Не смотрите вниз

Чимин дебил. Никогда себя им не чувствовал, но никогда не поздно начать. Всю вроде сознательную жизнь с самооценкой был в ладах, слушал родную, когда в моменты аврала или провала твердила «ты хорош, давай, всё получится». И получалось. Так стабильно, что заслужила безоговорочное доверие. А теперь вздыхала внутренним обреченным голосом: «Чимин, мальчик мой, ты всё еще хорош. Но дебил». До последнего спорил, соглашаться не хотелось: кто вообще в здравом уме… Погодите, он в здравом уме? Слегка побитом и помятом, но жизненные показатели в норме. Сойдет. Так вот, кто в здравом уме распишется под собственным дебилизмом? Чимин не собирался, но ему и не понадобилось: господа факты нагрянули, отобрали ручку и заверили за него. Даже с подделкой подписи не стали заморачиваться, тупо поставили жирный крест в графе «тупость Пак Чимина подтверждаю» и прикрепили к делу несколько листов приложения с доказательствами. Пункт один: забывает, что кофе нужно заливать горячей водой, и для этого нужно вскипятить чайник, а не просто набрать. Пункт два: путает Намджуна с Хосоком, сидящих напротив и ни разу не похожих. Пункт три: не контролирует эмоции башкой, которая ровно для этого была ему выдана. И если первые два можно с адвокатом оспорить до предупреждений или штрафов, раз случаи единичные, то по третьему скоро уголовка грядет: повторных нарушений уже толстая и всё пополняющаяся папка. Потому что он снова начал беситься на Юнги. На него решением суда и совести беситься запрещено, но Чимин из раза в раз преступно продолжает и от этого только сильнее бесится. Запрещено, потому что теперь нельзя. Невежливо. Чимин ценит помощь людей, а то, что Юнги сделал для него в тот жуткий вечер, даже не на помощь смахивало, а на спасение утопающего. Утопающего в прямом смысле: волнами переворачивало, тело моталось, не слушалось, воздуха еле глотнешь, а потом швырнуло на глубину, и из-за паники хрен разберешь, куда плыть: темно и глухо вообще везде. Думал, там и умрет, пускай. Лишь бы поскорее. Но раз ― и спасительные руки уже тянут в реальность, где кислород и земля под ногами. Ладно, кафель под жопой. Успокаивают, тащат до комнаты, кутают и остаются рядом, когда оставаться одному страшно. Скажи кто Чимину пару месяцев назад, что он будет Юнги не посылать подальше, а тянуть поближе ― поржал бы в лицо. Но в состоянии аффекта и не такое случается. Да, его обнимали, да, увели в какие-то немного личные разговоры, зато ровно это и помогло, отпустило. Юнги знал, как нужно. А Чимин в благодарность что? Правильно, бесится. Он никогда не чувствовал себя дебилом. С другой стороны, он никогда не просыпался под мышкой у всяких там Юнги. Вообще у парней не просыпался, как бы с чего вдруг? Напиваться до поросячьего визга на вписках — не его, братьев нет, вырубаться в офисе, когда очередной проект подгорает ― так для этого есть несколько диванов на этаже, за каждым давно свой одноместный закреплен. Валяться по вечерам с тем же тактильным Хосоком ― допустим, но это максимум. А тут Юнги. Со своей загребущей рукой, от которой жарко, потому что май месяц, и с сопением в макушку. И с грудью ни разу не мягкой откуда-то у Чимина под ладонью. Спалось некрепко и нервно, крутился наверное, вот Юнги его и тормознул, чтобы самому поспать, а все руки очутились, где очутились. Логично? Логично. Не логично, что башка факты сопоставила не сразу, как когда-то умела, а сначала поистерила от души. И что Юнги такой «опа, доброе утро, как самочувствие, а ну если норм, то гони в душ и завтракать». А ничего, что они в одной кровати вот так проснулись? Вообще ничего, да? Чимин конечно понимает, что эм... Для того это вроде как привычная тема. Как минимум про Хосока знает, хотя по утрам ни разу их в обнимку не палил, но! Вообще не отменяет, что такое после хотя бы обсудить стоило, нет? Нет, Юнги чисто потянулся, раздал указания и свалил по делам, да действительно, обычное утро же. А еще грозился этим «очухайся, а там поговорим»… Хотя нет, погодите. Наоборот пронесло: Чимин тогда такую дичь сморозил, что сотрите ему память плиз, стыдно до сих пор. Ладно хоть не припомнили. Но всё еще хотелось узнать, чем он прокаженный. Но повезло, что обошлось. Или нет? Или да! У Чимина на свою же голову теперь куча времени, чтобы мусолить эти мысли, хотя уж лучше их, чем воспоминания вечера в ванной. Его отстранили вообще ото всех дел и обязанностей как раз поэтому: всё тот же Юнги постарался и даже мнения для приличия не спросил. Типа Чимин, вали отдыхай, так всем спокойнее будет, а то вон куда докатился, я прикрою, и вообще тут Тэхён с чего-то просится волонтером, дай пацану примазаться и побыть полезным. А тебе ― бесполезным существом, которое даже разговора не заслуживает. Так что причина беситься на Юнги номер один: Чимину нечем заняться в непрошенном отпуске. Он теперь не понимает, как остальные почти три месяца выдержали. Ладно сейчас, когда у них тачка, плойка и вылазки за забор, так всё равно приткнуться особо некуда. Даже до Джина не докопаться ― рядом всегда Намджун и их книжки, мало ли, чему помешает. Причина беситься на Юнги номер два: Тэхён. Отличная идея была ― согласиться на помощь человека, которому, видимо, ни разу в не жизни приходилось готовить и мыть полы. Ну то есть кто вытирает от центра комнаты к углу? Да, а потом стоит в ловушке из мокрого пола и такой ой, я же не умею ходить по воздуху. И то же самое повторяется в следующий раз. И это не единичный пример. Ещё раз: у Чимина очень много