Не смотрите вниз

Вот существуют черные полосы, да? Юнги кучу лет был уверен: существуют только они, потому что те, что вроде как не черные — та же хуйня, только в отбеливателе. Сути не меняет. Был уверен, то есть был? Да, правильно поняли. Белая, то есть реально белая началась? Хах, конечно. У Юнги новый челендж: красная полоса. Понеслась с того дня, как Чимин покраснел. И на следующий день вылез к завтраку в шапке. Зимней. В плюс двадцать один. Дебил нет? Не окончательно: к вечеру то ли запарился от духоты, то ли запарился париться и смирился с участью. Хотя чего удивляться, когда у нас в студии Пак Чимин версия два ноль? Уже пару недель стабильно по расписанию: отжечь ― осознать ― испугаться ― разыспугаться ― повторить. По кругу и по кое-чьим нервам, даже в панки подался по схеме, это ж уметь надо. Юнги его уже побаивался. И догадывался с легким ужасом, что к обновлению прошивки приложил руку именно он. До его помощи после приступа, слегка в ту ночь перевалившей за грань необходимого, версия один ноль работала без багов. И если бы Юнги пофиксил ее наутро, когда Чимин пришел в адекват, когда явно сам себя испугался, если бы успокоил, что ничего такого, банально помутнение на фоне срыва… То как было бы? Надо было поступить именно так. Но давайте честно: он испугался сам. Потому что проснуться с тушкой под боком, которая доверчиво прижалась и никакая не тушка, потому что почувствовать, что всё на местах и что вот бы не было случайностью ― это жутко. Это нельзя, не нужно, нужно напомнить и себе, и не себе, что все-таки случайность, не более. Ага, он сбежал тогда. Ага, жалел теперь, когда последствия ебнули, но тогда ― вот правда, не предполагал, во что выльется. Старался не отсвечивать по возможности, тем более лучше бы не, когда он ― часть кошмарных воспоминаний, которую уже не вытравить. Лучше лишний раз не трогать. А Чимин, как оказалось, бесился, что не трогали. Мало того: кинул очевидную такую обидку после. Ну не думал Юнги, что их общение не то чтобы дружеское, но уже давно без очевидных скандалов тому позарез впряглось. Не думал тем более, что ему самому необходимо. Думал, ладно. Раз из раза, пока друг друга сторонились. Думал прилично так всё то время, к которому плюсанулась почти неделя сверху. Чимин то сверлил глазами издалека, то ходил мимо со вздернутым подбородком, то шугался сам. То просил кого-нибудь передать Юнги пару ласковых, даже когда между ними метра два. Детский сад штаны на лямках, ей-богу, прям ребенок из гнезда вывалился, перья распушил, ууу сука какой грозный. Что хренового в детях? Умеют дуться так, что вроде смешно, а вроде и приходится задуматься. Что хорошего? Не умеют долго. Вот и Чимин сдался в итоге: сначала перестал доканывать всех вокруг своим «запоминайте, как я злюсь, если че ― так будет с каждым», потом поржал в открытую над ремаркой Юнги про эмоциональные решения и собачье говно. А Юнги даже не шутил. Из книги цитата. Вечно с их дурдомом на семерых так ― на полном серьезе скажешь, а их на полном серьезе разъебет. Короче Чимин поприглядывался еще пару дней косо, перья подобрал и подошел сам, вау. Слово за слово, ни о чем особо и типа случайный вопрос: ну как там Юнги его кардинально-покрасневшее нечто на голове. Ну как… Не идет. Точнее идет, мягко сказано, но не подходит. Валиться в крайности… В красности? Ага, так вот из принципа перегибать, лишь бы заметили ― это не самовыражение, это бездумное «я против всех», а не «я за себя». Понятно, что Чимин только вступил в ряды сопротивления, первые шаги ― всегда косяки, одними ядреными волосами многолетний конформизм не вытравишь, это надо копать сильно глубже и, желательно, под присмотром, и дальше вглубь теории, короче лекция надолго. Поэтому Юнги не стал вдаваться в подробности и просто ответил, как заправский дед, что раньше было лучше. И словил обидку еще черт знает на сколько дней вперед. А что? Ты поинтересовался, тебе ответили, сам хотел ― сам разгребай. Мог подумать трижды, если любой ответ принять не готов, тем более если у человека с тактичностью на единичку спрашиваешь. Не все на свете, милый мой, будут любезно лизать тебе жопу. Да, не подходит, Чимину надо голову на место вправлять, а не красить. И не скатываться в бессмысленный беспощадный подростковый ребел, потому что а зачем? Он упертый, временами раздражает чем попало, вышколенный по методичке общественных заебов, слегка запутавшийся в попытках из них в кои-то веки вырваться. Но он удивительно, вот прямо на редкость чистый. И не нужно это терять. Не нужно быть хуже. Юнги мог бы влезть и объяснить подробно, что такое на самом деле ― к себе идти. Ему не влом. Но проблема одна, постоянная: тогда придется снова подпустить ближе, еще хуже ― заставить Чимина подпустить к себе ближе и полюбому из-за этого черт знает во что самому влипнуть. А нельзя. Юнги и так с каждым днем рядом всё труднее напоминать себе, что привязываться дальше ― уже опасно. Чимин занят. Точка. Повод ли это о не думать о нем? Наоборот. Он ― изначально невозможный вариант. Тот тип людей, кто из раза в раз в голове Юнги селятся, потому что надо же думать