей. Хватит? И не надо так на Джина смотреть. Он понял, где прокололся, на этот раз да, заигрался в правду, допустим. Какая разница? — Да, я считаю тебя привлекательным, ― отвечает он без эмоций на незаданный вопрос. ― Но это не значит, что я обязан что-то делать с этим. Намджун не меняется в лице. Взгляд не отводит, высматривает в радужках только ему понятное. И по их давней привычке в итоге зеркалит те же слова. — Ну, я считаю тебя привлекательным вовсе не из-за привлекательности. Совсем нет. И с легкой улыбкой добивает. — Но это не значит, что ты обязан что-то делать с этим. Щелчок. Приглушенный скрип. Исчезающая за пассажирской дверью спина. Джин не обязан? Он обязан взять в себя руки, обязан проверить, все ли фары включены, ремень безопасности пристегнуть обязан и найти дорогу обратно в своем бунтующем мозгу. Он не обязан? Он обязан перестать ломать людям позвоночники ради своих планов и желаний, потому что его — сломан уже, без поддержки не сдвинуться. Он не обязан. Да, он не обязан что-то делать с Намджуном. Он обязан не делать с ним ничего. Но. Теперь он, черт возьми, хочет. *** Он не хочет. Тэхён сегодня снова проснулся с вязким предчувствием в животе. Оставьте. Отстаньте и объясните, почему именно ему этот дар всучили, в идеале ― заберите обратно. Он не хочет снова его чувствовать. Потому что с тех пор, как Джин пропал, оно поселилось на постоянку. Тэхён успокаивал себя, что его противоестественное сейчас естественно, свалит, как найдется пропажа. Но Тэхёна, походу, не арендовали. В него вломились, занесли свою мебель, закинули ноги на стол и бывай, давай попробуй высели. Скоро вечер, а за желудком до сих пор стучат молоточком, развешивая так себе картины. Даже возвращение Джина не помогло до конца. Не то чтобы Тэхён не рад, тут слова «рад» маловато будет, просто… всё как-то не так. Нет, не всё как-то так. Так, но не всё. Не-а, даже так нифига не понятно. Это не обязано что-то значить, за три недели сожительства с тревогой нового пиздеца не приваливало. Скорее так поднакрыло от самого первого случая, что теперь Тэхён ждет подвоха каждый раз, когда остается с ощущениями наедине. И уже их изучил. Первое свойство ― непредсказуемость. Что еще могло в нем быть, давайте честно, но реально: откуда берутся ― каждый раз загадка загадок. А второе ― непостоянство, потому что стоит только Чимину с хитренькой улыбкой подплыть и спросить, на что они с Чонгуком готовы ради совместной прогулки... Да на всё? Или вообще на всё? Черт знает, у кого Чимин таким манипуляциям научился, но Тэхён тому мастеру кланяется в ноги. А потом орет. По-настоящему. Ради такого можно и пять дней посуду помыть: Чимин настаивал на неделе, но сторговались. Потому что солнышко светит, птички поют, Чонгук орет в стерео совсем рядом, а перед глазами ― настоящая, боже ж ты мой, речка. Тэхён после своих криков ликования и криков Чимина, что купание запрещено, облюбовал место на краю пирса. Высоковатом: пальцы ног еле задевают еще прохладную воду, но сам факт. После нескольких веков в заточении… Минутка для драматичного взгляда в небо, чтобы всю полноту наслаждения прочувствовать. Теперь им можно будет хоть каждый день выбираться, раз пошла такая пьянка. И раз связь между базой и разведотрядом налажена. Чимин оставил одну рацию в гостиной, чтобы маякнули если что, и выдал им с Гуком по штуке с приказом не отходить дальше десяти метров. Скучно. Тогда какой в них смысл вообще? Ну, Тэхён придумал собственный. ― Печенька, прием, доложите обстановку, ― говорит он в микрофон самым серьезным из своих голосов. Чонгук валяется прямо за спиной на берегу, но по-человечески они наговориться в любой момент смогут, правильно? А так ― почти шпионский триллер