свободного времени, чтобы от безделья внимательно смотреть вокруг. Много сомнений в том, что дом до сентября все-таки доживет. Но еще больше ― новых вопросов к Юнги. Потому что причина номер два, уточненная: Тэхёна, походу, собрались увести у Чонгука из-под носа. По-другому не объяснишь, зачем Юнги на всё согласился, и его странное поведение ― тем более. Кто без причины перелезает в футболку, которая ему коротка и задирается, когда тот потягивается? Кто, блин, потягивается так часто, Юнги что, у Солли нахватался? И кто вообще так пьет молоко? Ну допустим с кофейным вкусом закупили только для него, но все равно можно в кружку перелить. Так нет, нам надо пить из горла, вот позарез надо обхватить нечто цилиндрическое ладонью, и еще перед этим встряхнуть двусмысленно. Алло, это мо-ло-ко, чё там встряхивать? Что в нем такого вкусного, что аж щуриться довольно приходится? Обязательно перекатывать его сначала за щеку, а потом допивать, закидывая голову, чтобы венами на шее посветить? И да, мы еще пару раз губы нескромно оближем. Ассоциаций же не хватило, без этого Тэхён не поймет. А он еще как понимает. Все эти хиханьки хаханьки, воркование круглые сутки, ну не совсем, но определенно друг другу глазки строят. А Чимина игнорят, и уже не первый день. Потому что пошел он нахуй, и еще недавний Хоби тоже, раз у нас теперь новое развлечение. Чимин уверен в своих выводах, но все-таки не совсем до конца. Он, мягко скажем, слегка разбирается в флирте: чисто в профессиональных целях, чтобы дамочек на рабочих встречах проще уговаривать, и там-то всё понятно. А вот как парни клеят парней ― да кто его знает. Хотя Чимин знает, кто знает. Но Хосок только отмахивается, что разницы в целом никакой, разве что конфетно-букетный период без конфет и букетов. А потом ржет, что если Чимин однажды соберется в их кружок рукоделия записаться, то можно не переучиваться и сразу в продвинутую группу. На моменте, когда начинаются подробности, в чем нюансы именно рукоделия заключаются, Чимин ласково просит заткнуться вот прямо сейчас. Ему, конечно, всегда нравилось быть как все вокруг, но не настолько же? И он уверен, что ориентация слегка не так работает: либо есть, либо нет, даже если со всех сторон окружили, то в воздухе не переобуешься. А когда рассказывает Хосоку о раскрытом плане по соблазнению Тэ, то понимает еще одно: субординация между ними давно улетела Солли под хвост. Потому что тот, ни капли не стесняясь, крутит пальцем у виска. Типа Чимин совсем, а Юнги хоть и своеобразный, но с пунктиком по поводу измен, и добавляет, что чужое тот трогать не будет тем более. То есть добавляет плюс одно приложение в папочку доказательств тупости Чимина, до свидания, пора добровольно за решетку садиться. А пока садится напротив Тэхёна на диван, чтобы понять для себя еще одну вещь. ― О, приветики, ― подпрыгивает тот и расплывается в улыбке. ― И где я на этот раз накосячил? Всё, можно не продолжать, об этом и речь. Сегодня утром Чимин сидел и смотрел, как младшие с Хосоком все насквозь мокрые носятся по двору в битве за шланг. Как Намджун улыбается над этим с балкона, свалив на безопасное расстояние. Как Юнги с Джином оттуда же фэйспалмят, но не вмешиваются, а Чимин… Сидит и смотрит. Один. Тогда его и огрело, что всё время он общался с ребятами только по делу, и они ― тоже. Реши то, помоги с этим, посмотри сюда, своди нас подальше отсюда. Джин не в счет, отдельная история, Юнги ― да, с ним было не только по делу, раньше. Больше нет. ― Тэ, вот скажи честно, ― все-таки решает он выяснить. ― Я совсем не интересный? Или я совсем того, судя по твоему взгляду. ― Вот это ты загнался, ― тянет Тэхён, ― Дружище, ты классный и мне правда-правда нравишься, просто возмооожно, совсем иногда ты самую малость слегка зануда. ― Кто? Нет, вообще никакой субординации! ― О, мой юный падаван, ― Тэхён усаживается поудобнее. ― Лицо говорит твоё раз каждый, когда в него смотрю я… Ай, короче, ты либо в напряге, либо в скуке. Раньше хоть с Юнги срался, было весело, а щас вообще веселиться перестал. ― То есть я скучный? ― уточняет Чимин. ― Не ты, а тебе. Да. Моментальная мысль. И моментально приживающаяся: зачем спорить, если скучает не только без дела, без друзей, настоящих, но и… без себя самого? Эм. Так почувствовал, вот только что, черт его знает, что за хрень. ― А что ты делаешь, когда скучаешь? ― Чимину нужно разобраться. И, кажется, зря он этот вопрос Тэхёну задал, ой зря. ― Итак, ученик мой, внемли мастеру Тэйоде, ― начинает тот с нездоровым блеском в глазах. ― Мир ― это кучакилометровая игра, причем детали меняются каждую минуту, а тебе можно чесать куда угодно. Окей, ради ресурсов приходится в офисе торчать, но! Забираешь их и пробуешь всё, что хочешь, так как можно скучать, если не исследовал даже одного процента карты? ― с просветленным видом вещает тот, но внезапно снова подскакивает. ― О, Джин! Мастера Тэхёна как ветром сносит, а Чимин давно уже не удивляется и остается переваривать наставления. Пробуешь всё, что хочешь. У него было много времени на подумать в последние дни, и стабильно всплывала въедливая мысль: а когда он стал таким? Нет, когда он бросил попытки быть не таким? Да, хотел как все, но все чего-то и сами хотели. Для себя. Мало того: те, кто вокруг прямо сейчас, еще и делают, что для себя хотят. И им почти счастливо. Им даже не одиноко. Почему Чимин не влился в водную битву, когда на улице жара, а в комнате еще душнее? Почему нельзя было поиграть в снежки, хотя звали и хотелось? Зачем себя