хоть о ком-то? А то не занятую пустоту сожмет и, он не уверен, но не исключает ― уже никогда не разожмет обратно. Хрен кому признается, но надо ему. А то какой тогда во всем смысл? И нафига продолжать? Да и какая музыка из него выйдет? Понятно какая: дохлый номер. А без нее никак вообще, хочешь не хочешь ― а Юнги хочет ― будь добр, подпитывай ее всеми этими чувствами. Удобряй фактами, что ты ― реальный человек с банальными, пофиг, но близкими другим желаниями. Такими, которые зацепят в людях хоть слегка знакомое. Такими, которые Юнги берет он своих невозможных вариантов, раскручивает в голове до нюансов и патологической зависимости. По-другому не выходит: воображение без тормозов, че ты с ним сделаешь? Так что плевать, окей, его привязанности не реальны, зато ощущения и мысли от них ― точно да. Лучше так, чем никак. Нет, так даже лучше. С ними не получится быть, а значит не получится всё к черту испортить. Юнги не боится провалов, давно нет, все равно хуже, чем однажды, уже не выйдет. Любой проеб будет тупо запинкой об очередной камень на дороге в никуда, но это не значит, что каждый из них не сбивает ноги, которые и так еле выходит переставлять. Провалов ― нет, не боится. Боли по оголенному ― тоже нет, зачем, если деться некуда? Но не бояться ― не значит ее не чувствовать. Поэтому Чимин годится: он изначально невозможный и безболезненный. Даже когда провокации по поводу этих своих поцелуев отжигает, а то любопытство в нас проснулось ― пофиг, игнорить можно. Думать о нем ― безопасно, но. Только на расстоянии. Вот Юнги и думает в компании гордого одиночества и шуршащих сосен. И не особо цензурной фантазии по вторникам и субботам: ну как бы глаза у него в наличии и гормоны какие-никакие тоже, святого из себя не строит. Зато Чимин снова строит обиженку. Правда на этот раз только изредка и скорее по приколу: из серии позвольте доебаться, извольте парировать, весьма благодарен за увлекательно проведенное время, до новых встреч. Ваш бунтующий визави, воздушный поцелуйчик. И ладно бы по делу, как раньше, но так ― уже начинает утомлять. Юнги по жизни уставший от жизни, хватит с него и стабильных внутренних срачей пару раз на день. Сваливающих нервных клеток от свалившего только что в закат Чимина ― тем более. ― Вы опять как в старые добрые? Намджун занимает освободившийся стул напротив и подпирает голову рукой. ― Не было у нас добрых, ― бурчит Юнги в кружку чая. Были, но недолго. Ладно, добрые и сейчас, просто слегка непонятные и задолбали. Кстати о непонятном: Намджун вот прямо подозрительно улыбается, без привычных добрых ямочек и сочувствия. ― Тэкс, а с чего мы довольные такие? — извольте доебаться, не только же на себе терпеть. ― Просто рад, что вы снова хоть так общаетесь, ― слегка лениво отвечает тот. ― Плюс, возможно, мы с Джином поспорили, перестанете ли вы цапаться, и я пока в выигрыше. Ой вот как значит... С Джином значит. Улыбается значит. И довольный значит, уже который день, и у Юнги глаза всё еще в наличии, так-так-так. ― Вы спите? Намджун прихуевает самую малость с настигшей расплаты прямо в лоб. Но упс, увиливать — не его конек. ― Не совсем, ― в итоге сдержанно выдавливает из себя. ― Ему… ну, знаешь. Непросто. А мне не сложно его поддержать. ― Не буду уточнять, за какое место. Юнги это чисто так, разрядить обстановку. Да ему и не интересно в подробностях, чего он там не знает, сейчас интересно другое. ― Как ты вообще его уломал? А Намджун смотрит, как нашкодившая Солли, вздыхает страдальчески и выдает. ― Я его доломал. Юнги в голос. Красавчик, правильно, боженька ниспослал талант к дестрою ― так направь в верное русло. Джин, честно говоря, мутный тип, ему все еще доверять не получается, но вот выбору Намджуна ― да, без вариантов. Тот знает лучше и видит больше, плюс Юнги сам не раз за Джином палил странное. Ну не смахивает тот на классического чеболя, никак, и даже не из-за своего слегка прибабаха. Неспроста же на него лег глаз одного безошибочного и втюрившегося по гланды, ох неспроста. И Джин, видимо, ох как непрост. Только хрен разберешь, где собака зарыта, а надо бы. ― Так и с чего твой любовничек решил, что мы сраться перестанем? ― спрашивает Юнги типа просто так. ― Он не… ― мнется Намджун, но сдается в итоге. ― Ладно, насколько тебе важно это узнать? ― Прилично так. Я бы давно с шапито завязал, но хрен знает, как это провернуть. Если есть способ, то любой вариант, даже от мутного типа слегка с прибабахом, пригодится. Нет ну мало ли, какая там нестандартная идея в запасе, пусть Намджун пояснит. А Намджун и поясняет. — Джин считает, что ваша проблема решаема только через постель. Блядь, вот надо было Юнги глотнуть чая за секунду до этого! Намджуну и его приспичило доломать? ― Схуя ли? ― выпаливает он и снова закашливается, да бля. ― Тьфу нахуй. Он у тебя вообще отбитый? ― Ну как сказать, ― тянет Намджун. ― Тогда я отбитый тоже, если не исключаю? Серьезно? Так всё, это уже предательство, тьфу нахуй дубль два, еще и друг, называется. ― Лучше заткнись и радуйся победе, а то и с тобой посрусь, ― а Юнги не хочется. ― Ты часто прав, но щас ― без