the unfulfilled dragon's dream

от лица Люси

      Жизнь — это тень, бредущая по краю пропасти, а смерть — это нечто гораздо большее, чем просто конец. Когда-то я боялась неизвестности так же сильно, как корабль боится штормового моря без компаса, потому что в тумане вечности он теряет свою точку опоры, свою иллюзию контроля. Ослепленный страхом, он словно птица, запертая внутри стеклянной клетки, которая сияет ярко, но в то же время лишена свободы полета туда, где тьма — единственный свет.       Ощущение, словно я гниющая часть этого корабля, никуда не делось. С возрастом ты не избавляешься от страха — ты просто учишься прятать его под слоями повседневности. Но стоит сделать шаг в тишину, как он вновь оживает, шепча тебе на ухо. Неполноценность идёт рядом, будто тень, от которой невозможно убежать. Скатившись по наклонной, ты даже не замечаешь, как отчаяние становится твоей формой дыхания.       В детстве я размышляла о смерти как о зеркале, в котором отражается страх — страх стать ничем. Безликой пустотой, которая поглощает всё, что ты любила, всё, что делало тебя тобой. Сейчас же смерть для меня покой, кровать где любящая мама, перед сном укрывает, тебя ватным одеялом, полностью состоявшее из ее заботы и любви.  Тогда я была довольна — семья, работа, привычные лица. А теперь стою у выхода большого стадиона и жду своей участи.       Умру ли я сегодня или завтра? Или, может быть, судьба всё же проявит милость, и мой конец будет тихим, почти нежным — в постели, в окружении новых людей, не знающих моего прошлого.       — Ты какая-то грустная сегодня, Люсь, — холодный шёпот раздался у самого уха. Грей. Он всегда так — бесшумно подходит, будто тень, и говорит ровно, без эмоций, но в его бесстрастии всегда чувствуется забота.       — Если ты из-за приезда Нацу, то прекрати, — продолжил он, и его голос прозвучал почти раздражённо, хотя за этим пряталась тревога. — Он сам виноват, что сбежал. Теперь пусть живёт с последствиями.       Я хотела ответить, но слова застряли в горле. Только выдохнула:       — Да, ты прав.        — Ты так говоришь, будто тебе всё равно. Но я же вижу — нет, — его брови почти сошлись вместе, такой расклад ему не нравится. Появление Нацу тревожило его больше меня, это выдавали его новые морщины на лбу.       Взгляд Грея был прямым, слишком внимательным. Иногда казалось, что он видит то, чего не хочу показывать.       — Всё нормально, — вранье. Спустя столько времени я научилась врать им в лица без созрения совести. Они этого не заслуживали.        — Просто будь осторожна, — тихо сказал Грей, отворачиваясь.       Когда он ушёл, я осталась одна, вцепившись в рукава вязаной кофты, которую надела после окончания боев. Серое небо опускалось всё ниже, словно хотело придавить собой землю. Холодный ветер пах гниющей листвой и дымом — как будто сама осень пыталась меня остановить. Сомнения так витали вокруг меня.       Записка лежала в кармане — измятая, пропитанная запахом золы.

«Старый ангар. Приходи. Нужно поговорить.»

      Буквы были небрежные, неровные. Но я знала этот почерк. Он был врезан в память так же глубоко, как старые шрамы на сердце. Тело Люси изнывало от тоски по нему. Это не мои чувства.        Но если не пойду — что останется?Пустота. Неизвестность. А я всегда хуже переносила неизвестность, чем боль.

***

      Вечер спускался медленно, как тяжелое покрывало из дыма и золы. Воздух был густым, пропитанным ароматом влажной земли и далёких костров. Осенние листья скрипели под ногами, напоминая о времени, которое неумолимо уходит, будто стирая следы живых. Серое небо низко висело над городом, и где-то вдали медленно гудел поезд — глухо, как чужое сердце.       Я стояла на пустой улице перед старым стадионом. Трава вокруг выгорела, фонари мигали, создавая прерывистый ритм света и тени. В этом мерцании всё казалось зыбким, ненастоящим — даже собственные руки. Мир будто выдохся. И я вместе с ним.       Ангар стоял на окраине, среди зарослей плюща и старых деревьев. Окна выбиты, внутри пахло ржавчиной, травами и чем-то горьким, будто пережжённая магия до сих пор витала в воздухе.       И он был там. Нацу. Приятное имя вертевшееся на языке, оно отдавалось теплотой внутри и приятно кололо в области легких. Он был одним из важным людей жизни Люси и остается ключевым персонажем в моей, только уже не близким.        Он стоял в тени, спиной к свету, и я сразу не узнала его. Его волосы — когда-то яркие, как пламя, — теперь казались выгоревшими до меди. Кожа на руках обожжённая, местами почерневшая, с неровными рубцами, уходящими под рукава.       Он выглядел так, будто тело не отдыхало неделями: под глазами — синеватые тени, губы сухие, потрескавшиеся. И глаза… не те. В них больше не было света. Только усталость и какое-то бескрайнее равнодушие.         Нацу повернулся ко мне медленно, как человек, слишком давно привыкший к боли. Болотные глаза вызывали чувство тошноты где-то в глубине моего горла. Раньше они казались лесным чудом, с теплым оттенком, теперь же пучиной моих кошмаров.        — Люси, — сказал он глухо. Этот голос будто шел издалека — хриплый, обугленный, как и он сам.       — Ты… — я не закончила. Не смогла. — Ты изменился.       Он не ответил. Просто смотрел. Этот взгляд был тягучим, холодным, в нём что-то гнило и светилось изнутри, как в старых углях, где тепло осталось, но пламя умерло. Мир будто сжался. Каждое его слово отзывалось в груди тяжёлым эхом.       — Где ты был всё это время? — тихим голосом произнесла я. Нацу чуть прищурился, уголок губ дёрнулся — ни усмешка, ни боль.       — Там, где покоится моя жизнь, но переживай, она скоро воскреснет.       — О чем ты? Объясни где ты был.       — Где твое доверие ко мне?       Он достал из-за пояса флакон. Стекло поблескивало мутно, внутри колыхалась жидкость цвета болотной воды, чуть темнее его глаз. Это не вызывало доверия.        — Выпей.       — Что это?       — Настой трав, — произнёс он ровно. — Он очищает. Ты же в последнее время плохо спишь, вижу это по твоим глазам. Он поможет тебе.       Я не двинулась. Пальцы похолодели. Сердце забилось вдвое быстрее, чем обычно.        — Почему я должна тебе верить?        Нацу посмотрел прямо в глаза. Его зрачки дрогнули, и вдруг я увидела в них — на миг — отражение прежнего Нацу. Того, кого видела в начале своей жизни тут. Светлого веселого парня, с надеждой в глазах. Должна ли я довериться ему?        — Потому что правда — это последнее, что я могу тебе отдать, — сказал он.       Я протянула руку. Флакон был холоден, словно лёд. Ветер ворвался в ангар, зашевелил листья и треснувшие доски. Нацу не отводил взгляда, внимательно следя за моими неуверенными шагам ближе к нему. Руки тряслись, а мысли в голове путались. 

Может, смерть это — не конец, а момент, когда ты предаешь  чувства кричащие в тебе?