тормозить по привычке, черт. И когда, если не сейчас? Пока никто не убеждает соответствовать, угождать по кругу, оправдывать ожидания, никто не стоит над плечом с правилами и нравоучениями. Не запрещает есть сливу прямо с дерева. Нет, Чимину больше не хочется ходить по протоптанной. Ему страшно, но страшно хочется застать собственную жизнь врасплох. А она, видимо, только за, потому что подкидывает идею моментально. ― Если кому-то еще нужна краска для волос, скажите сейчас, ― кричит Джин на всю комнату, ― дважды заезжать не буду. Тэхён прыгает вокруг него радостный, а Чимин смирился, что думать семь раз наперед и быстро ― больше не его конек, потому что не успевает прежде, чем подойти к Джину. ― Мне. О да, он чувствует на себе это еле сдерживаемое желание высказать, что Джин о его умственных способностях думает. Но упс, Тэхён все еще неподалеку, держись. ― Уверен? ― выдавливает Джин с кривенькой улыбочкой. ― Нет, но плевать. ― Ладно, как скажешь. Так какой цвет? ― На твой вкус, ― по привычке бросает Чимин и тут замечает, ― хотя погоди. Хватит во всем полагаться на Джина, доверие доверием, но тому своих забот хватает. Пора самому определяться, так что… ― Возьми мне седьмую слева на самой верхней полке, проверим удачу. Чимин определяется. Он застанет и себя врасплох. А спустя несколько часов в сотый раз чувствует себя дебилом, потому что почему не попробовал раньше? Тэхён вьется вокруг, бодренько напевает под нос и мутит на нем феном укладку «а че, давай добьем всех окончательно». Давай. Чимин резонно решил, что раз сам не шарит, то помощь будет нужна, а никто лучше Тэ не разбирается. Плюс того просить дважды не пришлось: с визгом потащил за компанию в ванную на первом этаже, слава богу не в ту самую, поколдовал ножницами, успокоил, что цвет идеальный для первого раза, трещал что-то про многократное осветление, смывание, выпадение, боже, во что Чимин вписался? Спустя час с лишним Тэхён выключает фен и шутит, что они теперь дуэт «полицейская мигалка». Сам решил с синим не расставаться, только обновить. А на Чимина из зеркала смотрит некто насыщенно-холодно-красный. ― Ну это судьба, ― улыбается Тэхён с какой-то нежностью и укладывает последнюю прядку на место. ― Ты для меня всегда малиновым блестел. Чимин хотел бы сказать, что не узнает себя в зеркале, но всё намного хуже. Он узнает, что себя явно не знает. Сейчас, с челкой на бок и с бьющим по глазам цветом он чувствует себя чертовски и на удивление правильно. Ему нужна реакция Хосока, срочно, уже придумал шутку про косплей на того со старых фоток, или реакция Джина, желательно при всех: удачи отыграть правдоподобно! Но нет, удача самого Чимина заходит с козырей. Потому что первым на пути попадается Юнги, замирает столбом и врезается вопросом в лоб. ― Это что за панк Чимин? А у Чимина как-то нет ответа. Во-первых, он в стартапе меньше суток, еще не успел до конца разобраться. Во-вторых, до него доходит, что именно значило джиново «если кому-то еще нужна краска». Юнги смотрит слегка охреневшим волком из-под спадающей черной челки. ― Опана, ― догоняет Тэхён и укладывает подбородок Чимину на плечо, ― гении мыслят одинаково. ― Вы не гении, а дебилы, ― откуда он знает? ― Заноете через две недели, когда смываться начнет. Чимину стоило заранее об этом подумать? Ага, но он больше не умеет. ― Ты вроде как не особо ныл, ― припоминает он Юнги. ― Я вроде как в рот ебал, как выгляжу. Ну да, конечно, поэтому перекрасился. И вообще, если он такой, даже когда в рот не эээ не берет эээ, да блядь, когда не заморачивается, то пусть дальше продолжает в том же духе. И больше не красится в черный. А то Чонгук точно без парня останется. ― Тэкс, мне пора, ― отлипает Тэхён, чмокает обоих в щеки, потому что бессмертный, и с криками на весь дом улетает искать Гуки своего дорогого. Или не останется. Нашел время свалить. У Чимина компания лицом к лицу что надо, уйти бы тоже подальше от неловкости, но проход перегораживают. А бесцеремонно протискиваться и тискаться заодно ― неа, нет, он не бессмертный. Ладно, Юнги сам как обычно свалит через три-два-один. Один. Один! Эй, земля вызывает, ну-ка развис и убежал по своим вечно безумно важным делам. Чимин в тебя верит, ты ж профессионально умеешь. Но нет, на проводе никого. ― Если хочешь уйти, то я не держу, ― мягко намекает он. ― И с чего это мне хотеть? ― Юнги продолжает смотреть внимательно, а теперь еще и с фирменным прищуром. Опа, интересно как. Ну, сам нарвался. ― Это ты мне ответь, ― щурится в ответ Чимин. ― Не я тебя почти неделю игнорю. А Юнги, похоже, не видит никакой проблемы. Лениво складывает руки на груди, облокачивается плечом на стену и раздражающе-спокойно говорит. ― Тебя же флэшбэчит от одного моего вида, да? Туда, в тот вечер. Откуда опять знает? Тупой вопрос, лучше Чимина как никак разбирается, правда есть маленькое уточнение. Чимина уже давно не флэшбэчит в тот вечер, а вот в ночь ― да, бывает. Потому что не договорили. ― Первые пару дней было дело, ― пожимает он плечами типа расслабленно, ― но потом мог бы и пообщаться как с нормальным, здоровым и вообще-то не посторонним человеком. ― Не знал, что тебе это нужно, ― слегка хмурится Юнги. Потрясающе. Чимину хочется смеяться. ― Вау… А я думал, мы давно с этим разобрались, но, видимо, показалось. Да, он дебил, что в почти что дружбу поверил, давно не новость. Он забыл, что единственный, кто терпел его поручения и болтовню, подписался на них не по своей воле. А еще он сегодня красный, осмелевший и слегка панк, поэтому