Под алым небосклоном

Метла, неудобная и с грубым черенком, натирала руки с непривычки. И первую неделю, когда на ладонях появились мозоли, Ева даже пыталась прятать руки от Леви, чтобы тот не «бурчал», как она считала, по поводу и без. Но тяжело было не заметить почти полное отсутствие прикосновений и странных, несвойственных Еве ужимок. Она тянулась к Леви всем сердцем, обнимала при любом удобном случае и не могла упустить шанса хотя бы раз за день прикоснуться к его щекам или шее, а тут Леви будто опротивел ей. Сама-то она прекрасно понимала, что он обо всём давно догадался. Но странный, почти ребяческий страх, какой испытывают лишь дети, боясь, что их отругают за какую-то нелепую оплошность, не давал Еве покоя. Леви же не стал добиваться правды; он покорно ожидал, когда сама виновница сознается в своих грехах. И уже на второй день она пришла с поличным. А утром на тумбе с её стороны кровати без всяких предисловий появилась баночка с кремом для рук.   Держать секреты при себе именно от Леви она не умела. Казалось, он давил на неё своим авторитетом, и его серьёзность подавляла её желание сводить всё к шуткам. Ей не хотелось в очередной раз услышать про себя, что она «без царя в голове». Конечно, отчасти она была согласна, но слушать, каким жестоким тоном говорил эти слова Леви, было невыносимо. В отместку она называла его ворчуном, что не имело ничего общего с реальностью, и сама Ева это прекрасно понимала, но обзывать его чистоплюем или ещё кем ей не хотелось.   — Здравствуйте, — ответила Ева на кивок проходившего мимо соседа. Поправив туго затянутую косынку, под которой были спрятаны все её белокурые волосы, она сделала глубокий вдох, усталый и щекочущий горло прохладой сентябрьского утра.   Ева остановилась. Упёрла метлу в землю и положила подбородок на свои ладони, накрывшие кончик черенка. Недлинная улица, уходившая вниз, была погружена в смиренный сон, шедший в обнимку с туманом. Деревья стояли ещё блестяще-зелёными, и среди стройного ряда грязно-молочных домов не была места ветру.   — В парламент по предварительным выборам почти с девяносто процентной поддержкой проходит Томас Буль, — Леви зачитал заголовок газеты, взятой у мальчишки-разносчика, проходившего по улице. Ева дёрнулась от неожиданности. Он взглянул на неё из-под чёрной шляпы и тяжело вздохнул. Видок у неё был самый потрясающий: на мужскую рубашку напяленная стёганая жилетка оказалась ей велика и свисала по бокам на плечах, а длинная юбка с перепачканным подолом выглядела несуразно из-за своего глубокого синего тона. Образ, до жути нелепый и не подходивший Еве, дополняла цветастая косынка и коричневый фартук, слабо завязанный на талии. Она закатила глаза, как бы вечером Леви опять не бросил насмешливый комментарий. Уж по сравнению с ней, чудилось, что он не на рынок ходил, а на совет к правителю.   — Господин Аккерман, не мешайте, — она двинула его ногу метлой.   — Этот Буль — конченый засранец, мне доводилось с ним разговаривать, — Леви посмотрел на фотографию, напечатанную на главной полосе. — Стоит заговорить о Марлии, как его слюна разлеталась на километры.   Ева тихо засмеялась, продолжая мести, и неверяще покачала головой.   — Зачем тебе газета, ты же их не читаешь? — спросила она и опёрлась на метлу.   — Там опубликовали статью про моих студентов, — он перелистнул страницу. — А мою рожу зачем печатать было?   — Где, где? Покажи! — Ева выхватила газету и улыбнулась, завидев лицо Леви на страницах. Еле-еле различимые на мутной серой фотографии его черты подняли ей настроение. Уж чересчур серьёзным выглядел он на картинке среди толпы развесёлых студентов. Свернув газету, она тыкнула свёртком ему в грудь. — Не выкидывай, пусть остаётся на память.     