вариантов. Потому что Намджун, само собой, видит многое. Видимо, и Юнги насквозь, как обычно, только вот не в курсе, что Чимин ― не вариант. Он да, но изначально невозможный. Иногда невозможно раздражающий, потому что поддерживать безопасную дистанцию ― это нет, это мы не додумаемся. Иногда комфортный и слушающий всё, чем поделиться приспичит. Иногда заманчивый, примерно всегда. Но нет. Юнги чужого не надо. Ему надо, чтобы оно так и оставалось чужим. *** Хосоку надо, чтобы победа досталась ему. Хотя бы на этот раз, а то Чонгук разогнался в битве бильярдов и три партии подряд вырвал на последних ударах. И теперь на одно очко впереди по турнирной таблице. А Хосок тупо не хочет проигрывать: не для того с малым кии скрестил. Слышать шуточки Тэхёна про это одно очко не хочет тем более. Чонгук, может, и быстро учится, чисто потому что у учителя хорошего, но Хосок и сам не промах мимо лунки. Сегодня пока ведет: ему осталось два шара против трех. Но как-то нихрена не в его пользу расстановка. У них американский пул, о, муки геометрии. Двенадцатый из такого положения никак не выбить ― там шестерка Чонгука на пути, а девятке удобную лунку в углу неприкасаемая восьмерка закрывает. Так, а если попробовать в другую дуплетом? Нууу… почти. ― Теряешь сноровку, старче, ― язвит Чонгук, довольно прицокивая языком. И моментально отгребает от кармы: двойку-то забивает, но вместе с ней в лунку залетает неприкасаемый белый шар. Вот и нарушение, вот и ответочка на наши молитвы, мухаха. ― Опаньки незадача, ― притворно вздыхает Хосок. ― Будешь знать, малой, как дерзить старшим. У него теперь веские доказательства правоты да еще и удар с руки. Красота. Тэкс, осталось закончить с девяткой: нашел на линии удобное место битку, пристроился, прицелился, пау. Иии аплодисменты, она в лунке, вот только… Вашу мать, она по пути тройку зацепила. А теперь это красное исчадие ада катится ровнехонько к восьмерке, которая и так на краю, нет нет нет… Если щас толкнет ― партия слита, стояяять, падла, кому говорят! Фух. Докатилась, задела, но на том и остановилась. Пронесло? Не, короче это все равно проигрыш. Да за что? Даже если Хосок забьет свой оставшийся двенадцатый, то финальную восьмерку ― никак: тройку Чонгука не обойти. Ну какого черта, а, нормально же играли? Остается смиренно отложить кий и сдаться. Хорошо, ладно, на этот раз опять примет поражение, но еще поквитается. Нужно проиграть войну, чтобы выиграть битву, или не, не так, чето опять попутал. ― А чего произошло, я всё пропустил? Тэхён смотрит непонимающе на внезапную концовку: в правилах так до конца и не разобрался. Довольный донельзя Чонгук ему объяснит. ― Победа побед. И тут же примется ловить летящее на него с обнимашками тело. ― Ты ж мой победитель, ― расцеловывают его куда попало, ― ой горжусь, ой никогда в тебе не сомневаюсь. ― За это тебя и люблю. Соу свит. Вот правда Тэхён в ответ только молча улыбается, клюет в щеку напоследок и уходит танцующей походкой к своему нагретому месту на борту стола. Ладно проиграть, но Хосока больше напрягает вот это. ― Всё еще то же самое? ― тихо спрашивает он на ухо. ― Нихрена в ответ? ― Как видишь, ― спокойно отвечает Чонгук. Как будто ему откровенно пофиг. Хосок не понимает, как это пофиг, когда даже ему самому нет? Айщ, не понимает. Но вроде как учится понимать, что все люди по-своему устроены, и Чонгук — не он ни разу. Разве что бортовые шары забивает так же феерично, козырную фишку спер. ― И что собираешься делать с этим? ― Хосок кивком указывает, какое это имеет в виду. Потому что делать-то надо. — А че остается? Буду подкатывать дальше, пока не сдастся. Боже, соу свит дубль два. Ах какой Чонгук прелестный мальчик, ой какой молодец. В смысле когда не нарывается. А даже когда да ― вот будет же переть до последнего, если приспичило, Хосок так не умеет, зато восхищается искренне. И готов побыть феей-крестной, потому что ученик заслужил, а на столе остался интересный такой расклад. Глаз-то наметан. — Тэ, а двинься-ка на шаг левее, — говорит он, и любопытство Тэхёна ведется. ― Еще на полшага… ага, стой тут. Идеально: теперь биток, шестерка и цель операции на одной линии. — Пс, пацан, ― подмигивает он Чонгуку и подтаскивает ближе. ― А теперь давай накатом, прямую видишь? Только подкрути сильнее. Тот туповато смотрит в ответ. Потом смотрит на стол, сам оценивает положение, судя по долетевшему хихиканью задумку понимает, пристраивается… И точным ударом бьет в верхнюю часть битка. Всё по науке: белый прилетает в зеленый, зеленый долетает до борта и окатывается слегка назад, где его подкрученный белый и догоняет. Оба замирают такие рядом сиамскими близнецами. Рядом с Тэхёном. До которого медленно доходит, что к нему только что шары подкатили. Хосок отбивает протянутой руке пятюню и ржет совместно: вот это удар прямо в сердечко, вот это его мальчик. Аж гордость берет за смышленую бошку и обученные таинству бильярда руки. Подкатил так подкатил. С этими двумя вечно не соскучишься: то в квест по поиску закладок с орешками втянут, то замутят ночевку ради страшилок из детства, он до сих пор не отошел. То из шланга