получай, дорогой друг Юнги, всё накопившееся, и плевать, что на тебя беситься нельзя. ― Я очень много думал в последние дни, ― начинает Чимин по-добренькому, ― спасибо, кстати, за возможность. И знаешь, о чем? Пытался выяснить, что, черт возьми, со мной не так, раз никому не нужен. Это как спортсмен с переломом, про которого все телеканалы забывают за сутки, ну он же спортсмен, а не человек, конечно. По-добренькому как-то не выходит, пофиг, погнали, как несет. ― И ладно для остальных, но ты! Ты знаешь про мой видос с гангнам стайлом, про аллергию на цитрусовые, да блин, про страх знаешь и откуда он. Что я ― не только принеси-подай. И ты обещал, что с утра поговорим, как отойду, но смылся подальше, а я, в отличие от тебя, ничего. Не. Забываю. ― Серьезно, ты поэтому щас рычишь? Да, рычит, и что? Задолбало скрипеть тормозами. ― Ладно, объясняю, раз обещал, ― на удивление снисходит Юнги, о чудо из чудес. ― Ты же про свою прокаженность? Чимин молча кивает. ― Окей. Нельзя было тебя целовать, потому что задержка дыхания иногда срабатывает, но в твоем случае стало бы только хуже, и так напуганный до смерти валялся. Вот и всё. ― Вот именно, что до смерти, ― напоминает Чимин. ― можно было и помочь. ― Так я и помог, алло. ― Уже потом! Но ты затупил, когда Тэхён сразу предложил рабочий вариант. Юнги на секунду прикрывает глаза и трет переносицу. ― Еще раз, рабочий не в твоем случае, ― пытается он достучаться, но внутри ― никого. ― Напомню, что я как бы парень. ― Который и так парней целует, ― Чимин не понимает. ― Я ― да, ― сверлит его Юнги. ― Но по взаимному согласию, а не тех, кого это только сильнее напугает. ― И? ― Господи, и тем более не чужих женихов! Ну приехали, нашел время святошу из себя строить, да каких вообще… Так. Нет, погодите. Так. Оу, стоп. Нет-нет-нет, бляяядь... Блядь, всё, Чимин официально дебил. *** ― Спорим, он сначала пару часов себя изнутри пожрет, а потом прибежит ко мне с кризисом ориентации? Намджун только хмыкает: с Джином спорить себе дороже. ― Тебе виднее, мы не так близки. Они не собирались подслушивать, но куда денешься, если само за дверью развернулось. Да и в этом доме, хоть и не маленьком, спрятаться от лишних ушей оказалось ни разу не просто. Им с Джином пришлось перенести штаб в рабочий кабинет внизу: библиотека сменила статус на бильярдную после завязавшегося чемпионата между Чонами. Хосок вернул себе привычное игривое настроение, Чонгук по жизни играл во всё, что играется, и лучше под перекрестный огонь не лезть. Своего хватает. Тем более за рабочим столом два метра в ширину делать записи удобнее. Пока Джина не было и не хватало, Намджун закопался в античную философию, хоть немного переключаться удавалось. Да и чего зря подаренное время терять: как раз пытался по-человечески добраться уже пару лет, но всё завалы работе мешали. Теперь они ― далеко в будущем, солидная подборка томов ― под рукой, а Джин ― стабильно в кресле напротив. Это немного отвлекает. Кто жалуется? Не Намджун. Это красиво, всегда красив, но с рукой, расслабленно лежащей на лакированном подлокотнике, и с бежевой обложкой Бодрийяра в длинных пальцах ― особенно. Не хватало только бокового света для окончательно живописной картины, жаль, здесь нет окон. Зато есть кодовый замок, чтобы Чоны не вламывались, и обычно полная тишина. Вот эта, вокруг: снова вернулась после конца пьесы на двух актеров за дверью. ― Как думаешь, что в итоге? ― нарушает ее Джин. ― Они до сентября будут мозг друг другу ебать или все-таки друг друга? Намджун удивлен. Не самим вопросом. После поездки в никуда и его признания, хоть и намеками, Джин не поднимал подобные темы. В любом из контекстов. Просто обходил мимо: мы не обсуждаем, где он на самом деле пропадал, почему отказался от планов и особенно ― что между кем-то в их доме может быть не только недавно завязавшаяся дружба. Даже Тэхёна и Чонгука, с кем и так всё ясно, не трогаем. А теперь ― сразу в лоб. Странно, неожиданно, и Намджун лучше даст шанс вернуться обратно в безопасную колею. Вдруг Джин опять забылся: с ним, как ни странно, бывает. ― Знаю только, что с Юнги любому повезет, если найти подход, — уводит он разговор немного в сторону. — Та же история с Чимином, ― почему-то продолжает Джин. — Так что, делаем ставки? Ладно, как хочет. С ним спорить себе дороже, но их споры, куда деться, тоже дороги. Посмотрим. Намджун четко понимает: Юнги давно срывается не по своей воле, в этом они с Чимином поменялись местами, оба хороши. Вообще срываться не хочет, но из раза в раз что-то идет не так. Или так? — Ставлю, что ругаться точно не перестанут, ― приходит он к заключению. ― Тогда я ставлю на постель. Еще бы одно другому мешало. Что-то Намджуну подсказывает, что выиграют оба варианта, а он пока еще на свою голову ни разу не ошибался. Непростое лето предстоит, ох непростое. И все же: Джин впервые нарушил паттерн. Хотя сам его и выстроил: после «ты не обязан что-то делать с этим» выбрал тактику себе под стать. Изворотливую, умную и с двойным дном. Он и правда ничего не делал. Вел себя, как будто тот разговор был о сплетнях из желтой прессы, но никак не о Намджуна, скажем мягко, симпатии. Но это только очевидный верхний слой, под ним ход сложнее. Джин не стал его избегать, а совсем наоборот: сам предлагал составить компанию, оказывался поблизости, без напряжения много говорил и уютно молчал. Всем видом показывал: «Я игнорирую нашу проблему? Нет, смотри, ее не существует, иначе как бы я так спокойно находился рядом?». Умно, Джин, действительно