Август уплыл из рук, как будто его никогда и не было, но душные, ослепительно солнечные деньки не давали, в сущности, никакого повода помыслить, что лето совсем закончилось.   — Разве мы не можем просто купить новые краски и что тебе там ещё нужно? — Леви смотрел, как возле туалетного столика Ева пыталась застегнуть пуговицу на платье безрадостно хвойного цвета, которое было прикуплено на первую зарплату для походов в университет. Ей претила мысль заявиться в розовом или ярко-жёлтом на работу. Пальцами она пыталась уцепиться за застёжку, но всё было тщетно.   — Какой изверг придумал это? — раздосадовано она оттянула вниз платье на талии, которое готово было уже подняться до самого подбородка. Леви, закончив с запонкой, подошёл к Еве со спины и убрал её пальцы от застёжки. — Нет, не можем, ты и так купил мне пальто. И сапоги, между прочим, тоже, — Ева опустила голову, покорно ожидая, когда Леви закончит с застёжками. Расстёгивать их у него получалось лучше, чем застёгивать. Неаккуратные прикосновения его пальцев заставляли её задерживать дыхание. — Краски стоят баснословных денег, к чему лишние расходы?     — И в чём проблема? — Леви дёрнул застёжку, и Ева дёрнулась вслед. Ему не нравились все эти бесполезные элементы на женской одежде, хотя сам он не прочь был повязать жабо или надеть запонки.   — В том, что я не хочу быть пиявкой, — она заговорила тише. И Леви понял, что она чувствовала себя неуверенно. Всегда, когда что-то заставляло её ощущать себя неудобно, она говорила очень тихо, будто заранее приносила извинения за всё сказанное. Леви слегка ущипнул её, и Ева повела раздражённо плечом. — То мать пахала, пока я валялась с очередной простудой в кровати, то сестра, то госпожа Северлин, то Мартина, то Ханджи, теперь ты. Я для других ничего не сделала. Я никого не спасла, никому не помогла, — протараторила дрожавшим от досады голосом Ева и сцепила руки в замок. В памяти промелькнул закрытый гроб с телом сестры, лицо студентки-эльдийки, соседки-старушки, которую она обещала навестить, но так и не пришла. Как мало было ей нужно, чтобы привести себя к самому мерзкому и тошнотворному самобичеванию. Но Ева не надуманно переживала за свою «бесполезность».   — Именно тебе обязательно нужно кого-то спасти или кому-то помогать? — Леви застегнул последнюю пуговицу на платье и положил ладонь на талию Евы, чуть сжав руку. — Смирись с тем, что мы все используем друг друга. Кто-то больше, кто-то меньше. И ты собираешься протащить это бесполезное чувство с собой до самого гроба? Разве тебе недостаточно того, что всё это время ты была не в том положении, чтобы распыляться на помощь кому-то? И как будто власть имущие не живут себе припеваючи, только пользуясь другими.    — Иногда мне кажется, что рядом с тобой мне лучше вообще рот не открывать, — Ева глянула на Леви через плечо. Не такая большая разница была между ними в возрасте, но ей казалось, что их разделяли тысячелетия. И она думала, что в том виновато их прошлое: пока она росла, как тепличный цветок, в четырёх стенах, Леви познал всю жестокость и суровость беспризорной жизни.   — Если ты будешь молчать, то кто меня будет веселить? — Леви поцеловал её в шею, и Ева вздрогнула от щекотного прикосновения.   — Тут ты прав, — утвердительно кивнула она несколько раз. В одночасье от чувства вины она не избавилась, конечно, но на душе стало легче, когда хотя бы один человек считал, что ей не за что себя винить.   Она принялась укладывать волосы, но Леви не отходил в сторону. И их взгляды встретились в отражении зеркала на туалетном столике. Ева пыталась прочитать его эмоции, но не могла понять, о чём он думал, пока смотрел на неё.   — Ты чего? — она распустила волосы и медленно опустила руки.   — Твоё зелёное платье было ничего, — сказал он неожиданно, и Еве показалось, что он пытался перевести тему.   — Изумрудное? — спросила она, нахмурив брови. Кроме того, в котором она пришла к нему на кафедру, у неё больше не было никаких зелёных платьев.   — Есть и такие цвета? — с долей скептицизма поинтересовался он прищурившись.   — Не поверишь, но каких только оттенков не существует, — Ева вновь взялась за расчёску и начала зачёсывать волосы назад. — К сожалению, оно было безнадёжно испорчено мной же, — расчёской она пыталась собрать волосы и скривила губы, припомнив при каких обстоятельствах платью пришёл конец. — А это тебе не нравится?   — Лучше любого платья — его полное отсутствие, — Леви сделал шаг назад, словно не выдал только что какую-то пошлость, и Ева улыбнулась. — Ты запомнила, как тебе идти?   — Предположительно, да, — виновато краснея, сказала она и наконец-то посмотрела на Леви не через отражение в зеркале. Столкнувшись с его потемневшими глазами, полными невысказанного разочарования, она поджала губы. Так, как смотрел на неё Леви, смотрят только преподаватели на заваливших экзамен учеников. — Только не говори, что именно с такой физиономией должны каждый раз сталкиваться твои студенты, — Ева потыкала несколько раз пальцем ему в щёку. — Профессор Аккерман, простите, я обязательно выучу все уроки.   — У меня не бывает пересдач, — бросил он, и Ева наигранно испугалась.   — Пу-пу-пу, что же тогда делать? — она накрыла свои щёки руками и надула губки. — Может, поцелуй растопит сердце безжалостного профессора?   — Может, — Леви не двигался, всё так же держа сложенными на груди и чуть приподняв подбородок, так что не было никаких сомнений в важности его персоны. Ева почти на цыпочках подошла к нему вплотную и, немного пригнувшись, оставила смазанный поцелуй на уголке его губ. — Остальное потом.   Сделав шаг назад, она игриво подмигнула и, сменив выражение лица с беззаботного на вмиг помрачневшее, двинулась к прикроватной тумбочке. В темноте деревянного ящика было спрятано то, о чём Ева старалась не вспоминать. Выудив потрёпанную временем повязку двумя пальцами, будто клочок ткани был настоящим мусором, она взглянула на Леви. Он без лишних слов забрал из её руки повязку и начал завязывать так, чтобы она не свалилась с руки Евы по дороге.   — Ну вот и всё, — прошептала она. — Всё вернулось на круги своя. Ты налево, я направо, господин Аккерман.   — Не делай такую кислую мину, будто помирать собралась, — проговорил Леви хрипло.   — Кто бы говорил, — с усмешкой отозвалась Ева на замечание. Секундное замешательство. Тишина, прерываемая размеренным дыханием двоих. И Ева обвила руками шею Леви, зажмурив слезящиеся глаза, и прильнула к его губам, будто весь мир должен был рухнуть прямо сейчас. Повязка неприятно сдавила смявшийся рукав.     Еву подташнивало от волнения. И чем ближе она подходила к грандиозному старинному зданию университета, тем сильнее становилось то волнение. И чем сильнее виднелась университетская площадь, тем страшнее казались хмуро смотревшие на неё окна кафедр и аудиторий. Сжимая в руках холщовую сумку, вместе с платьем приобретённую на первую зарплату, она делала глубокие вдохи и выдохи. Рука, казалось, совсем отвыкла от повязки, и Ева дёргала рукав кофты, накинутой сверху, чуть ли не каждую минуту. Каблуки чересчур громко зацокали по брусчатке площади.   — Добрый день, госпожа Римия, — вдруг, откуда ни возьмись, по левую сторону от неё появился Леви. В выглаженном костюме, белой накрахмаленной рубашке, с портфелем в руках и строгим взглядом он уже не был её домашним Леви в полурасстёгнутой рубашке и с растрёпанными волосами, которые она постоянно взъерошивала. Между ними было больше метра, и сейчас по университетской площади шли двое чужих друг другу людей.   — Добрый день, господин Аккерман, — Ева выпрямилась, чтобы скрыть мучительную тревогу, напустила на себя важности и серьёзности и отшатнулась от Леви.   