обольют, когда решил зарядку под солнцем провернуть. Хотя вообще-то норм тема, зато не жарко. А то с каждым днем всё сильнее: от мая осталось всего два дня. В прогретом воздухе — предвкушение лета, уже послезавтра можно будет праздновать: первое июня ― день особенный, долгожданный, ну Хосоком точно. Может, и неофициальный праздник, но отметить кто мешает? Им? Больше никто: Чимин слился с роли надзирателя. Им всем позарез надо, хорошо бы устроить что-нибудь эдакое, Хосок думает, что же, думает… И бац, вот она — идея на миллион. Кемпинг с пикником. Нет, ну прикиньте! Свежий воздух, подкопченные зефирки, мясо на костре, чтобы аж с ароматом дымка. Чисто праздник души и тела. Чонгук на озвученное предложение подрывается мгновенно: турист со стажем, всё устроит по красоте, про Тэхёна даже не начинаем ― где движ, там он в эпицентре. Намджун с Юнги кивают: за вылазку на природу только за. Джин сначала мнется, но как только речь заходит про жареные ребрышки… Чимину остается только смириться с голосованием и согласовать: в последнее время споры решались банальным большинством. Тут ― вообще единогласным. Смириться и потащиться за Чонгуком в лес искать поляну побольше, поровнее и подальше в глуши, чтобы костровище в будущем никому на глаза не попалось. А то мало ли. Временные парадоксы всё еще на повестке каждого из дней. Возвращаются с новостями, что нашли идеальную, погнали готовиться. Справляются за следующий день запросто, вот она ― командная работа. Мясо в холодильнике, прилично так бутылок соджу ― под столом, гулять так гулять, даже зефирками запаслись, чтобы по канону и по правилам. Всё готово, все готовы. Только не лето, чтоб его, потому что долгожданного первого июня прямо с утра заряжает ливень. ― Подождем, ― утешает Чимин надувшегося Чонгука. ― Завтра наладится, обязательно. Ну как сказать… Завтра начинается еще хлеще. Хлещет, как из ведра, надежды ноль, потому что даже если прекратится прямо сейчас, то земле просыхать еще дай боже сколько. Тэхён даже разрешает глянуть прогноз погоды, пока свалил в другую комнату, а по возвращении слышит неутешительное. И выдает, что ну правильно, у них же времена года теперь рандомно меняются, вот и сезон дождей перекочевал с конца июня на его первые дни. А у них всё готово. Мясо в холодильнике. Соджу. Зефирки. Грустный Чонгук. И Тэхён, который грусти не допустит. — Так, мои бойскауты, ― встает он посреди комнаты с воинственным настроем. ― И кто из вас готов нагнуть эту погоду? Хосок знает этот горящий лампочкой взгляд, о нет. У Тэхёна есть идея… Остается молится про себя, что лишь бы на этот раз в пределах разумного, лишь бы не второе Искрящееся рождество, а то они не переживут, и дом ― тем более. Заклинать вселенную не своего любимого ребенка слушать, а остальных детей пощадить. И молитвы, кажется, доходят по адресу. Потому что идея Тэхёна — не на миллион, она на миллиард. Даже круче, чем его собственная. Горы вещей тащатся из комнат в кучу на пол гостиной, следом летят пледы, пока непонятный хлам, уже хрен знает, кто за главного — само собой живет и хаотично организовывается. И перед камином, над которым колдует Чонгук, разворачивается настоящий кемпинг под крышей. Оказывается, с помощью простыней, скотча и капли мошенничества можно соорудить палатку. Оказывается, из плотной шторы и перевернутого уличного стола и гамак можно, если морские узлы уметь вязать. А если закинуть в камин шишек, за которыми Юнги отважно метнулся по пути к Солли и крюком обратно, то от запаха в настоящий лес улетаешь. Два садовых стула с улицы кочуют внутрь, потому что приличные кресла для кемпинга ― не комильфо, не та атмосфера. На их место под навесом кочует гриль, по которому давно душа плакала и слюнки текли, да руки не доходили. Джин прихватывает из холодильника свою прелесть и кочует за грилем следом. А спустя час слишком уж собранной подготовки всё действительно готово. Ребрышки, пышущие ароматом во все стороны. Подрумяненные овощи к ним. Соджу под мясо, пиво для Намджуна с Чонгуком, потому что не любители, чай для Тэхёна, а то фу этот ваш алкоголь, в походах надо подножные травы заваривать. Звучит потрясающе, да? Да, а теперь набиваем всем этим животы и не сдерживаемся. Этот праздник, хоть и уже второго июня ― их победа над взбунтовавшимся миром вокруг. Их заслуга и награда. Все молодцы, всем запаслись, всё на ходу и по ситуации, но учли. Кроме одного, маааленького такого фактора, которого и по трезваку хватает. Хаоса. Сначала проваливается идея Чонгука нафаршировать бананы шоколадом и запечь над огнем, как уже пробовал и советует ― первый же благополучно сползает со шпажки в камин. Если вы хотите знать, как пахнет сгоревший вместе с кожурой банан — лучше перехотите, поверьте, вам оно не надо. Потом проваливается Намджун, в прямом смысле. Ну гамак не выдержал, ну прости, не на твою массу рассчитан, меньше, знаешь ли, надо было качаться. Юнги подрывается ему помочь и с матами валится сам: нога за сбившийся плед запнулась. Чимин так с этого ржет, что наворачивается со стула следом, случайно добавляя Юнги локтем по ребрам. Анархия во всей