one-mission stand

            Эта командировка обещала быть ничем не примечательной и самой скучной деловой поездкой из всех деловых поездок этого мира. Ну правда! Мори позвал Чую к себе, выдал ему папку с данными и сказал забрать всего лишь один документ. Не здоровенную кипу, которую Накахара бы позже с горделивым видом вогрузил ему на стол, а один крохотный листик, на котором, по словам босса, хранилось достаточно важной информации, чтобы оправдать свою невзрачность. Но почему бы не забрать и все остальное?! Чуя молча возмущался по этому поводу всю дорогу к Китакюсю. Для такого задания можно было бы и шестерку вырвать с рабочего места, что там сложного, он и сам управится! Но, конечно, когда ты метишь на место Исполнителя, которое так некстати уже успело отойти твоему противному напарнику, следует показывать себя с лучших сторон, поэтому пришлось закрыть свой рот и отчеканить «Понял, босс».       Ветер в Китакюсю был не такой, как в Йокогаме. Там, дома, он дул холодно и сурово, притягивая воду из океанских далей и проливая ее на землю дождем, а здесь он даже казался каким-то более мягким и спокойным. Наверное, море и океан имели разницу не только в размерах; тем не менее, раздеваться особо не хотелось, и Чуя торчал на балконе отеля, выкуривая сигарету за сигаретой, пока в голове вертелась куча мыслей насчет предстоящей миссии. Если вкратце, то все было весьма банально — одно хорошо защищенное здание за городом, хранилище с крутым замком, который все равно не устоит перед гравитацией, а еще вооруженные охранники. Накахара честно не понимал, зачем Огай дает ему такую фору в сутки на «подумать о плане». На кой черт ему сдался этот план, а? Он может просто зайти и пиу-пиу-пиу — расстрелять всех камнями и пулями, а потом спокойно пройти и взять нужные бумажки. За планы у них отвечает Дазай, который в бою особо пользы не приносит, кроме своих маньячных закидонов со стрельбой в трупы, а раз уж Осаму сейчас торчит в Йокогаме с отчетами, то и план не требуется.       Потратив полчаса на какие-то жалкие попытки обрисовать пути входа на блокноте, Чуя решил просто на это забить и потратить данное ему время с хотя бы минимальной пользой. Серьезно, ну ему не нужен этот план, кто вообще против него выстоит? Один только Поль, да и это уже былая история, которая не имеет особого веса в настоящем за исключением потери определенных людей. В общем, Накахара заслуженно считал себя самым сильным эспером мафии, и это даже была не самоуверенность, а чистые факты. И самым сильным эсперам планы не нужны! Зато от хорошего вечера в клубе они никогда не отказываются. Чуе было семнадцать — очевидно, что в этом возрасте даже мафиози не сможет подавить юношеское желание творить лютую дичь, напившись абсента в клубе, чем они с Дазаем периодически занимались, просыпаясь потом с капельницами в больничном крыле и получая по заднице от Огая. Ведь как так, его лучший дуэт ужирается в говно и потом светится в новостях, а ему подчищать за ними хвосты. Но вот сейчас Накахара честно не собирался напиваться! В планах было кое-что другое.       Конечно, он уже был не мальчиком, а парнем, сформировавшимся целиком и полностью, и у него были определенные потребности, которые заткнуть не представлялось возможным. Появляться в Доме у Коё было как-то немного стыдно, порнуха быстро надоедала, какой бы разноцветной она ни была, а местные жрицы любви прекрасно знали главарей мафии в лицо, и слухи поползли бы довольно быстро. Единственным вариантом как раз-таки являлись клубы: прийти, завести знакомство, немного выпить для храбрости, а потом со спокойной душой оказаться в чужой постели, под утро быстро улизнув через дверь, либо же окно — благо, способность позволяла. Подобные романы на одну ночь помогали сбросить напряжение, да и спасали окружение Чуи от его нервных всплесков, поэтому против них Накахара не имел ничего. Вот и сейчас его план действий (хоть где-то он имелся) не отличался от прошлых разов. В конце концов, вдруг после секса на него внезапно снизойдет озарение, и он продумает свое вторжение на базу? Маловероятно, но он хотя бы потрахается.