умно. Намджун пока не вмешивался. Он давно понял, что на извилистой трассе Джина ему не догнать: тот лично каждый поворот придумывает, простраивает, входит в них филигранно, повторить без знания карты наперед ― без шансов. Зато на прямом шоссе у Намджуна шанс оставался. Джин ― профессионал в своих играх изворотливости. Но он прелестно теряется за их пределами. Поэтому Намджун тогда сказал, что сказал: хотел со своей прямой не сворачивать, выиграть преимущество. Тем более если от себя не собирался скрывать чувства, то от Джина зачем? Когда от того зависело в первую очередь, как Намджуну с ними поступить. Очевидного согласия не получил, не ждал, разве что вдруг, зато неочевидное ― вот что интересно. То, каким именно оказалось. И на какой план наталкивало. Да, Джин здесь не единственный, кто умеет их строить. Намджун не собирался скрывать чувства, но он решил больше не повторять своих слов. Еще один такой рывок ― и Джину больше в слепого играть не выйдет, станет откровенно фальшиво, а значит в ход пойдет побег. И всё, тогда Намджуну ищи свищи. Прятаться тот мастер, иногда даже в прямом смысле: время от времени будто испаряется из дома. Чимин даже комнату Джина проверяет, раз все еще только ему разрешен доступ за табличку со злой собакой, но и там не находит, пока пропажа не появляется из ниоткуда сама. Поэтому Намджун не собирается давить и спугивать, не сейчас. Он дождется, когда Джину будет негде спрятаться. О, а ждать он умеет. — И что там Сенека затирает Луцилию? Джин смотрит на него поверх страниц с немного скучающим взглядом. — Беда наша, что смерть мы видим впереди, а большая ее часть у нас уже за плечами, — резюмирует Намджун последнее письмо. — Ну, в нашем случае не большая, люди научились долго жить. — Греки жили в среднем до семидесяти. Интересно, он не знал. — Тогда понятно, ― кивает себе Намджун, ― у них было много времени разобраться в мире. — Сенеке не помогло, ― фыркает Джин. ― И что тебя в нем смущает? Джин откладывает «Симулякры и симуляцию» на тумбу, заложив страницу свернутым обрывком газеты. Бодрийяр бы иронию оценил. ― Вчерашнее, ― закидывает он ногу на ногу. ― Что нужно избавляться от всех пороков и страдать, но если ты угнетен ― то иди самоубейся, чтобы не страдать. Пусть определится сначала. Намджун всё больше убеждается: Джин не безошибочен. ― Для него пороки ― не страдание, ― поправляет он, ― а естественное состояние людей. ― Ну, хотя бы презирает человечество. Тут соглашусь. ― Ты? Ты не согласишься. Намджун выдерживает чужой взгляд с поднятой бровью. Да, он готов оспорить по фактам, софисты пару недель назад научили. Но Джин решает поспорить лично с ним. ― Думаешь, знаешь меня лучше меня самого? А вот теперь внимание. Джин сворачивает не туда, наконец-то. Но, сам не подозревая, в ту сторону, куда Намджуну и нужно. ― Отчасти да, ― как бы небрежно говорит он и тянет в занос. Давай, попадись… ― Докажи. Намджуну не удается сдержать улыбку. Попался. Поехали. — Хорошо, пойдем. Джин опустил стартовый флаг самостоятельно. У него был шанс убежать, несколько за сегодня, достаточно, но сколько можно давать ему шансов? Намджун дает его себе. Цепляет рукав чужой рубашки, игнорирует, если честно, слабые попытки Джина освободиться и выводит из комнаты следом за собой. — Что за привычка таскать меня за руку? ― долетает недовольное из-за спины. — Однажды уже отпустил, ― не глядя отвечает Намджун, ― и вспомни, чем закончилось. Лучше перестрахуюсь. Он знает, куда идет, почему и зачем. Он не знает деталей, но Джин не один здесь умеет строить планы на лету. В итоге Намджун отпускает его, только добравшись до места, чтобы спокойно забраться по лестнице и откинуть люк. Уже изнутри подает руку Джину, тот, ожидаемо, от нее отмахивается. ― Что мы здесь вообще забыли? И оглядывает чердак. ― Его. Намджун указывает рукой на зеркало, все так же, как и три месяца назад, пылящееся у стены. Сегодня всё сошлось: и ссора за дверью, и их с Джином свернувшая туда беседа, и угол солнца, которое сквозь окна добивает до зеркальной поверхности. Сцена подготовлена, свет выставлен. Занавес открывается. ― Я уже говорил, что не вижу в нем ничего интересного, ― устало вздыхает Джин, но вслед за Намджуном подходит ближе. ― Это просто зеркало, ― улыбается он и присаживается слева на крышку старого сундука. ― А теперь расскажи, кого ты в нем видишь, и я оспорю. Он верит, что Джин поведется. Тому не плевать на мнение других, нет, на Намджуна ― может даже чуть больше остальных. Но до последнего будет делать вид, что плевать. Держаться за свою любимую маску. Да, привычную, да, наверняка спасавшую безотказно и не раз: она прячет полностью, едва сквозь узкие щели глаза разглядишь. И ровно ее Намджун сейчас и ждет, потому что у таких масок есть единственный недостаток. Они перекрывают обзор. ― Тебе же не важно, что я подумаю, так рассказывай, ― складывает он руки на коленях и смотрит без издевки, заинтересованно. Так, как действительно себя ощущает. Джин сверлит с пару секунд, но не находит подвоха: в эмоциях его и нет. ― Да пожалуйста, ― в итоге закатывает он глаза и поворачивается к зеркалу. ― Кого я вижу? Определенно мирового красавчика. ― С этим вообще никто не будет спорить, не считается. Намджун не рассчитывал смутить, разве что расшатать слегка, для начала. ― Тоже мне. Ладно, правды своей хочешь? ― поворачивается к нему Джин с ноткой вызова. ― Тогда я вижу в нем мирового эгоиста. Вглядывается внимательно, без труда считывает с Намджуна вылезшее неприкрытое