с ними в главных ролях. ― Всё тихо, даже слишком, ― хрипит из динамика. ― Рогалик, прием, предлагаю навести шухера. И правда, как-то спокойно сидят. — Шухер согласован, ― поддерживает он и снова жмет кнопку. ― Печенька, доложите план. ― Прямо по курсу вижу одну цель и не вижу препятствий. Опаньки, а отсюда уже поподробнее. ― Ну-ка, ― мурчит Тэхён, ловя волну, ― и какой план нападения? ― Сначала зайти сзади. Потом захват. Потом переворот и… ― Ребят, я вам не мешаю? ― кричит Чимин вслух. Упс, рации же три. Тэхён случайно, ну совершенно случайно как бы забыл. ― Да не, если честно, ― кричит он в ответ и откровенно пытается не заржать. Хотя зачем? ― Присоединяйся если что, мы не против. Подбешивать Чимина никогда не перестанет быть приятным, разве что тот беситься от недо-кхм-любленности в ответ закончит. Тэхён в тайне не оставляет на это надежд, откладывает рацию к стянутым кедам и зевает от свежего воздуха вокруг. Естественно именно в эту секунду налетает порыв ветра, и приходится отплевывать залезшие в рот волосы. Тьфу, вашу ж налево! Совсем отросли, но что их, стричь теперь? А ветер, видимо, сегодня за карму: раз тебе издеваться над Чимином нравится, то буду издеваться над тобой, кстати заметь, я холодный. Почему май не майский? Че началось-то, нормально же грелись. Хотя если только по этому поводу Тэхён с утра на иголках, то пускай: лучше очередная рандомная смена сезонов и очередной февраль, чем снова исчезающий в никуда Джин. Еще раз: не обязательно предчувствие должно что-то значить, хоть в прошлый раз и сработало. И сегодня ― прошло почти, если б не одна маленькая деталь. В Джине светился синий. Много синего. Тэхён все еще не разгадал до конца, что это значит. Точно эмоцию, причем когда все остальные цветные притуплены, но какую? У Намджуна тоже синий, но постоянно-спокойный и скорее индиго, за их время вместе только убедился в первой ассоциации с глубоким морем. А тут ― режет. Как будто и правда у RGB монитора оставили только B, и по глазам бьет синим экраном смерти. Предостерегающим, сломавшимся. Каким-то не таким. ― Ребят, вы далеко? Боже, напугал. Голос Хосока вперемешку с шипением можно на будильник ставить. ― Булочка, это Рогалик, ― Тэхён берет рацию первым из троих. ― Вас слышу, прием прием. ― Сам булочка, ― отвечает недовольное шипение. ― У нас тут гремит, возвращайтесь, пока не ливануло. Ну приехали, опять дурацкие прогнозы погоды. Хосок туда же, предатель. Но небо и правда не в порядке: еще недавно солнце палило, а тут вместо него только ветер по загривку и подозрительные тучи, выползающие из-за спины. ― Принято, ― нехотя жмет кнопку Тэхён. ― Конец связи. Он шнурует кеды и потягивается без особого желания двигаться прямо сейчас, но Чонгук машет и зовет, тоже всё слышал. Чимин как стоял в стороне на берегу, так и стоит. Даже не реагирует на первый оклик. ― Эй, алло, ― зовет Тэхён уже громче, ― нас на базу вызывают. Тот отмирает, поворачивается с каким-то деревянным взглядом, и тревога, слегка притихшая у речной воды, поднимается к груди снова. Но Чимин не был бы Чимином, если бы не брал себя в руки со скоростью снова налетающего ветра. Всё окей, пошагал к тропинке. Просто задумался? Бывает. Первый раскат долетает до них через минуту. Совсем плохо слышен и вдалеке, но уже пара следующих ― посерьезнее будут. Чимин с каждым будто удваивает скорость, по крайней мере Тэхён начинает срываться на отдышку и безуспешно просит притормозить. Тот что, их угробить хочет? Да не, мог бы в речке утопить при желании, там следы ищи ― не найдешь. Шутейки шутейками, а мотивация торопиться ― налицо, видимо хочет успеть их вернуть, пока капать не начало. Но нет, не успеет. Уже начало, и не постепенно, а сразу так, что