Он повернул к одному входу, она — к другому. Поджав губы, она глушила желание повернуться и посмотреть ему вслед, понаблюдать за его ровной походкой, в которой всё говорило о важности идущего, о его силе и принципах. Больше, чем повернуться, она хотела знать, что его раздирает такое желание, как и её. Сдержанно улыбнувшись своему бесхитростному порыву, она подумала, что Леви явно и помыслить не мог до таких глупостей, какие приходили ей в голову. Но ей казалось, он непременно удивился тому, что она не потерялась по дороге и приехала даже чуть раньше него.   Большая дверь хлопнула за спиной, и гулкое эхо проскребло когтями по холодным каменным стенам. Ева сняла кофту и перекинула её через локоть. Повязка на тёмно-зеленом рукаве сияла, как гирлянда. Осторожно оглядевшись по сторонам, в конце коридора Ева приметила несколько аспирантов, которые походили на студентов-медиков. Её они не заметили, увлечённые беседой, и свернули в другой коридор. От сердца отлегло.   Она двинулась к кабинету. Ей всего-то нужно было забрать кое-какие инструменты и не думать ни о чём лишнем. Но из спутанных мыслей не уходило ощущение, что что-то изменилось не только в её чувствах, но даже в самом воздухе. Каблуки неприятно стучали о плитку, пока Ева кружила в коридорах. И оказавшись возле нужной двери, она со всей уверенностью готова была сказать себе и всему миру, что отныне больше не желала приходить сюда. В душе расползался грязный скорбный ком, он цеплялся за рёбра, тянул вниз. То был откровенный стыд перед студентами, которых она собиралась оставить одних. Но оскорблённая честь, негодование, какое у неё вызывала лишь одна мысль о финансировании военных, этих бесчеловечных душегубов, которые услужливо порабощали целые народы даже не ради своей выгоды, не ради собственного пропитания, а лишь за скормленную им идею превосходства марлийцев, это негодование призывало от неё бессильных слёз, требовало кричать и бороться против. Ева не знала точно, против чего именно у неё были силы бороться, но больше она не хотела ждать подачек и сталкиваться с тихим презрением, которое должно было вот-вот вновь вырваться в открытую конфронтацию.   — Лучше дворы подметать или опять посуду мыть у Мартины, — сказала она неожиданно вслух, стоя перед дверями на кафедру искусства, и резко закрыла рот руками, посмотрев по сторонам. Простояв так с минуту и почти не дыша, Ева всё же провернула ручку, и свет, лившийся из окна, ослепил её.   — Ева? — Чезаре нахмурился, сидя за столом. Перед ним лежала плотная плакатная бумага непривычно маленького размера, на палитре были выложены краски, и кисточки сохли на перепачканной тряпочке. Его пальцы, измазанные по неосторожности в красный, сжались. Он помрачнел и опустился глубже на стуле, вновь взявшись за карандаш. Неспециально Ева заглянула в его работу. Белая бумага пестрила красными военными лозунгами об очередной победе марлийцев над кем-то, чьё название ей не удалось прочитать. Да то было и неважно, Ева давно заметила, что даже победу над мухой генералы могли возвести в ранг самого успешного сражения десятилетия. Об этом же подробнее рассказывал ей Леви, читая заголовок бесплатной газетёнки, которую Ева взяла со скамьи.   — Добрый день, — поздоровалась она сухо, считая, что мягкое «привет» уже не подходим им двоим. Не стоя над ним и не вглядываясь и дальше в его работу, Ева прошла к шкафчику, где оставляла ещё до пожара принесённые из пропавшего в огне дома акварели, пару хороших, дорогих кистей, на которые она долго копила, старенькую деревянную палитру, семь тюбиков масляной краски и набор карандашей, подаренный ещё госпожой Северлин. Когда все пожитки, притащенные для того, чтобы было чем работать в университете, оказались на дне сумке, Ева вновь повернулась лицом к Чезаре. Он не смотрел на неё, лишь внимательно переносил с клочка бумаги нужные буквы на плакат. Красками работал явно не он, значит, здесь был кто-то ещё. Встав на месте, как вкопанная, Ева притянула сумку к себе. Она раздумывала, нужно ли уйти молча и тихо или попрощаться как подобает? Чезаре не проронил ни слова, будто её и не было никогда здесь. Чезаре даже не поднял взгляда, чтобы услужить своему любопытству и спросить, почему она здесь. Тогда Ева без единого звука вышла прочь.   