***

      А вот клуб здесь совершенно не отличался от клубов в Йокогаме — тьма, освещаемая лишь неоновыми полосками под ногами и на стенах, куча дергающихся в танце взмокших тел, полуголые официантки с грудями навыкат, а еще несколько темных фигур, сидевших у бара и хлебавших алкоголь. Классика, что сказать. Чуя уже по привычке показал бармену поддельные документы, где говорилось, что он уже взрослый, и, решив начать с классики, заказал себе Мохито. И именно в тот момент, как перед ним поставили стакан, он пересекся взглядом с парнем, сидевшим рядом.       Фиолетовые умные глаза смотрели прямо ему в душу — казалось, вместо зрачков в них оказались Марианские впадины, у которых не было дна. Его лицо своим строением отличалось от японского, и странная одежда в виде рубашки и какой-то накидки на плечах добавляла ему экзотичности. Кожа в свете голубых ламп казалась очень бледной и анемичной, а сам парень даже с ростом выше Чуи выглядел хрупко и тонко. Его улыбка отозвалась в глубине души какой-то легкой неприязнью, но Накахара предпочел подавить свой внезапно проснувшийся инстинкт самосохранения, который так и кричал «Бежать! Красный! Вали отсюда!». — Здравствуй, — незнакомец усмехнулся и кивнул парню. В его руках Чуя заметил маленький шот водки. — Здравствуй, — так же ответил ему и мафиози. Что-то в говоре показалось ему странным. Чувствовался четкий акцент, но какой именно — он не понимал, очевидно, из-за не очень большого круга общения. Так, надо же поддержать диалог, верно? — Знакомы? — боги, что за тупой вопрос! Но незнакомец, кажется, так не считал, ведь его улыбка лишь стала шире. — Нет, я так не думаю. Хотя допускаю возможность, что мы где-то встречались. Я Фёдор Достоевский, — он протянул руку, и Чуя без колебаний пожал ее. — Чуя Накахара.       Слово за словом они разговорились и, взяв парочку напитков, перешли на кресло в глубине клуба, чтобы не посвящать третьи лица в разговоры. Оказалось, что Федор здесь по каким-то делам, а в клуб просто зашел развлечься. Его манера речи завораживала — парень говорил спокойным тоном, периодически выдавая умные фразы, но очевидно держал себя в руках и не позволял наседать на собеседника умом. Один раз новый знакомый сорвался на иностранный язык, и тогда до Накахары дошло, что он — русский. Он еще никогда не встречался с ними, поэтому интерес возрос лишь в разы.        — А ты здесь зачем? — Федор закончил еще один коктейль и слегка расстегнул воротник рубашки: очевидно, что ему становилось жарковато. Впрочем, Чуя, со своим скинутым плащом, тоже недалеко ушел. — Да так, дела. Рабочая командировка, — спрашивать, как парень догадался о том, что Накахара не отсюда, не было смысла — Достоевский своими дедуктивными способностями напоминал Дазая, а тот мог определить некоторые вещи по одному лишь взгляду. Федор многозначительно хмыкнул. — Вот как. Похвально — ты так молод и уже работаешь так хорошо, что оказываешься в командировках, — Чуя на секунду напрягся, но потом, вспомнив, что в документах прописан лишь двадцать один год, в который обычно с трудом достигают каких-то высот на рабочих местах, успокоился. Не было нужды думать, что парень догадался о поддельных документах. — Ах-ха, спасибо. А ты? Тебе сколько лет? — по виду Достоевский напоминал его ровесника, и вполне возможно, что так и было, так как какая-то мутность в нем показалась сразу же, но Китакюсю был достаточно далеко от Йокогамы, чтобы заниматься своими делами и не мешать ведению бизнеса с Западом. А даже если здесь и были враждебные группировки, Двойной Черный давно оказался бы их бичом. — Столько же, сколько и тебе. Только день рождения в ноябре, — хм, старше на четыре года или же наоборот, младше на несколько месяцев. Федор отвечал весьма расплывчато, словно давал какие-то намеки, но Накахара уже был недостаточно трезв, чтобы их распознать. Достоевский взглянул на его пустой бокал и улыбнулся. — Позволишь тебя угостить? Но вот такие намеки Чуя понимал и даже очень хорошо!        — Что это? — Накахара вопросительно изогнул бровь, с подозрением и интересом нюхая принесенный официантом коктейль. Улыбка Достоевского, постоянно державшаяся на лице, стала лишь шире. — Отвертка. Водка и сок. Ты никогда не пробовал его? Он довольно популярен. — Предпочитаю вино, но… Почему бы и нет, в конце концов, — ничего страшного, если он выпьет чуть более крепкий напиток, чем планировал, так ведь? Система протрезвения у него уже была выработана, да и таблетки от головной боли хорошо действовали, поэтому можно было не переживать насчет самочувствия на утро. Чувствуя на себе пытливый взгляд лиловых глаз, которые наблюдали будто за зверушкой на эксперименте, Чуя слегка дернул плечами и сделал первый глоток. Рот сразу же обожгло от градуса, а чем дальше в горло скатывалась жидкость, тем сильнее оно начинало гореть, и Накахара чуть не поперхнулся, сразу же хватая со стола закуску.       Достоевский тихо засмеялся: — Извини, не подумал, что для тебя водка будет крепковата! Заказать что-нибудь другое? — но в этой улыбке Чуя угадал насмешливые нотки и раззадоренно фыркнул. Что он, думает, Накахара не выдержит какой-то там спирт?! Сдерживая в себе подступивший кашель, парень глубоко вдохнул и за один раз прикончил коктейль. Это было… зря. На глаза навернулись слезы, которых не было даже при абсенте, и парень, молча смотревший в стол, чтобы прийти в себя от бушующей внутри геены огненной, даже не сразу ощутил на плече чужую руку. Федор казался очень удивленным и обеспокоенным. — Чуя, нельзя же так сразу! Голова не кружится?       Этот тон показался каким-то странным, но не в том плане, что от него появлялась мысль «А не сыпанули ли мне чего?», а в том, что в голосе скользила… забота? Накахара аж вскинул голову, встречаясь глазами с парнем. Достоевский похлопал ресницами. — Так что? Ты говорить хоть можешь? — …Могу. Нормально все, просто крепкий очень. Не ожидал такого, — честно признался Чуя, потирая переносицу, в которой теперь неприятно щипало. Федор усмехнулся, и теперь его улыбка казалась очень даже красивой. — Не переживай, большинство к этому привыкает. Вот только пить нужно небольшими глотками, а не за раз выхлебывать. Но ты, конечно, меня удивил!.. — в голосе парня не было ни нотки насмешки, которая обычно на постоянной основе слышалась у того же Дазая. Это было настолько непривычно, что Накахара немного подвис, прежде чем слегка покраснеть и отвернуться в сторону. Ты жалок, Чуя — капля хорошего отношения, и ты уже смущаешься, как невеста в первую брачную ночь. — Но неужели Отвертка и вправду такая крепкая в этот раз? Мне казалось, она всегда примерно одинаковая. Могу я попробовать? — Да, но тут уже ничего не-       Чужие обкусанные губы соприкоснулись с его губами, а рука, до этого лежавшая на плече, перешла на талию, приобнимая парня и прижимая ближе к себе. Накахара удивленно распахнул глаза, застыв на месте, пока Федор, выглядевший абсолютно спокойно, второй рукой подцепил его подбородок, мягким, но уверенным движением заставляя приоткрыть рот. Язык проник внутрь, подцепляя чужой язык, и в этот момент до Чуи резко дошло, в каком смысле Достоевский хотел «попробовать» напиток. Уши и щеки вспыхнули от смущения, но отстраняться он не собирался; вместо этого парень закинул руки на шею русскому, прижимая его ближе и позволяя продолжить целовать себя. Спустя пару секунд Федор оторвался от его губ, но не отодвинулся назад, а лишь плавно перешел к шее, касаясь пульсирующей жилки, которая от прикосновений парня начала пульсировать еще сильнее. Достоевский вел от нее ровную линию вверх, постепенно двигаясь к косточке за ухом, и лишь когда поцеловал там, оставляя слегка влажный след, остановился.        — Что ж… В этот раз Отвертка превзошла сама себя, — он облизнул губы и усмехнулся, и от этого легкого движения его черные волосы встряхнулись и упали на глаза. Если до этого жеста Чуя просто мысленно был согласен переспать, то сейчас его ноги были готовы разъехаться в стороны прямо здесь. Достоевский, не убирая руку с талии, погладил его большим пальцем по коже. — Хорошо целуешься. — …Ты тоже ничего так, — выдал красный Накахара, и для Федора этого признания, очевидно, было достаточно. — К тебе или ко мне?

***

       — А, — выдохнул Чуя, когда его повалили на кровать гостиничного номера. Он решил поехать к Достоевскому — будет проще утром слинять, чем ждать, пока одноночный любовник проснется, помоется и сможет хотя бы внятно говорить. Всю поездку Федор наглаживал ему бедро, периодически переходя на внутреннюю сторону, где уже дразнился кончиками пальцев, которые оказались довольно ловкими и быстрыми, а после захода в номер сразу же прижал к стенке, утягивая в еще один поцелуй, в процессе которого оба оказались наполовину раздетыми. Сейчас же парень уже разбирался с ремнем Накахары — после нескольких шотов водки ему было сложновато расстегнуть пряжку, но он с этим справился. Чуя успел переползти на подушку, придерживаясь за нее руками. — У тебя хоть смазка с презервативами есть? — Есть. Расслабься, dusha moya, — он что-то добавил на чужом языке, но парень был слишком пьян и возбужден, чтобы спрашивать значение, вместо этого приняв как должное. Отправив штаны в полет с постели, Достоевский устроился сверху, целуя шею Чуи и переходя на место под чокером, слегка отодвигая его вверх. Руки касались тела в различных местах, периодически задевая старые шрамы, которых Федор вообще не стеснялся и уделял такое же внимание, как остальной коже; но соски, конечно, стали отдельным объектом вожделения. Пальцы слегка сжимали их, оттягивая вперед и отпуская, а потом потирали ареолу, заставляя Накахару тяжело вздыхать и издавать тихие стоны, пока он, отпустив подушку, хватался за плечи любовника.       Достоевский определенно знал толк в предварительных ласках и каким-то чудесным совпадением за несколько минут обошел каждую эрогенную зону тела Чуи, оставляя свои укусы даже на его груди, пока стягивал боксеры вниз. Наверное, Накахаре следовало испытать хотя бы какой-то стыд, оказавшись абсолютно голым перед едва знакомым парнем, но Федор тоже не заставил себя ждать. Его член, в отличие от остального тела, был очень даже ярким и налитым кровью от возбуждения, и стоило Достоевскому заметить жадный взгляд, которым Чуя буквально пожирал его, он усмехнулся: — Не так быстро. Разве бывает хороший секс и без прелюдий? — его пальцы легли на впадину меж ягодиц, но смазки на них не было, и внутрь Федор не стремился — наоборот, лишь двигался вверх, пока не коснулся промежности. Накахара заинтересованно вскинул бровь, но стоило Достоевскому лишь слегка надавить костяшками, целясь в определенную точку, это лицо сразу же сменилось на лицо удовольствия.       Ощущения были сравнимы с попаданием членом по простате во время секса, но никакого проникновения не было, и Чуя весь напрягся, слегка дергаясь вверх. Он не понимал, что за точку нащупал Федор, но ярко чувствовал каждое прикосновение и волны наслаждения, прокатывавшиеся по телу от каждого движения. Такая техника была для него нова и неизведанна, и тем соблазнительнее и приятнее было каждое нажатие пальцем вперед. Это было что-то, похожее на Виагру, работавшую не в крови, а снаружи, которую можно было ощутить и потрогать. Накахара застонал, раздвигая ноги в стороны, и сразу же после этого стона Достоевский остановился, из-за чего получил недовольный взгляд. — Не слишком-то увлекайся. Мне, конечно, приятно, но я бы хотел, чтобы ты кончил на моем члене, а не от моих пальцев, — звучал парень весьма самоуверенно, особенно учитывая то, что буквально пару секунд назад Чуя был уже на полпути к оргазму! — Тогда я бы не советовал так меня дразнить, — немного едко ответил ему Накахара, слегка нахмуренно наблюдая за тем, как Федор выливает на пальцы лубрикант. — Но мне это так нравится, — Достоевский наигранно невинно улыбнулся, но быстро скинул эту маску. — Так и быть, прислушаюсь к тебе. Не перевернешься?       