прикрывать голову тонкой курточкой ― толку ноль. Проще перелом йодом вылечить. Капли летят по-диагонали прямо в глаза, он мокрого ветра зябко и мерзко, замыкающий колонну Чонгук ругается за спиной, тропа остается на бежевых кедах грязными пятнами, а на следующем раскате грома Тэхён понимает. Черт. Не от дождя их Чимин спасал. И не их. Тэхён в два шага оказывается рядом, и вблизи зрелище еще хуже. Упавшие в грязь колени, накрепко прижатые к ушам ладони и, теперь заметно, трясущееся вообще всё. Будто гром не в небе, а в Чимина вселился и колошматит изнутри. Тэхёну передается. Потому что походу вот она ― причина его предчувствий. ― Чимин? ― наклоняется он, пытаясь заглянуть в лицо. ― Нормально, ― сбрасывает тот его руку с плеча и поднимается, упираясь ладонями в землю. ― Быстрее. Не нормально. В Тэхёне самом — тоже, он чувствует этот первородный страх. От каждого звука грома, всё громче и громче, Чимина пригибает к тропе, но на ногах стоит, держится, продолжает заплетаясь, но идти, пока очередной треск и уже вспышка в стороне не сваливают снова. ― Господи, Гукки, помоги! ― кричит Тэхён непонятно кому, потому что тот уже рядом и подхватывает под руку, пытаясь помочь подняться. Им осталось всего ничего, выход из леса уже видно, но Чимина ноги не держат. Его, кажется, в этом мире держит только незнание, как этот кошмар закончить. Тэхёна размазывает: он не знает тоже. И если бы не Чонгук, он же гора мышц, то они могли бы закончить прямо тут. Получается донести до дома на спине, Тэхён идет впереди, открывает двери, помогает сбросить обувь, хоть чем-то помогает, потому что… Какого черта он не знает? Хочет что-нибудь сделать, нужно что-нибудь сделать обязательно, но что? Зачем ему интуиция, если неделями бьет ложные тревоги, а как понадобилась ― затыкается в тряпочку? Он чувствует себя преданным самим собой. И растерянным, потому что эта чертова бесполезность: никогда особо не заботила, не возникала «вот она я, смотри и чувствуй себя дерьмом», а теперь хохочет и тычет пальцем в пережитое. Пережитое, точно? Кажется да: Чимин определенно дышит. Прислонился к стене, но уже на своих двоих стоит, и Тэхёну неловко спрашивать. О чем-либо. Он не имеет то ли права, то ли верных слов, и если ему передалась только капля страха и смятения, а ее хватило по горло, то что у того внутри разворачивалось? Тэхёну неловко спрашивать, но Чонгуку ― нет. ― Ты как? ― останавливается он в шаге от Чимина. Тот поднимает голову и как будто даже пытается улыбнуться. ― В порядке, ― отвечает с легким хрипом. ― Это только на улице случается, не переживайте. Дайте пять минут. Еще не в порядке, но выглядит и правда получше. Дыхание уже не как у астматика, взгляд осмысленный, трястись эпилептиком перестал. Не то чтобы пронесло, но, слава господи, закончилось. Продолжение он бы тупо не вынес. И это сейчас не про Чимина. ― О, вернулись, ― вдруг выворачивает из-за угла Хосок и трет глаза. А Тэхён, оценив обстановку и не долго думая, стаскивает с его шеи полотенце. Тут у человечков с челок капает, Джин на лужи потом будет орать, всё по делу. ― Оно вообще-то для меня, ― возмущается Хосок, но мигом притихает и сменяется в лице. ― Господи, вас где так изваляло? Потому что брюки у всех в грязи по колено, на Чимине живого чистого места нет, а у Чонгука темные пятна от рук на белой футболке. Белой футболке. Мокрой белой футболке. Так стоп, Тэхён, у нас чэпэ, давай без лишних мыслей. ― Гоните первые в душ, я подожду, ― говорит Хосок и машет неопределенно. ― Вам чистую одежду занести? ― О, давай, ― сразу соглашается Тэхён. ― Я сам захвачу. Чимин отлипает от стены и разминает ноги по очереди. Работают, обе, фух. ― Тогда занимай ванную на втором, ― предлагает