красе, продолжайте, Хосок вас умоляет. О, а никто и не собирался останавливаться. Хаос прогрессирует и затягивает всех в кружок рукоделия, в смысле рисования на футболке Намджуна: и так соусом безвозвратно испачкало, но пару штрихов добавить — и современное искусство один в один. Тот спорить пытается на тему ценности абстрактной живописи, но затыкается насильно впихнутой в него порцией кимчи. О, новые цвета на футболке, так еще лучше. И только Тэхён сидит в стороне ― у входа в свою импровизированную палатку. С отвисшей челюстью. ― Ты чего? ― перекатывается Хосок ближе, а то аж беспокойство взяло. ― Вау… В открытый рот Ким Тэ можно кимпаб щас целиком запихнуть, но ладно уж. Хосок прослеживает за зависшим взглядом, улавливает, ага: Тэхён смотрит на Джина. А Джин смотрит не на него, куда ― из-за спин не разберешь. И это даже не привычная ебанца, сверкающая в глазах глазах, это какой-то чистый восторг. ― Розовый… ― тянет Тэхён в восхищении. ― Он больше не биток, он одиннадцатый, понимаешь? Честно? Нет. Впрочем как обычно. Спасибо тот хоть не пьет, его и так всегда хрен разберешь, хотя а вдруг клин клином? Не, лучше не рисковать по крупному. Да и Хосок уже принял, что в целом не особо понимает людей. Другое дело, что понимать так-то и не обязательно ― просто разреши им быть, какие есть по умолчанию, покорно смирись и получай удовольствие. Это тот же Тэхён однажды вечером ему лекцию прочитал. И вот вроде гуру советов, а вроде самому себя просветить не помешает, а то единственное, что Хосок всё еще отказывается понимать ― это почему его дорогому малышу Чонгуку в ответ так и не признаются в светлой и чистой. Сколько бы тот не делал вид, что плевать ― не плевать ему нифига, даже Хосоку очевидно, а он ни разу не гуру. И не раз пытался из Тэхёна ответ вытянуть, но может хоть сегодня, может хоть в особенный день получится? ― Тэ, — подлизывается он взглядом, готовым к порции мудрых изречений, — а вот если бы тебе надо было описать любовь одной фразой, прямо вселенскую, то какую выберешь? Хосок готовится к ответу, а то лучше заранее, что ж, удачи ему. Потому что на него глядят снисходительно и с полной уверенностью говорят. — В каждом из нас есть каждый. Ничего не понятно. Но ладно. ― Получается, и Чонгук в тебе тоже? ― уточняет он вроде в тему. ― Само собой. ― То есть любишь его? Опа, как Хосок тебя, не ждал да? Давай, выкручивайся. — Я вообще всех люблю, — кивает Тэ, — просто… А не, кроме серийных маньяков и маркетологов. Просто хрен знает, где любовь к ним заканчивается и к Гуку начинается. — Так если любая есть, то чего ему не скажешь? А вот сейчас будет откровение, приготовились, от Тэ так и веет внезапной серьезностью. — Хоби, дорогой, ― кладет он ему руку на плечо. ― Да кто ж меня разберет? И ржет, блин, как будто они тут не о вечном речь вели! Тэхён напоследок подмигивает, дергает вход в недопалатку, чтобы загадочно удалиться… и это очередной фэйл. Хосок всегда говорил, что половину проблем в мире можно решить с помощью скотча. В случае проблемы под названием Ким Тэхён ― скотча, который отклеивается и хоронит того под завалом из простыней. Смотри-ка, любимчик Вселенной, не вечно от всевышней кары мистическим образом уходить сможешь, однажды и тебя накроет. Что за чудесный вечер… И правда. Они сидят общим полукругом вокруг камина прямо на полу, только песен под гитару не хватает, а так ― полная атмосфера. Хосок озвучивает это вслух, отсыпает всем кучу спасибо за поддержанный движ, не замечает, как Джин испаряется в неизвестном направлении… Зато как он возвращается, замечают все. С гитарой. — Я красавчик, но хватит пялиться, ― цокает тот языком. ― Что, думали, отец просто так в музыкальный бизнес вписался? Магия, не иначе. О, мой Джин, на то ты и Джин, чтобы желания исполнять! Дай бог тебе здоровья, мужа богатого и ребрышек в идеальной кондиции. И дай бог каждому найти человека, чтобы смотрел на вас, как Юнги на гитару. Это даже не счастье, это встреча с любовью всей жизни после долгой разлуки. Хосок аж ревнует слегка: ему таких взглядов за всю их недолгую историю не досталось. Хотя и ладно. Что было, то прошло, и, вроде, уже отошло. Лучше за Юнги порадоваться, хотя нет, за них всех. Еще с утра было не ясно, кто они вообще такие друг другу, а вот прямо сейчас… С каждой настроенной струной всё встает на свои места. Вот Намджун. Поджаривает зефирки в камине и передает остальным уже готовые. Они все давно знали, кто последнее другим отдаст, но не знали, у кого для особо тяжких по шкале абсурда случаев припасен смех суперзлодея из комиксов. Вот Чимин. Валяется у Джина затылком на коленях с закрытыми глазами и подвывает в мелодию. Вроде Хосок его уже три года чуть ли не каждый день слышит, а вроде ― вот вообще впервые. Так ― точно. Вот Джин. Вокруг его голых ступней в центре полукруга полный бардак. Тэхен играл в игру «закинь на большой палец луковое колечко», пока Чонгук не начал откусывать их прямо из рук, другое дело — крышками от соджу кидаться: и не жалко, и летят лучше. Вот Тэ. Сидит по-турецки в обнимку с диванной подушкой и подпевает, заставляя всех срываться на смех из раза в