Какой бы привычной растяжка для него ни была, а неприятные ощущения всегда оставались. Чуя тихо зашипел, лежа на животе и сжимая подушку в руках, когда Федор плавно вошел внутрь одним пальцем, слегка двигая кончиком в разные стороны. Слишком долго он ни с кем не трахался, уже весь затянулся… Но вот парню, кажется, это даже нравилось — по крайней мере, он издал довольный смешок, когда палец вошел внутрь целиком. — Ты такой узкий… Я, конечно, знал, что японцы не самые широкие, но… — Я тебе к-кто? Экс-спонат, блять? — фыркнул Накахара, немного заводясь, но Достоевский быстро опустился к его шее, целуя по своим старым следам. — Нет, конечно нет, solntse, я лишь пытаюсь сделать комплимент, — попытки были такие себе, но так и быть, Чуя довольно быстро согласился простить, когда палец коснулся простаты. В эту же секунду Накахара вскинул бедра кверху, механически стараясь увеличить давление на точку, чтобы еще раз ощутить этот чудесный разряд удовольствия, но Федор быстро перехватил его второй рукой за зад, опуская обратно животом на постель. В дополнение к этому он, будто издеваясь, увел палец назад. — Ну что ты, так спешишь кончить? Не беспокойся, Чуя, кончишь сегодня столько раз, сколько пожелаешь, но взамен я лишь прошу тебя побыть хорошим мальчиком несколько минут, хорошо?       Голос Достоевского очаровывал вдвойне в такие моменты, когда он переходил на более низкие октавы и почти мурчал ему на ухо, острыми зубками покусывая мочку и слегка оттягивая ее вниз. Накахара был беспомощен перед подобными соблазнениями, да и раз уж Федор был так уверен в своих способностях… Так и быть, он подыграет. Кое-как подавляя в себе желание растянуться самостоятельно и позволить войти, а не давать дразнить себя, он кивнул, расслабляясь и опускаясь на кровать. В ту же секунду, как он подчинился, парень добавил второй палец, заставляя любовника тихо шикнуть и встрепенуться, после чего подушечками надавил на нужную точку.       — А-ах… — стонов сдерживать не было смысла, и Чуя из последних сил боролся с мучительной нуждой глубже насадиться на пальцы Достоевского, пока тот с довольной ухмылкой целовал его за ухом, шепча какие-то фразы на русском, слегка двигаясь внутри. Он согнул пальцы, костяшками упираясь в нижнюю стенку, после чего развел их в разные стороны, буквально вынуждая Накахару замычать и уткнуться лицом в подушку, пока его плечи подергивались от безысходности. Ему уже так сильно хотелось, чтобы Федор просто взял и вошел внутрь, перестав над ним изнываться, но здравый смысл подсказывал, что без растяжки будет тяжело, поэтому… — Ф-федор!.. — он резко сорвался на стон, когда Достоевский крутанул пальцами внутри, резко проехавшись по простате. Парень усмехнулся. — Можешь звать меня «Федя».       Спустя несколько (уж простите, Чуя был немного в состоянии посчитать!) минут, которые, казалось, длились часами, Достоевский удовлетворенно хмыкнул и с громким хлюпом вытащил пальцы из Накахары. Стоило парню услышать шуршание презерватива, как он, уже принявший свою смерть от затянувшейся растяжки, моментально воспрял духом, в ожидании оглядываясь назад. Федор тихо усмехнулся, перехватив его взгляд: — Что, уже не терпится? Погоди немного… — но даже несмотря на старания Достоевского скрыть собственное нетерпение, от парня не укрылись слегка резкие и торопливые движения рук, которые открыто говорили о том, что от желания изнывал тут не только он. Улыбка Чуи стала немного хищной, и он, облизнув губы, приподнял бедра кверху, молча намекая любовнику поторопиться. Федору повторять дважды не нужно было.        — Б-блять!.. — по всем телу пробежалась дрожь, когда головка плавно скользнула внутрь, раздвигая стенки. Достоевский крепко держал парня за бедра, заставляя того упереться коленями в кровать, пока сам плавно входил внутрь, тихо постанывая. Чуя схватился за подушку, комкая ее в руках и сдерживая выступившие слезы при помощи болезненных вдохов. Русские довольно… крупные. Уж покрупнее привычных ему азиатов, это точно! Накахара открыл рот, жадно глотая воздух, пока член погружался все глубже в него, продвигаясь даже туда, докуда редко кто доходил. Федор определенно не щадил его, просто толкаясь вперед, пока пальцы сжимали бедра до такой степени, что там оставались краснеющие пятна. — Ф-федя… — парень перешел на скулеж, когда Достоевский двинулся назад и вновь вошел, одаривая дрожью все тело любовника.        — Давай, молодец, molodets, ты отлично справляешься… Ш-ш, Чуя, расслабься немного, — Федор собой напоминал какого-то инкуба, который, добравшись до жертвы, вцепился в нее и не собирался отпускать, пока полностью не насытится. Он постепенно ускорялся, и когда Чуя начал подхватывать его темп, Достоевский оставил на его бедрах лишь одну руку, второй обхватывая член парня и надрачивая его, от чего Накахара лишь сильнее давился стонами, подмахивая задом навстречу парню. Тот периодически сбивался на какие-то русские фразы; по тону, которым они были сказаны, можно было определить, что это были какие-то милые фразочки, но Чуе, который вздрагивал и выстанывал имя любовника каждый раз, как головка члена проезжалась по простате, было не до определения их значений.       Он уже был на самой грани оргазма, буквально балансировал на ней, когда руки, все это время доставлявшие ему дополнительное удовольствие, резко его отпустили, а потом перехватили под грудью и шеей, и вот Накахара уже стоял на коленях, а Федор придерживал его, прижимая спиной к своей груди и резко двигаясь бедрами вверх, поступательными движениями буквально вдалбливаясь внутрь. Достоевский губами припал к шее, кусая и метя ее, а Чуя уже едва держался. Ему было жарко, ему было хорошо, экстаз тяжело навалился на его тело, заставляя парня громко стонать и иногда вскрикивать от особо резких толчков, пока Федор довольно кусал его, пальцами массируя соски.       В какой-то момент темп ускорился, и этого было достаточно, чтобы Накахара, громко застонав, вцепился пальцами в руку любовника и кончил, пачкая живот и простыню спермой. Достоевский все еще держался, пускай движения и становились все более прерывистыми, пока Чуя, тяжело дыша, едва держался на ногах, позволяя трахать свое обмякшее от оргазма тело. Федор был все ближе и ближе к разрядке, что ярко ощущалось в каждом движении его тела, и в один момент он резко отпустил парня, вновь хватая за бедра и буквально насаживая на себя, пока губами впился в шею, оставляя там ярко-бордовый засос. Четко ощутилось появившееся внутри тепло, а стоны Достоевского отчетливо говорили о том, что он тоже кончил. — Ну ты… — Чуя сполз с коленей парня, слегка поджимая губы, когда из него выскользнул член. Все тело напоминало ватный шар, кое-как засунутый в оболочку, который сгибался под любым давлением. — Хорош, — что уж тут врать, Федор определенно знал толк в сексе и умел надавить на нужные точки и войти под определенным углом. Где он только этому научился? Парень с довольной и насытившейся улыбкой принял комплимент. — Спасибо, ты тоже молодец. Ну что, — он хрустнул спиной. — Еще раз? — …Э?