Чонгук. ― Точно всё хорошо? Тот улыбается, как люди и правда в порядке улыбаются, показывает «окей» и уходит, оставляя мокрые следы. Но последние остатки беспокойства с собой не забирает. Тэхёну точно нужен горячий душ, и не из-за грязи: чувство беспомощности, оказывается, холодное. В итоге под распаривающими струями он тоже становится в порядке. Отступает прилипшая тревога, кусок земли, каким-то образом очутившийся аж на макушке, удается отскрести с чужой помощью. Липкое чувство неуверенности оказалось водостойким, но тоже оттирается потихоньку. ― Тэээ, — не то чтобы неожиданно, но прижимается сзади Чонгук, накрывая ладонями тазовые косточки, — а может по-быстрому? ― Ты? — Тэхён фыркает от затекающей в нос воды. — По-быстрому? ― Эй! ― Я смеюсь, а не жалуюсь, ― разворачивается он и коротко целует. ― Опорочим эту ванную в другой раз. Не то чтобы Хосока не хотелось травмировать, тем более тот предусмотрительно кидает в щель двери чистую одежду прямо на пол, да и Чонгук нормальный такой способ отвлечься предложил, но... Нот тудэй. Картинка трясущегося всего до сих пор за веками, когда моргаешь. Из горячего ограничились температурой воды, подкрученной еще на пару градусов, и тремя кружками чая за барной стойкой. Сами разливают себе уже по второй, но Чимин всё никак не спустится. ― Сколько можно торчать там? — ерошит недосушенные волосы Чонгук. — Он раз в речке не поплавал, то в душе решил? И правда. ― Кто его знает, — Тэхён вылавливает дольку лимона, кидает в рот и морщится. Ауч, забористый. — Может сразу под одеяло закопался? ― Пошли чай хоть ему занесем что ли. — Да не, лучше сюда вытащить. Голодный небось. Он сам готов бутерброды наворотить, потому что исправляться вроде не за что, а вроде как будто и есть. Хотя чем он мог помочь? Вот именно, все еще не знает. ― Чимин, можно? — стучится Тэхён в его спальню. Стучится еще раз. И еще. Он никогда не отличался тактичностью, а Чонгук ― терпеливостью, поэтому кивают друг другу и вламываются внутрь. Там темно, застеленная кровать и явно никого. ― Значит в ванной. Все-таки несостоявшуюся речку компенсирует. А что? Сам запретил, сам виноват, какая разница, что вода и правда холодная? Всё равно под дождь попали, можно было промокнуть заранее. ― Чимин, ― колотят они уже в новую дверь. ― Скоро выйдешь? Звуков душа не слышно, только негромко шумящая вода в раковине, и ответа — тоже ноль. Ну что, вламываемся снова? Хорошие новости: Чимин нашелся. Плохие: на полу. Если в лесу Тэхёну было не по себе, то сейчас он вспоминает, что такое настоящий ужас. На Чимине нет лица. То, что от него осталось, смотрит в никуда, разучившись моргать, и хватает трясущимся ртом воздух, но без толку. То, что от него осталось, без капли крови и понимания. То, что осталось — еле живое. И в нем колотится уже не гром, нет, это настоящее землетрясение от раскалывающих на куски молний. ― Боже ты мой, ― Чонгук рывком садится напротив трясущегося тела и пытается достучаться. ― Чимин, эй, ты чего? Тэхён, эй, а ты чего? Двигайся! Нет, никак, парализовало, самому бы за косяк удержаться — колени ослабели. Но как? Как чинить сломанного до паники человека, что с ним делать? Да хоть что-нибудь, Тэхён! Слушай инстинкты, врубай чуйку, пусть подсказывает как обычно. Ой да что ты говоришь, не отвечает? Сама бьется в истерике? Вот незадача, как быть теперь… Может перестать во всем на неё полагаться и подумать мозгами? Как тебе вариант? Должно же быть что-то, хоть что-то в его не совсем пустой раздувшейся голове. Соберись. Так, в жизни не сталкивался, поняли. Изучал? Точно не это. Слышал? Вспоминай, давай, но нет, тоже неоткуда. Видел? Господи, да, видел! Видел. ― Гукки, надо его поцеловать, — осеняет его быстрее, чем