Коридор безмолвствовал. Она вышла к другому крылу, прошла мимо исторической кафедры, на которой было оживлённее и слышались голоса, и очутилась у дверей ректората. Собрав волю в кулак, Ева стукнула несколько раз костяшкой пальцев по поверхности. Выражение лица её было непроницаемое, ни один мускул не дрогнул, когда ей разрешили входить.   — А, Римия, — ректор, затушив сигару, которую он выкуривал в кабинете, если к нему никто не планировал зайти, поздоровался с Евой без лишних церемоний. — Вы-то мне и нужны.   Мужчина, убрав от себя лишние бумаги, сложил руки в замок на столе и ухмыльнулся скользкой кривой улыбкой. Ева сжала неуклюже дрогнувшие пальцы. Садиться ей не хотелось, но ректор настойчиво кивнул на кресло. Глаза его блестели весёлым блеском, когда он увидел повязку на её плече.   — Но, думаю, вам стоит начать с того, зачем вы пришли сами, — голос его звучал так задорно, что Еве казалось, она очутилась в ловушке.   — Я пришла, так как мне сказали, что вы меня искали, — начала она блефовать, и ректор, удивившись, качнул головой и выкатил глаза.   — И кто же вам сказал? — поинтересовался он с напускным дружелюбием. Ева подумала, что он необычайно похож на змея, и сказала нечто неопределённое: ей сообщили коллеги. Какие именно, она выдумывать не хотела, и, к её счастью, ректор не вдавался в подробности. — Ну что же, в таком случае у меня печальные новости, — в противоположность своим словам на лице ректора не было и малейшей тени скорби. Печальными новости были только для Евы, она поняла. — Сейчас проходят выборы в парламент, остаётся всего какой-то день, но уже наметились победители. Не знаю, следите ли вы за политикой, — ректор многозначительно вскинул бровями и приподнял подбородок так, что на нём можно было разглядеть щетину. Он явно намекал на то, что Ева слишком глупа, чтобы её интересовали такие важные вещи. — Поэтому мы получили новые указания. Сожалею, — он кашлянул, чтобы скрыть злорадство, — но политика по отношению к эльдийцам ужесточается. Мы вынуждены распрощаться. Но не переживайте, не только с вами. Против вас лично мы ничего не имеем! Мы отчисляем и эльдийских студентов.   Ева усмехнулась. Не переживать. Насколько глубоко циничным должен был быть человек перед ней, чтобы успокаивать её подобными словами. Мол, мы не только вас выгнали, но и таких же, как вы. Отчисление эльдийцев её не удивило. В её глазах ректор был прирождённым трусом, только и ждавшим сильного лидера с максимально националистическим настроем.   — А как же финансирование из денег Анастасии Северлин? — Ева не могла не задать этот вопрос. Знала, что реакция ректора непредсказуема, но не имела более никаких сил подавлять себя. Неужто даже сейчас они собирались ломать комедию и притворяться, что держали её при себе из доброй воли.   — Так вы знали, — протянул ректор, и его лицо растеряло всё напускное дружелюбие. Он наклонил голову вбок. — Раз вам так интересно, то насчёт госпожи Северлин собирались проводить расследование. Её подозревали, что прижизненно она помогала эльдийцам бежать из гетто и финансировала террористические группировки.   — Это же ложь! — осознав всю нелепость сказанного, вспылила Ева и чуть не вскочила с кресла. Ректор молчал и смотрел ей прямо в глаза. — Это гнусная ложь, и вы сами знаете об этом, — уже тише заговорила она, взяв паузу. — Тем более ворошить прошлое умершего человека кощунственно, бесчеловечно.   