***

      Определенно, если бы Накахара вел список своих любовников и распределял их по местам, Достоевский бы получил звание самого выносливого. И самого умелого. Удивительно, что могло это худое, ребристое тело — под конец Чуя уже ногой от него отбивался, защищая свой зад от очередного секса в позе, от которой кости обоих хрустели, но оргазм был ярче раз в десять. Сколько раз они переспали? Парень уже не мог сосчитать и даже примерно прикинуть, потому что к концу просто мечтал об одном — душе и сне. И когда они с Федором вылезли из душа, в котором русский не оставлял попыток посягнуть на его тело, время уже перевалило за три часа ночи. Они оба кое-как надели нижнее белье и повалились на кровать, а рука Достоевского моментально накрыла его большой шрам на животе.       — Не поведаешь, откуда он? — парень пальцем обвел рваные белесые края рубца, и Чуя слегка поджал губы. Этот шрам (и несколько других) остался после встречи с Н, которую он предпочел бы забыть, но рассказать об этом он не мог. С другой стороны, разве у гражданских бывают такие странные шрамы? Да и некоторые ранения от пуль тоже остались на его теле. Нужно было что-то выдумать, причем логичное, реалистичное и… — Собака покусала, когда маленьким был, — да ты просто гений, Накахара! Но раз уж начал врать, то ври до конца. — Шрам разросся вместе с телом, вот и кажется теперь таким здоровенным. — Ничего себе, вот это собачка, — хмыкнул Федор, который, очевидно, не верил ни одному слову, что срывалось с губ Чуи, но сделал одолжение, не допытываясь дальше. Он двинул Накахару, заставляя того улечься набок, а сам закинул руку ему на талию, прижимая спиной к своей груди. Чуя, не очень привыкший к подобным ласкам, удивленно притих. — Доброй ночи. — …Доброй, — он накрыл ладонь Достоевского своей, и пальцы, замерев на секунду, переплелись.       Утро для Чуи началось в семь часов. Он, все еще сонный, кое-как выпутался из объятий парня, который спал крепче коалы, привел себя в относительный порядок перед выходом — а заодно оценил кучу пятен на шее и груди, которые вскроются на обязательном медосмотре после миссии — и оделся, что было дополнительной мукой для его больной поясницы. Уже стоя перед окном, Накахара бросил взгляд на спящего Федора и усмехнулся. Какие интересные встречи бывают в клубах… Ну да ладно. Они были знакомы лишь одну ночь, и это конец. Дальше жизнь каждого пойдет своим чередом, и Чуя бы не хотел встретиться со своим бывшим любовником на поле боя в качестве врагов. Перемахнув подоконник и закрыв окно, Чуя ушел.

Достоевский приоткрыл один глаз и сонно пробурчал:

— Дверь была открыта, вообще-то…