успевает обдумать по-человечески. ― Так в фильмах делают, всегда работало. Чонгук в таком же ужасе от происходящего, но явно не в восторге от идеи. ― Серьезно? ― поворачивается с недоумением. ― И чего это сразу я? ― Ты ближе сидишь! ― Ну так подойди и сам сядь, — возмущается тот, — какие проблемы? ― Не-не-не, мы так не… Руки Тэхёна живут своей жизнью, когда он на взводе. А он да. В порыве отрицания задевают стакан для щеток на раковине: полет, падение, грохот. И Чимин, который судорожно хватается за голову, становясь еще меньше. Да блядь. Тэхён падает на колени, отшибая их до завтрашних синяков, и подползает сбоку, но Чимин только шарахается от протянутой руки и беззвучно шевелит синими губами. Нет-нет-нет, дождись, пожалуйста, мы сейчас… ― Давай целуй уже! ― сознание Тэхёна на фоне мигает, что кричать — плохая идея, но не выходит по-другому. ― Я честно не буду ревновать, оно ж по делу. ― Ой ты точно будешь, — Чонгук кривится, — поэтому лучше ты! ― Да конечно, мне напомнить случай в боулинге? Нас до сих пор туда не пускают, хотя тот пацан даже не… ― А можно шуметь потише? Очередной пиздец подкрался незаметно. В виде злющего и растрепанного Юнги в коридоре. Тот сходу тянется для затрещины, но замечает краем глаза сцену на полу, замирает, и в воздухе повисает короткое емкое «бля». А на Тэхёна снисходит озарение свыше. ― Юнги! Целуй Чимина. Тот даже за затрещиной не дергается, только мигом переводит на него сверлящий взгляд. ― Не буду я, ты совсем? ― Не я, а он, ― Тэхён тычет на страдающего и чуть не умоляет. ― Совсем не с нами, пожалуйста, надо его поцеловать. Юнги смотрит, как на тупого, да вашу мать, это идея тупая, не Тэхён. Переубеждать некогда, не хочет — не надо, справятся сами. ― Гуки, — тянет он того за плечо, чтобы повернулся, — камень ножницы бумага, кто выигрывает, тот отдувается. ― Тогда наоборот, кто проигрывает. ― Проигрываю всегда я, — ноет Тэхён. ― Так вот как ты славно придумал? Еще скажи, что это я каждый раз… Толчок в плечо. ― Да чтоб вас, идиоты. Тэхён никогда не знал, чтобы Юнги умеет так быстро двигаться. Тэхён никогда не подозревал, что Чонгука можно отправить с места в карьер одним движением руки. Тэхён как будто никогда не видел жизни. Потому что Юнги уже на полу, стискивает чужие щеки ладонями, подается рывком вперед и… ― Чимин, смотри на меня. Не целует. Сгущает воздух до давления в висках и гулкой тишины. ― Это Юнги, хорошо? — тот прижимается лбом к другому вспотевшему лбу, — Я тут, слышишь меня, да? Он тут. Тэхён ― не особо. Чимин ― нет, точно нет. Даже в крепких руках трясется пугающей дрожью. Большие пальцы Юнги водят по его щекам, рот что-то говорит, глаза пытаются поймать чужой мечущийся взгляд своим пристальным, и спустя целую вечность что-то из всего наконец срабатывает. Потому что Чимин смотрит. ― Молодец, — спокойный мягкий голос на контрасте пробирает до гусиной кожи. — Молодец, а теперь смотри, я дышу. Ты тоже сможешь, вместе, да? Давай, вдох… Тэхён повторяет за ними. ― Выдох. Носом вдыхай, вдох, ― сразу втроем. ― Выдох. Умница. Юнги отстраняется на сантиметр, когда у Чимина выходит самостоятельно, и берет его ладони в свои, растирая кончики пальцев. ― Вот твои руки, чувствуешь, да? Руки? У Тэхёна тоже есть? Нет, у него нет, были бы ― смог бы что-нибудь сделать. Он откидывается на дверной косяк, потому что последние силы уходят, и вдруг слышит еле слышимый шепот. ― Твои. Но это громко. Как же это громко. ― Да, твои руки, правильно, ― улыбается Юнги. ― Поговори со мной, давай. ― Холодные, ― выдавливает Чимин дрожащими губами. ― Твои. Холодные. ― Верно, потому что тут прохладно, чувствуешь это? И пол под собой чувствуешь, да? Какой он? Пара рваных вдохов. ― Холодный. Холодно. Чимину. Тэхёну. Леденящее