недоверие. Пускай — Что, не заметил еще? ― криво ухмыляется тот. ― Всё, что я делаю ― для меня. О, даже если вам кажется, что я хоть шаг делаю ради других, то не волнуйтесь. Меня волную только я сам. ― Поэтому ты взял на себя удар? ― поднимает бровь Намджун. ― Когда приехали чужие. Ты еще не знал, кто, но даже не замешкался, ни на секунду. ― Потому что только я сам мог тогда спасти ситуацию. ― Да, для нас всех. Если Джина это и зацепило, то не показывает, разве что растянутая ухмылка на секунду дрогнула. ― О нет, Намджун мой дорогой, ― крепко стоит тот на ногах, ― спасти для себя. Я не великомученик, чтобы помогать направо и налево, напомню, я ― не ты. Верно, они совсем разные. Зеркально. ― Моя помощь всем тоже эгоистична, ― Намджун равнодушно пожимает плечами. ― Я делаю это, потому что иначе буду чувствовать себя плохим человеком и другом. А ты наоборот: знаешь, что хорош, что лучший, и поэтому им помогаешь. ― Как будто у меня есть выход, ― фыркает Джин. ― Люди слабые, они вообще беспомощные существа, надежды ноль. И если самому не впрячься, то заодно с собой утянут на дно. ― Согласен, они слабые. Теперь уже Джин удивлен, не удивительно. Не ожидал? Да, они зеркально противоположные во многом, но рассчитывать только на себя ― обоих привычка. ― Слабые, не спорю, ― кивает Намджун и на пробу немного давит голосом. ― Именно поэтому они в тебе нуждаются. И доверяют, потому что ты им это даешь. Давление еще легкое, но в слабые места опоры. Крепко стоит на ногах? Да, пока да, вот только бетон из убеждений под ними начинает слегка расшатываться. Джин скрещивает на груди руки, гася колебания. ― Ну, тогда люди дважды идиоты. На этот раз Намджун и правда не понимает, к чему вывод. ― О, всё просто, ― как обычно считывает Джин. ― Они своим крошечным мозгом даже не могут допереть, что мне доверять нельзя. ― С чего ты взял? ― Они полагаются, да, потому что идиоты. А я ― худшая кандидатура, чтобы решать за них. ― Ты прав, мы не должны взваливать всё на тебя, ― кивает Намджун. ― Но ты всегда принимаешь решения, когда никто из нас больше не может. Ухмылка возвращается к Джину, но теперь в ней кое-что неверно. ― И все-таки ты меня не знаешь. Теперь в ней горечь. ― Я принимаю решения, да, ― добавляет он и вдруг жмурится. ― Но я не умею их принимать. Что Намджун зацепил? Он сам не понимает. Джин всё еще стоит на ногах, так быстро не сдастся, не может себе позволить. Но незримо ― оседает. Телу всё сложнее: руки повисают, плечи тянет вперед и к земле, голову вслед. Намджуну из-за упавших прядей не разглядеть, что же там в глазах. ― Джин, я лично не раз был свидетелем, ― говорит он мягко. ― О чем ты вообще? Пряди возвращаются на место, а в глазах ― на месте не всё. Там, где постоянно ледяная уверенность и иногда пробегающие солнечные блики, сейчас ― спускающаяся полярная ночь. Джин перестает видеть, куда в ней движется. ― Не умею я, — проводит он руками по лицу. — Да, если ситуация пиздец, то решаюсь быстро, ― в голосе тоже не всё на месте, исчез вызов. ― Но знаешь, кого еще я вижу в отражении? Джин поворачивается к зеркалу, но Намджун понимает: не к нему, а от него. ― Вот этого, и ему всегда недостаточно. Всегда. Информации, фактов, смелости, блядь, сказать себе, что терять время, пока пытаешься идеально просчитать всё ― тоже ошибка, но нет, я же буду до последнего тянуть. Бетон под ногами ходит ходуном, Джин игнорирует. ― Два месяца. Два ебаных месяца я убил, чтобы решить одну задачу. Понять, кто и зачем нас затянул туда, где мы сейчас, сорок три листа данных ― но между ними ноль связи. И к чему я пришел? Что задача не решаема, всё ― сплошная ошибка, и тот, кто виноват ― я, потому что верил в свое всемогущество и повелся на ловушку. Поэтому вы все идиоты, раз рассчитываете на того, кто проебался. У Намджуна скребет от такого Джина. Хочется сбавить газ, дать выдохнуть, но нет, нельзя его останавливать, даже если сочувствие внутри просит. Его придется разогнать дальше. ― Джин, ты не прав, ― с паузами произносит он. ― Ошибки не ставят на человеке крест, они показывают направление дальше. Не презирай людей за них и главное, прошу, не презирай себя. Ты имеешь право быть неправ, как и все люди. ― Я не все люди. Джин не смотрит. Ни на него, ни уже даже на зеркало, только на убеждения под ногами, которые прямо сейчас начинают рушиться вместе с надеждой за них из последних сил зацепиться. ― Верно, ты не все, ― говорит Намджун твердо. ― И не потому что для меня. В тебе столько же изъянов, как в нас, может и больше, но перестань отрицать, что твоя сила их перевешивает. — Зачем ты это делаешь? Тихо, но в полной тишине ― достаточно. — Чтобы ты, наконец, понял. ― Хватит. ― Нет. ― Просто хватит, Джун, ― не выдерживает Джин и разворачивается, моментально находя его глаза своими. ― Блядь, прошу, не ищи во мне хорошее. «Прошу, найди» ― слышит Намджун между. Его отталкивали не просто так, с самого начала понимал. Не потому что он не тот, кого хочется видеть рядом за обедом, за книгой, за завесой их неясного будущего. Джин нашел что-то в себе и выстроил стену, пока не ясно из чего, но ее не обойти и через нее не перебраться. Что ж, Намджуну не страшно врезаться в нее на полной скорости и проверить, кто окажется прочнее. ― Почему ты продолжаешь меня убеждать, что недостоин? И Джин показывает, из чего его стена. ― Потому что это ты ― хорошее, ― выдыхает он. ― И ты заслуживаешь честности. То есть не Джина… Так вот к чему всё. Так просто, очевидно, но только теперь Намджун понимает, на