Наступила тишина.   — Не потомкам эльдийцев болтать о бесчеловечности, — сбросив последние маски, наконец-то заговорил ректор после минутного молчания. — Мы остановили дальнейшее расследование до поры до времени, потому что оно может нанести большой репутационный ущерб, и уверили органы власти в том, что Анастасия не имела никаких связей с эльдийцами, а ваше нахождение здесь было связано лишь с идеологическими целями. Мало кто захочет помирать, если не будет завидовать эльдийцам, получившим привилегии.   — Да, привилегии, — повторила Ева и усмехнулась. — И что же? Зависть больше не движет нами?   Ева всеми силами хотела подчеркнуть, что она всё ещё эльдийка, и ректор почувствовал упрёк в её словах. Качнув головой, он откинулся на спинку кресла и вновь зажёг сигару. Присутствие Евы его не интересовало.   — Сменились люди. Я, знаете ли, сам человек достаточно далёкий от власти, — ректор улыбнулся, вспомнив, как пил на брудершафт с мэром шампанское. — Слышали фразу? Там, где закрываются одни двери, открываются другие? Возможно, наше государство решило пересмотреть былые недочёты, чтобы в будущем всем жилось комфортно в Марлии, — его задумчивый вид заставлял посчитать, что он действительно обеспокоен социальной политикой. — Впрочем, если придёт новое распоряжение и нам разрешат набирать эльдийцев, то двери нашего университета открыты для вас всегда.   — Конечно, — процедила Ева. Оба прекрасно знали, что больше никогда не встретятся.   Выйдя за двери, она накрыла ладонью руку, которой хотела дать пощёчину ректору. Изначально она и шла с целью распрощаться с ненавистным местом, но всё его беспринципное поведение, его нахальные слова сводили её с ума. Ладони ныли и болели от сдерживаемого гнева, шея напряглась до судорог. Еве нужно было уходить, но она не могла сдвинуться с места от желания вернуться в кабинет ректора и высказать ему всё, что она о нём думала.   — Успокойся, — она постучала несколько раз себя костяшкой по лбу. Если бы она вернулась, то не ограничилась словами, в ректора обязательно полетело бы какой-нибудь подвернувшейся под руку книгой. — Только хуже будет.   Порывшись в сумке и ещё раз проверив, всё ли она забрала, что нужно, Ева двинулась к выходу и решила пойти самым длинным и витиеватым путём, чтобы по случайности не столкнуться с Леви. Она не могла смотреть ему в глаза сейчас и не хотела никогда больше показывать ему ту тёмную, грубую и яростную сторону. Теперь её занимали лишь мысли о том, чтобы попроситься на полный рабочий день подметать улицы. В другом случае вернуть хотя бы часть того, что сделал для неё Леви, было невозможно.   Оставляя позади тёмные коридоры, она, не помнящая себя, вышла к главному входу. Не было того трагичного желания повернуться назад и взглянуть в последний раз на университетскую площадь, на молочно-каменные стены университета, на его грозные чёрные окна.   — День добрый, — знакомый женский голос заставил Еву оторвать голову от разглядывания брусчатки под ногами, пока она вышагивала к главным воротам.   Улыбавшись мягко и снисходительно, на неё смотрела Эльке Крамер. Волосы, высоко убранные в хвост, разлетались от поднявшегося ветра. Она выглядела ещё прелестнее, чем при их первой встрече. Кожа чуть подзагорела, но главное изменение было в глазах. Взгляд её стал глубже, он был уничижительным и предостерегал от чего-то. В Эльке чувствовалась королевская благосклонность и полное отсутствие былой суровости. Даже приветствие, с каким она обратилась к Еве, казалось, было ей несвойственно. Эльке не проявила дружелюбия, как могло показаться. Её равнодушная, фальшивая улыбка говорила, что она всё знала.   Ева кивнула в знак приветствия и спокойным, почти немигающим взором столкнулась с многозначительным взглядом Эльке. Бледные губы Евы улыбнулись.