бессилие: череп крошится, крошится, обваливается кусками, руки примерзли к полу, от них никакой пользы, в глазах мутный иней. Он, кажется, плакал, но не понимает, когда начал и закончил. Мимо проносится пятно, и Тэхён не сразу понимает, что это Чонгук подорвался. Заторможено находит глазами Юнги, промаргивается и получает уже для себя инструкцию. Одними губами ― воды. Что угодно. Лишь бы не эта беспомощность. Силы, которые из тела делись, ударной волной затапливают обратно. Настолько, что к нижней ступени скорость разгоняется до неуправляемой, к синякам на коленях добавляются сбитые локти и подбородок, но плевать. Пока он может дохромать до кухни, пока рукой может нести чашку, а второй поддерживать первую, чтобы меньше тряслась ― ему плевать. Он может. Он добирается. И среди звенящей тишины слышит две вещи. Сипящие, но уже замедлившиеся вдохи и шепот на повторе «всё будет хорошо». Юнги твердит им всем. Никогда не верил, но именно сейчас ― обязан. Чимин лежит у него на плече, прикрытый пледом, и лица не разглядеть. Наверное к лучшему. Зато видно Юнги с вопросительным взглядом, и Тэхён размораживается, ставя воду рядом. ― Только маленькими глотками, хорошо? Хорошо... Что это за слово? Юнги немного придерживает Чимина за подбородок и подносит к бесцветным губам чашку. Тэхёну хочется отвернуться. Юнги оборачивается, снова одними губами благодарит и кивает на выход. Тэхён слушается. Его миссия завершена и провалена. Он сделал всё, что мог, и этим всем оказалось ничто. Ему больше ничего не остается. А в ванной снова остается всего два звука. *** Этот вечер должен был пройти иначе. Бесшумно, лениво и в своей кровати. Не в кровати Чимина. Юнги больше его не трогает: сейчас, когда тот собирает себя по окровавленным кускам, лучше не касаться. Просто сидеть рядом, пока не убедишься, что всё или хотя бы почти всё позади. Но уже позади худшее. Приступ, невидящие глаза и пол в ванной. Чимину даже удалось дойти оперевшись, но самостоятельно: у него ребра, может, и прощупывались, но Юнги не особо на массе, даже при большом желании на руках бы не донес. Тем более самого вымотало неслабо. Но надеется, что Чимин не заметит. ― Откуда ты… знал? ― доносится слабое из щели между одеялом и подушкой. ― Что делать. Юнги хмыкает про себя. Во-первых, Чимин заговорил почти предложениями, хорошо, очень. Во-вторых, что еще тут можно делать? Пожарные же не боятся мигающей кнопки «пожар», они бегут действовать четко по инструкции. Не орать и сбивать друг друга. А в-третьих… Ну приехали, во-первых, во-вторых, в-третьих, прямо как Чимин заговорил. Пофиг, так вот в-третьих ― Юнги этот пожар видеть не впервой. ― У друга в универе случались панические атаки, ― говорит он негромко. ― Помогал иногда. Чимин издает тихий звук, обнадеживающе похожий на фырканье. А что, Юнги просто не уточняет, что не только у друга: на этой почве и сошлись. ― Но не понимаю, почему, ― высовывается голова из-под одеяла. ― Я испугался, но… ― Чего конкретно? Чимин хмурится, морщит нос и медлит с несколько секунд. ― Грозы. Боюсь, ― прикрывает он глаза. ― Но мы добежали, вроде успокоился. Нет, точно да, а потом… Вот оно что. ― Она просто стала последней каплей, так бывает, ― говорит Юнги. ― На тебя много дерьма свалилось в последнее время, организм тупо не может долго в таком режиме. Вроде как орет «тормози, я не вывожу» и закатывает истерику. Он помнит, как впервые накрыло. Следующие приступы ― не все и мутно, но первый ― в деталях. Их давно не случалось: спокойная жизнь отшельника и выученное умение чуять грань, когда к ней подходишь, помогли лучше таблеток. Чимин наверняка тоже запомнит свой первый и, хочется надеяться, последний. ― Главное не