какой развилке их пути разминулись. Да, возможно, он его и не заслуживает, но точно не из-за честности, которую тот решил, что не может дать. ― Джин, скажи, ― готовится он и прогибает тоном грудную клетку. ― Ты от меня еще что-то скрываешь? ― Да. Молодец. ― Вот видишь, честно ответил. И Намджун искренне улыбается. А потом видит прекрасное. Как трещина прорезается поперек маски, откалывает половину, а под ней ― понимание. Еще не принятие, но замешательство, путаница в мыслях, с которыми нужно дать минуту разобраться. Всего одну, не больше. Понимал ли он, что Джин лжет и во многом? Конечно. А еще давно понимал, что тот не может рассказать всего, секреты ― не всегда прихоть, иногда они необходимость и даже спасение. Скорее всего для них всех. Джин на многое не сможет ответить без лжи. Значит Намджун просто не будет спрашивать. Но кое о чем всё-таки спросит. Уже разогнал Джина по своему шоссе, пока тот не замечал, физически не мог: проблема маски, преимущество Намджуна, поэтому нельзя бить по тормозам. Не на финишной прямой. ― Я задам тебе только один вопрос, ― говорит уже без мягкости Намджун, когда отведенная минута подходит к концу. ― Безопасный, никаких чужих секретов, никакой возможности ошибиться и других подставить. Посмотри в последний раз в зеркало. У Джина не осталось сил спорить. Его жалко, безумно, но не сейчас, Намджун, не сейчас. Финишная прямая. Джин слушается. Намджун собирается. Додавить. — Теперь это не просто зеркало, это Еиналеж. Ты говорил что не видишь в нем ничего интересного, но тогда ты лгал, мы оба знаем, ― чеканит он без пощады. ― И мы выяснили, что теперь мне ты научился отвечать честно, так скажи, Ким Сокджин. Какая же у тебя мечта? Всё, карта Намджуна закончилась. Дальше ― неизвестность, дальше ― только держать руль. А вот теперь Джин хочет сбежать. Куда угодно спрятаться, заметно, как тело рефлекторно отшатывается от собственного отражения, но извини. Честно извини, больше некуда. Джин пытается опустить глаза, Намджун не позволит. ― Продолжай смотреть, ― приказывает он. Ты тоже, Намджун, продолжай: не упусти даже мельчайшую эмоцию из-под остатков маски, смотри внимательно, иначе на финише разобьешься. Но внимательно и не приходится. Джин как никогда, как действительно никогда, впервые ― очевиден. Мечется под кожей, дрожит мельчайше, но этого достаточно, чтобы последняя трещина расползлась. Фарфор крошится на пыльный пол. Под ним ― задержанное дыхание и обнаженный человек. ― Так что ты видишь? ― уже еле касаясь словами снова спрашивает Намджун. Джин не знает, как теперь. Он сдается. ― Ничего, ― признание еле слышно. ― Не интересного, а ничего вообще. Занос. Джин разбивается. А в Намджуне щелкает. То же, что проснулось, стоило ему впервые сесть на мотоцикл и позволить бесповоротно себя затянуть. То, что просыпалось редко, но насовсем. Ему кажется, что Джин сейчас заплачет, ему не кажется, это невыносимо. ― Совсем ничего? — Ни одного желания, ― Джин не может оторваться от зеркала и пошевелиться. ― Ничего нет, ни сейчас, ни тогда. Намджуну требуется два шага, чтобы оказаться вплотную к спине. ― Хорошо, а теперь? Глаза в глаза в отражении зеркала. Он не хотел касаться содранной кожи. Сегодня он хотел Джина для него самого, не для себя, но просто смотреть, как тот разбивается в одиночку ― невозможно. Помнить, что это ты с ним такое сотворил. Намджун выбрал заранее, в каком направлении их уведет, но не знал, что ждет в конечном пункте. Он не сможет отмотать время, знает. Но попробует не дать раскрошиться еще и тому, что беззащитно показалось изнутри. Джин всё еще не шевелится и не отрывает глаз от зеркала, от Намджуна за собой. Видит, как сначала еле касаясь, а потом увереннее обнимают за плечи, читает по губам беззвучное «прости» на повторе. В этот раз Намджун извиняется не без повода. Он не хотел, чтобы так вышло. И он не хотел Джина для себя, не сегодня точно, но черт. Щелкнуло. В нос поверх запаха пыли забивается новое. Не ясно, на что похоже, Намджуну не до сравнений, у него Джин впервые настолько близко и больно, и они привыкли думать всегда, оба, но Намджун на сегодня исчерпал свой лимит. Ему больше не удается. Ему не удается удержать руки, когда спускаются поперек талии. Не удается не дать голове склониться к чужому плечу, а губам ― не прикоснуться утешающе через рубашку. И еще раз. Нет, мало, еще. — Ты не обязан что-то делать с этим, ― шепчет он то ли себе, то ли не себе. Джин ничего не делает. Не останавливает. Намджун добирается уже до кожи под воротником. Его ведет неизвестно чем, но слишком сильно, чтобы затормозить. По шее вверх, по косточке подбородка, обратно к ямке под ухом и обратно снова, он достает везде. Он никогда не обращал внимания, что выше, или это из-за того, что Джин стекает в руках. Только когда под губами оказывается что-то совсем мягкое: еще щека, но уже близко к границе, за которой всё может стать намного сложнее… ― Ты все еще не обязан что-то делать с этим, ― отрывается он на сантиметр. Джин? ― Вот именно. Джин поворачивается к нему на этот сантиметр. Никаких фейерверков перед глазами. Полная темнота: Намджуна затягивает настолько глубоко, насколько еще не погружался. Настолько же глубоко, насколько в следующий момент Джин толкается внутрь языком. Он не ледяной, он, черт возьми, какой ― неизвестно, слишком много, не разобраться, сейчас всё вокруг ― Джин, которому плевать на приличия и на уничтожающегося Намджуна. Он пытается кусаться, не пытается попадать губами ровно в губы, как, просто