раз. Потому что его импровизации, когда слова забывает — это что-то с чем-то. Вот Чонгук. Привалился откуда-то к плечу Хосока и отстукивает палочками для еды ему ритм по ляжке. И всё еще ведет в турнирной таблице, но ему не жалко продуть, ему ― да на здоровье. Вот Юнги. А где Юнги? Слегка не здесь: щуплое тельце на месте, но душенька явно в рай отлетела, где вместо арф ― гитары, а вместо ангельского хора ― последняя нота на семь голосов и шумные овации. И вот сам Хосок. Которому есть, что сказать. ― Ребят, у меня тост. Он ждет, пока у всех оказывается налито, и торжественно поднимает свою рюмку. ― Говоря цитатами великих: всё, что было в доме, останется в доме, ― окидывает Хосок их взглядом, всех их. ― Но знаете, я надеюсь, что мы с вами останемся и после. Да, он очень. Он сам растрогался, пока произносил. И сам не верит, что, судя по всему, надеется не он один. А как поверить, если еще с утра было не ясно, кто они вообще друг другу такие, а прямо сейчас его зажимают со всех сторон под всеобщее умиление. Под обещания, что да, конечно, о чем он вообще? Так кто они такие? Всё просто. Потому что Хосок убеждается: настоящие семьи не всегда растут под одной крышей. Иногда под ней они друг друга находят. *** Юнги находит себя на ковре. Гордое одиночество. Ну привет, любимое. Поболтаем? Далеко за полночь. Все эти наелись, наугарались и разошлись, хотя Чонгук типа отполз. Кроме наесться еще и набухаться успел. Вроде молодой, как удалось? Юнги завидует молча. Магия проклятого дома. А может и не совсем проклятого. Сегодня в нем был хороший день. Не из серии, когда ни разу не захотелось послать к черту мир ― и на том спасибо. Хороший по-настоящему. Ему бы таких больше, вдруг перестал бы посылать к черту остальные? Да щас. Остальные все равно не деть никуда. И от себя не деться. Разве что на время, и сегодня ― то самое время. Сегодня ― хорошо. Слушать камин, перебирать струны, которые ладонью прижимаешь. Чтобы не звоном, а тихо. В гордом одиночестве. А нет, показалось, Чимин напротив заземляется. Заковряется? Хах, ага. ― О чем думаешь? О том, ввязываться ли в разговор. Так, сколько в Юнги соджу по шкале от «я мистер рациональность» до «точно натворю хуйни»? Алкочекинг, ну пойдет, порядок. Можно не прогонять. ― Об ошибках прошлого, ― отвечает прямо, потому что почему бы и да. И получает на это только сдавленное хихиканье. Бровь аж сама подлетает: чего смешного нашел? ― Просто я тоже, ― понимает Чимин. Вот как совпали. Бывает же. Гении мыслят одинаково, да? Скорее слегка дебилы, они оба: щас Юнги гениальное выдавать не готов. Но к нему явно не сраться, а с миром пришли, сегодня же день хороший. Чимин тоже хороший. ― Вот думаю, ― хороший продолжает, ― я тут обнаружил, что как-то много по жизни накосячил. И что делать-то с этим теперь? Тупой вопрос. ― За последствия отвечать, что еще. ― А если не хочу? А не, не одинаково мыслят. ― Ну совершал ошибки, бывает, ― гипнотизирует Чимин камин, хах, в рифму, ― но с чего давать им портить то, чего я ещё не совершил? Ууу Юнги уже жалеет. Ну нахрен было ввязываться, тут что-то серьезное понеслось. Фразочки философские, заранее готовился что ли, конечно, куда без плана. Но уже ввязался ― так за последствия отвечай. ― А что ты там вообще испортить собрался? ― Юнги даже интересно. ― Будущее свое, как что. ― Его ж не существует. Оп, глазки удивленные красивые, объяснить? Юнги заранее не готовился, но ему не надо, фристайлер от бога, давайте поспорьте. ― Какое будущее, когда мы в прошлом. Типа не только щас, а всегда, ― ему лениво разжевывать, но надо. ― Вообще всегда, вот смотри, оно ― существует, есть, никуда не денешься, на тебя прямо щас влияет. А это твое… его нет и может не быть, что бы ты себе там ни придумал. ― Придумал я шикарно, и будет оно тоже шикарным, вот увидишь. Чимин снова общается с камином, типа только тот готов понять, ага, потому что Юнги ― нет. Вот камин он понимает. ― Так что если стараться изо всех сил, если всегда помнить, куда и зачем идешь, то обязательно… А дальше сплошное лирическое бормотание, что-то про «ради этого можно с чем угодно смириться», вообще мимо ушей всё. Чимин сегодня болтает зачем-то, весь вечер. Ночь уже. И лично с Юнги не раз, ого. И красивый. И по боку зарядил локтем. И облапал, пока извинялся, было приятно. И смеется прям вау. И голос у него кошмар красивый. И сам. И… ― …ты меня слышишь вообще? О да, еще как. Не то, что тот лепечет о своих будущих. Юнги пофиг, фильтруется само, да ну к черту эти слова. Этим вечером он настроился на звуки. Себя настроил, струны, он скучал, мать вашу, как же скучал, как не хватало. И теперь расставаться не хочет, хах, как будто он может: обратно все равно никак, пока не отпустит, а оно не. Слишком засиделось в запасе. Настолько, что если прислушаться ― то и Чимин звучит. Думать о нем безопасно? Да, пока он далеко, а он очень: плотно прикрыт воздухом, вон как глушится. Нет, не безопасно: огонь рядом. Нет, но да, но сейчас как-то похуй. Юнги откладывает гитару в сторону, она не нужна. Здесь нужно будет другое. Звуки заползают в голову, плавно. Пока очевидные: трещит огонь