бойся, что это может повториться, ― Юнги нацепляет на себя улыбку: она всегда в голос передается. ― Ты же слышал мои слова, что всё будет хорошо? ― Не особо слышал вас, если честно. Это только кажется, хотя даже лучше, что мозг пока что блокирует пережитое. ― Если все-таки снова случится, и никого не будет рядом, то повторяй их себе. Что ты не умираешь, а это чисто организм тебя наебывает, и с вами обоими обязательно всё будет хорошо. ― Думаешь сработает? ― поднимает на него глаза Чимин. Хах. ― С тобой да, ты ж у нас веришь в светлое будущее, ― вздыхает Юнги и поправляет ему челку, залезшую в глаза. ― Это если мозг с телом соглашается, что да, пизда, то эффекта ноль. Вот теперь Чимин хмыкает по-настоящему. ― Ты же вроде только другу помогал. ― А ты же вроде понял, что я пизжу. Чего скрывать. Чимин показал ему себя разбитого, хоть и не по своей воле, стоит показать в ответ, что не один он такой. Чимин ему даже про свой страх рассказал. И правда, чего скрывать? ― Я тоже в детстве боялся, правда темноты, ― начинает Юнги и встречает удивленный взгляд. ― Да, очень, по вечерам только за руку гулял, спать без ночника не мог, а сестра наоборот с ним…― черт. ― В общем все мы умеем чего-то бояться. Только об этом не вспоминать, не сейчас. Темнота то пофиг, давно не парит, но не всё умеет проходить со временем. Зато состояние Чимина ― да. Умение дышать ровно и глубоко вернулось, голос тоже, даже щеки понемногу розовеют обратно. Юнги на иголках ждал, когда это произойдет, теперь можно и самому слегка выдохнуть. Правда он не ждал того, что следом слышит. ― Мне было восемь или девять, ― вдруг говорит Чимин. ― В загородном доме слива росла, такая большая. Ветки на крышу ложились. Дедушка лестницу у стены забыл, а мне просто так ее есть не разрешали, ну я и… Дальше можешь догадаться. Гроза. Понятно, ничто не появляется из ниоткуда. А Чимин покусывает губы, но продолжает. ― Кто-то лестницу унес, а я на крыше, стыдно звать, правила нарушил. Начал кричать, когда уже гремело. Не слышали, ― снова прикрывает он глаза. ― Не помню, как сняли, только бордовые от сливы руки помню. Юнги мягко сжимает его плечо через одеяло, потому что снова начало дрожать. Всё, спасибо, что поделился, не думай больше ни о чем. Этот вечер должен был пройти иначе, и многие скажут, что Юнги двинутый на голову, хотя и так говорят, но он сейчас не сожалеет, что вышло, как вышло. Ему в этом вечере кое-что даже нравится. Не уверен, что больше: что Чимин с ним уже разговаривает, или то, насколько открыто. А эти их страхи… У Юнги тоже получилось далеко не сразу. Сколько лет не мог выйти вечером даже во двор, если уже стемнело. Верил, что в тени обязательно кто-то скрывается. А потом бабушка научила, что нужно просто познакомиться со своими монстрами поближе: узнать, какой они формы, какого цвета, на что похожи. Спросить, что им от тебя нужно. Познакомиться и в итоге подружиться. ― Знаешь, гроза красива, — говорит Юнги и устраивается поудобнее. — Когда молния сверкает, и этот дождь в подсветке, а если бьет в землю, то вообще магия. Особенно когда понимаешь, что могла бы попасть в тебя. Хах, только в эти моменты вспоминаю, что жизнь чего-то да стоит. Сегодня тоже вспомнил, но не из-за грозы. — И к чему эта лирика? Чимин ворочается и подпирает рукой голову, смотря на него уже ясно и внимательно. ― Если хочешь перестать бегать от чего-то, то попробуй это полюбить. У Чимина сейчас какие-то сложные мысли в голове, очень сложные, аж на лицо вылазят. И жесть какое забавное гнездо из волос. И грязное пятно возле уха: Юнги видимо пропустил, когда обтирал полотенцем, доведя до комнаты. Переодевать уж не стал: кинул чистую одежду и отвернулся, а то черт знает, какая могла бы