как это всё в одном человеке? Намджун его не знал, да, господи. Подумает позже. Но они оба знают, почему случаются, и почему воздух густеет. Намджун зажимает еще крепче и на секунду вспоминает, как Джин так же обнимал его со спины на мотоцикле, но сейчас всё наоборот. Сейчас это он будет следовать, куда тот поведет. А Джина под напором ведет вперед на два шага, неудержимо: вертикально не удерживается. Намджун еле успевает расцепить руки, потому что иначе упали бы вдвоем, хотя и пускай, но Джину удается в последний момент упереться своими в стекло зеркала. Секундная заминка ― становится еще хуже. Теперь они снова смотрят друг другу в глаза через отражение, но уже совсем близко и в черные, неизвестно, у кого хуже. Спорно, что они никуда не упали. — Я все равно тебе совру, ― не разрывая контакт выдыхает Джин на одном из выдохов, пользуясь паузой. — Допустим. — Ты сбежишь, как поймешь. — Посмотрим, ― говорит Намджун и на периферии видит, как собственные руки снова тянутся, куда хотят. Глаза в глаза ― это кошмар. Он не хочет его прекращать. Он хочет, чтобы Джин и дальше продолжал палить жаром, пока пальцы Намджуна добираются до его слишком плотной рубашки, начиная с нижних пуговиц. Он даже не смотрит, всё наощупь, смотреть ― только в лицо, на нем и так есть всё, что нужно видеть. Реакция. Как Джин судорожно облизывает губы, уже искусанные, еще недостаточно. Как уже сам закусывает, когда сзади прижимаются крепче и говоряще. Как медленно, на контрасте со всем ― невероятно медленно прикрывает глаза, потому что Намджун с напором проводит ладонями вверх по голому животу, зарываясь ими под рубашку. Он не справился с двумя последними пуговицами, не выдержал, и так хватит. Нужно касаться, а не смотреть. Сдается только на секунду, чтобы проверить реальность того, что с ними происходит. Это и правда сам Намджун поверх плеча и прижавшийся до боли. Это и правда Джин: он не красивый, он, блядь, нелегальный в этом боковом солнечном свете. Это и правда две нерасстегнутые пуговицы: то ли Намджуна спасают от передоза зрелищем, то ли мешаются. Хотя честно? Плевать на них. Сегодня он хотел Джина для него самого, не для себя, ничего не изменилось, хоть они оба и эгоисты. Намджуна не волнует, кто из них больше, его волнует только одна конкретная из оставшихся пуговиц. Джин морщится, когда проводят спереди по бедрам, он в брюках еще плотнее рубашки, он хочет, и этого не скрыть. Многое скрывать умеет, здесь ― без шанса. — Да? — Намджун останавливает руки у того на поясе брюк и проходится ногтями больших пальцев по коже над кромкой. — Не знаю. Хорошо. Ему не нужно признавать, что ему нужно. К черту пуговицу, Джин не знает, зато тело знает за него. У Намджуна так впервые: не с мужчиной и не чтобы на себя плевать, а чтобы действительно мозг отключало. Но он не хаотичен, нет, никогда не был. Просто его порядок и ритм сильно сложнее, не многие поймут, но Джин ― да, и откинет голову на плечо, чтобы можно было добавить губами по шее. Намджун сжимает крепко и черт, Намджун в него уже, видимо, настолько же крепко. Джин почти беззвучный. Они привыкли быть в тишине, где любой шорох ― уже громко, сбитое дыхание под ухом ― глушит, короткий скрип вспотевшей ладони по зеркалу ― Намджун не знал, как звучит, теперь знает. Как Джин, которому не нужно говорить: сейчас они понимают друг друга через отдачу его тела, и уже давно ― через тишину. У них свой язык и 4:33 Кейджа. Намджун представлял их не раз, не мог не, но не думал, что они будут такими. Что сорвутся так быстро. Не по принятым правилам, хотя нет, а какие правила они нарушили? Они же не превышали допустимую скорость, они изначально выбрали трассу без скоростных ограничений. Быстрее. Трассу с поворотами на сто восемьдесят, на которой Джину хорошо. Еще быстрее. И с прямой финишной, на которой Джин больше не беззвучный. Зато он снова глаза в глаза, это снова кошмар, во снах вернется, не отводит, бьется, Джин, ну как можно? Как? Просто… Черт. Джин, черт. Если Намджун когда-нибудь забудет, как ты кончаешь, то знай: он сначала забыл всё остальное. И себя тоже. Минута. Джин глотает воздух всё медленнее и преломляет солнце каплями пота на виске. Вот и прокатились, господи. Кто ж знал? Еще и чердак. Боже мой, чердак… Хотя нет, им ― созвучно, всё верно. Намджун напоследок целует выступающий позвонок под кромкой волос и идет искать тряпку вытереть руки: нужно дать Джину время, чтобы вернуться к себе. А вот к какой из версий себя ― время покажет. По возвращении тот уже стоит, повернувшись к Намджуну. Застегнул брюки, не застегнул рубашку, плотно скрестил руки на груди. Что ж, ясно, какую версию выбрал. Намджун не удивляется, он любуется и видит, как глаза, в которые сегодня все равно не насмотрелся, опускаются сначала к его штанам, а потом с вопросом поднимаются обратно. ― Не обязан, помнишь? ― отвечает Намджун. ― Не нужно. Нужно, но не сегодня. ― Хорошо, ― выдыхает Джин то ли от облегчения, то ли не от него, не разберешь. ― Да, хорошо, и ты, блядь, хорош, но мы обязаны это не повторять. ― Нет. О, Намджун ждал. Сразу, как повернулся, понял. И он больше не будет делать вид, что готов подыгрывать. ― Нет, потому что тебе понравилось, ― спокойно говорит он. ― А ты нравишься мне. ― Но ты мне ― нет. А теперь Намджун не ждал? Ждал именно этого. ― Вот видишь, ― улыбается он и захлопывает последнюю ловушку. ― Ты врешь, а я не сбегаю. И пока до Джина доходит, Намджуну остается только подвести итог. ― И да, Джин, вот с этим нам придется что-то делать.