в камине, но откуда? Здесь же нет камина. Есть где-то далеко, еще дальше, чем Чимин, вокруг них двоих ― ничего привычного и домашнего. Треск ― но не огонь, не он. Аналоговый? Пыль? Они не в доме сейчас, нет. Вырвались, ночь вокруг, от земли парит, Чимину растрепало волосы. Чем, ветром? Да, шумит, только он не помогает. Жарит, душно. Звуки громче, мысли разгоняются, ловит наугад. Месиво в голове, мечутся быстро, вразнобой, Юнги как накуренный, что-то в дыме, что-то в Чимине, что-то в нем самом, что? Неразборчивое, что-то на древнем. Лишний звук. ― Может хватит на меня смотреть? Блядь, не отвлекайте. ― В тебя смотрю, не на тебя. Отстаньте, не мешайте со своим посторонним, и так слишком много звуков, нет, не слишком, нужно больше. Высокочастотный голос шум. Волосы не красные, наконец-то, они только отражают, только красное всё, огонь лижет по лицу, но Чимина не берет, гладит, дрожит мелко на щеке. Вибрация, неровно-нервно. Гулкий стук, один ― второй ― пауза, снова один второй пауза, затишье, готовность ― с размаху удар в грудь, барабаны отбивают по вискам, не только по ним. Глухое сердце ― медленно, но быстро — как? Блики в глазах, нет, не они, вертикальные зрачки, подползает, шипение, гипноз глушит, движение замедленное, линии плавные, готовность к прыжку… Опасность. Опасность, Юнги, стоп! Черт, успел отшатнуться подальше, когда подобрались близко. В порядке. Нихуя, он отвлекся, он бухой, он же забудет потом, нельзя совсем, не это. ― Блокнот, быстро. Вертикальные зрачки напротив мигают веками. ― Быстро! А ты вспоминай, быстро, держи в голове. Треск ― но не огонь, не он, аналоговый, пыль, ― не забывай, цепляйся за это, ― жарко, душно, неразборчивое, что-то на древнем… Блокнот падает рядом на ковер, откуда здесь ковер? Похуй. Ручка летает беспорядочно: вибрация, неровно-нервно, высокочастотный шум, глухое сердце ― медленно, но быстро… ― Опасность? ― прорывается через гул. … опасность. И выдох. Всё. Голос Чимина не заглушился на этот раз, но больше и не нужно. Юнги всё. ― Она, ― откидывает он блокнот и падает спиной на ковер, глаза сами закрываются. ― Ты ― одна сплошная. Давно с ним такого не было. Чтобы аж затопило и унесло, что ничего вокруг, только в нем. Отдышаться надо. Но то, как это было ― господи, наконец. Надежду уже терял, что оно вернется однажды, а тут раз ― и в полную силу: накатывало, заполняло до краев, летало по нервам и дрожало, копилось, пока из звуков не вырвали… Так, секунду. Чимин. Что это было? Он тогда смотрел совсем близко, бегал по лицу глазами. Так очевидно. И Юнги смотрел. Долго, черт знает сколько, но достаточно, чтобы второму тоже подбуханному и подсевшему на эксперименты мозгу понять всё неправильно, блядь, правильно, но не до конца. У Юнги проблема. ― То, что ты собирался, ― поднимается он с ковра и находит Чимина всё еще близко, ― просто не надо. Ни тебе, ни мне. ― Не собирался я… ― округляет тот глазищи. ― Вот и дальше продолжай. Юнги очень просит, он не святой и не железный. И слегка проебался с алкочекингом: стадия «точно натворю хуйни» оказалась сильно ближе, чем думал. Теперь она же не дает свалить подальше прямо щас, потому что еще ближе ― нельзя. Но и дальше не хочется. А еще не хочется видеть, как Чимин вдруг меняется в лице. ― Хотя я тут подумал, и знаешь что, ― ох не к добру это. ― А давай я сам решу, что мне делать, а чего ― нет. Да твою мать… Сам? Сам ты такими темпами с крыши сиганешь чисто из любопытства или Юнги на себя натравишь. А он против. ― Я против, ― говорит он как можно увереннее, ― и ты не будешь. ― Почему это? Чимин тоже против: всего, блин, о чем его просят, снова подползает, опасность, Юнги, вдох выдох, отвечай. ― Потому что ты слишком меня уважаешь. Оп, замер. И правда уважает, господи, спасибо. Нашелся способ гасить. Давить запретами ― не вариант, у нас тут бунт в разгаре, давить на совесть ― сработало. Притупил глаза, молодец, давай еще отодвинься, вот так. Так уже легче. ― Прости, ― негромко говорит Чимин и ковыряет ногтем ковер. ― Не злись, я не хочу тебя обижать, просто… ― закушенная губа, зажмурившиеся веки, ― просто хочу попробовать? Вот как. Да пожалуйста. ― Курил когда-нибудь? Юнги уверен, что нет. Чимин распахивает глаза и теряется, о, ну точно нет, хорошо. Всё бывает впервые. В куртке на вешалке должна была остаться заначка, полюбому. Уже два года как бросил, но с этим домом хрен ты не прикуришь обратно, хотя бы изредка, чтобы Намджуна за целыми блоками не гонять. Добирается до прихожей, воу, слегка неровно. Да как так проебался, от звуков накрыло что ли? Бывает. Окей, заначка на месте. Зажигалки ни в правом, ни в левом кармане, да черт, как обычно, ладно, у них тут огня что ли не найдется? И так больше, чем нужно. В Чимине особенно, пора тушить. Сигой, хах. Чимин чистый, должен оставаться, значит лучше объяснить на простом прямо сейчас. Его желание пробовать запрещенку ― не факт, что его настоящее желание. Лезть к тому, кто и так еле выносит ― не факт, что единственный выход. Юнги падает обратно поближе к камину и вытаскивает из пачки сразу две. ― Ты ж хотел пробовать новое, ― кидает он одну на