быть реакция. ― Не знаю насчет полюбить, ― тянет Чимин по итогу своих сложных мыслей. ― Для меня срабатывает, когда лицом к лицу выхожу, ну знаешь, как бы побороться. Но только со страхами работает, а не с… этим. — С этим тоже. Всё одинаковое, вопрос только в силе. И в силе твоей веры, что справишься. — А у тебя правда вышло? ― спрашивает Чимин, зевая. ― Ну, с темнотой. Юнги лень рассказывать, он лучше покажет. Подползает повыше, тянется к лампе на тумбочке и щелкает выключателем. Привет, давно уже любимая. Почти полная: подсветка снаружи сегодня выключена, луна всё еще за тучами. За окном от бесновавшейся стихии остался только редкий стук капель по подоконнику. Всё или хотя бы почти всё позади. Так что хватит разговоров, пора спать, и в первую очередь не ему. Шевеления со стороны Чимина не слышно уже минут пять. Видимо так же решил, да и глаза давно слипались, а тут еще канарейке тряпку на клетку накинули, чтобы в темноте выключилась. Юнги решает подождать еще минут десять, пока не услышит явное спокойное сопение. Но слышит другое. ― Спасибо за сегодня. И у него отлегает. Не потому что поблагодарили, а потому что Чимин звучит расслабленно. Как будто ничего не было: ни срыва сегодня, ни нескольких месяцев их недовражды совсем недавно. Как будто они просто без повода проводят поздний вечер вместе. ― Щас будет пафосная фраза, ― предупреждает Юнги, ― но Чимин, любой на моем месте поступил бы так же. ― Ага, по Чонгуку с Тэхёном заметил, ― тихо прыскает тот. ― Давай ты, нет лучше ты, а лучше еще полчаса поорем друг на друга, пока Чимин конечностей не чувствует и не может прописать по шее… Юнги не выдерживает с этого полусонного ворчания. ― Чего смеешься? ― ворчит Чимин уже громче. ― Не мог втащить им за меня? И вообще, с какого ты тоже отказался меня целовать, я что, прокаженный? ― То есть из всего ты только это услышал? Теперь еще смешнее. Пак Чимин, ну и интересный ты, конечно, персонаж. Помолвленный, нецелованный и обиженный, комбо что надо. ― Ты не прокаженный, а не в себе, ― Юнги нащупывает его макушку в темноте и треплет по волосам. ― Очухайся сначала, а там поговорим, ― и подмигивает, не удержавшись. А у Чимина, видимо, зрение кошачье, потому что нехилый такой толчок прилетает и ровно в плечо. Да боже ж ты мой, чтобы после шуток Тэхёна с Чонгуком на такую мелочь реагировать? Надо приучать тоже, а то вон, отвернулся и пыхтит. Ерзает еще. Ладно, понял, никаких, Чимин, тебе больше потрясений на сегодня, засыпай скорее, и Юнги уйдет тревожить чью-нибудь еще натуральность. Было бы чью, ну да ладно. Ерзанье давно затихло, и вроде как теперь можно со спокойной душой уйти. Юнги приподнимается, напоследок накрывает Чимина сбившимся одеялом, но вдруг чувствует, как хватают за запястье и отпускают тут же. Окей, понял, понял, не нужно ему объяснять вслух. ― Да остаюсь, успокойся, ― ложится он обратно и оставляет руку на месте. ― Точно? ― бурчит Чимин. ― Точно. ― Чтобы поговорить, когда очухаюсь? Да щас. ― Конечно. — И во сне домогаться? — Обязательно, — хмыкает Юнги и обнимает покрепче. ― Всё, спи уже. Завтра он будет себя проклинать: рука как обычно затечет. Но сегодня ― пофиг, потому что тихое сопение спустя всего пару минут наконец раздается. Этот вечер должен был пройти иначе, но Юнги ни о чем не жалеет: он впервые чувствует, что оказался в этом проклятом доме не зря. Да, случайно, да, против воли, но и он здесь нужен. В конце концов кто еще будет вытаскивать одного Пак Чимина со дна, когда тот не знает, как самому выбраться? Когда никто, кроме Юнги, не знает. Или оттирать его чумазое лицо, случайно пропуская клочок за ухом. Или отвлекать пустыми разговорами. Потому что они точно, совершенно точно ничего не значат.