ковер между ними. ― Вперед. ― Прямо здесь? Оу, а где же наша решительность? ― Ты у нас главный по правилам, ― фыркает Юнги и тянется за отколовшейся щепкой у края каминной решетки. Как раз с одного края подпалилась, берем. Берем, прикуриваем наконец и ждем, а что дальше. Ему срать на разрешения, более менее всегда, что вы ему сделаете? Но ему хочется знать, разрешит ли Чимин себе. Он да. Подсаживается ближе, берет сигарету, как будто вообще видит впервые, крутит, нюхает. Юнги ему поджиг протягивает навстречу, а тот смотрит вопросительно. ― И как? Жопой об косяк. ― Сам разбирайся, ― хмыкает Юнги. ― Ты ж у нас хочешь все сам. Зрелище восхитительное. Сведенные сосредоточенные глаза, которые ну ооочень стараются не бояться, раза с пятого загорающийся огонь, на пробу втягивающиеся щеки, на губы лучше не смотреть для общего блага, разве что на секунду, бля неа, не смотреть. Кашель следом, естественно. Первый раз ― он такой. ― И как? ― с язвительной улыбочкой возвращает Юнги, специально выпуская дым тому в лицо. ― Боже, ― Чимин морщится забавно, ― как вы это терпите? ― С опытом втягиваемся, ― подмигивает он. И затягивается полными легкими. Тест-драйв проходит, как Юнги и рассчитывал, но не совсем: Чимин же упрямый. Терпит, бросает взгляды «смотри, как могу» и докуривает до конца. Ну, хоть добро зря не перевели, приемлемо. ― И за что ты так со мной? ― задает он правильный вопрос, когда откашливается окончательно. На лице ― всё недовольство мира. ― Чтобы дошло до тебя, ― уже мягче отвечает Юнги. ― В следующий раз, когда приспичит попробовать что угодно, сначала послушай себя внимательно. Не надо на чужие примеры вестись, тебе незачем, своего хватает, просто найди этот свой голос и свои желания. Хорошо? Неа, плохо. Так, что он спизданул на этот раз? Откуда эта горящая дичь в глазах снова? ― Желания значит… Бля, Юнги подумал сто раз конечно. Сначала сам палевно насмотрелся, потом человека накурил, теперь нахуй это разгребать, когда Чимин смотрит вот так. А у него блики от огня с лица никуда не делись. Можно вот еще быть красивее, можно вот еще ближе оказаться, твою мать, да понял, понял, можно! Нет всё, срочно врубаем проверенный способ тушить эту хуйню. ― Чимин, напоминаю, ты все еще слишком меня… Рывок, секунда. ... не уважает. ― Да блядь, ― Юнги еле успел локти подставить, чтобы не грохнуться плашмя на спину. ― Чимин, харе, а? Это уже слишком. Всё это. Было всего секунду ― но мать вашу, было, всё, не отвертишься, факт есть факт, целовался с Пак Чимином, ну не совсем, ну просто охуенно, охуенно, еще как, но нет. ― Я на японском говорю? ― глубоко дышит Юнги, чтобы не сорваться. У Чимина в глазах уже не дичь, он весь ― сплошное метание, сфокусироваться сложно: перед глазами тоже трясется всё. ― Об одном тебя попросил, об од-ном, можно, сука, послушать и меня не добивать? Можно, если настолько приспичило, попросить кого-нибудь еще? Иди вон к Хосоку, он по дружбе поможет разо… ― Да не хочу я по дружбе! Юнги замирает с открытым на половине слова ртом. Нет. Это же не… Это же да. До свидания. Нет, нахуй, только не это. Только не ты, ты ― невозможный, оставайся им, не надо ближе, не надо портить, не надо больно, не надо начинать ничего вообще, не сработает, нельзя… ― И все-таки я прокаженный, ― усмехается Чимин. Нельзя сдаваться, еще есть шанс, есть же? Соберись. ― Ты пиздец, вот ты кто, ― у Юнги вся дыхалка сбилась к черту, ― но я не трогаю тех, кто кому-то принадлежит. ― Я понял. Вряд ли, потому что расстояние до тебя орет об обратном. ― Понял, давно, но я не хочу принадлежать. ― Чимин, ― выдыхает Юнги и жмурится, ― ты уже. И за последствия придется ответить. Им обоим. На щёку ложится что-то мягкое, почти горячее. Черт. Юнги понимает, чувствует, он не хочет смотреть, он уже, он сегодня уже никакой, а Чимин такой, что просто как не смотреть на него, как? ― Ладно, да, ты прав, ― смотрят на него в ответ, затягивая и не отрываясь. ― Я принадлежу. Но не ей. Юнги мутит. — А себе. Юнги отпускает. — И я буду слушать свой голос. Юнги не удается отшатнуться в третий раз. Это всё. Когда он отвечает против своей воли, моментально, это ― всё. Он знал, что будет больно, оно уже, оно хуярит в голову до гула, Чимин невозможный, невозможно-нежный, почему так мягко и еле касаясь? Так ― хуже на миллион, лучше на миллиард, так ― это будто больше никогда никак иначе. ― У нас не получится, ― отрывается он и цепляется хоть за что-то. ― Будущего нет, какая разница? ― Чимин не хочет разговаривать. Он хочет, чтобы от Юнги не осталось ничего, что могло бы сопротивляться. Что смазывается губами с каждым новым движением за гранью трепета и какой-то невыносимой хрупкости, что затекает в вены забытым теплом. Оно плавится от огня в камине, и Юнги греет руки о чужую шею, тянет еще ближе, чтобы не исчезло. А Чимин и не собирается заканчивать, хотя достаточно: от сопротивления уже ничего не осталось. И от Юнги тоже. Так что остается? Всё, что было в доме, останется в доме, верно? Тогда нахуй их прошлое. Нахуй чиминово будущее. Сейчас Юнги хочет, чтобы существовало только опасное настоящее, и нахуй всё остальное.