Часть 14
4 ноября 2025 г., 18:58
от лица Стинга
Ночь вокруг была влажной, как будто сама темнота пропиталась дыханием и запахом. Я держал её, а мир вокруг — фонари, ветер, шорохи деревьев — казался чужим, далеким. Только она была настоящей, горячей, дрожащей, липкой от воздуха и прикосновений. И каждый раз, когда она прижималась, каждый раз, когда ногти впивались в мою спину, внутри меня что-то сжималось до тошноты. Любовь ли это или отвращение к самому себе я не знал. За столько времени окутанным в это чувство я забыл разницу. Оба они липкие и мерзкие, настолько что хочется помыться. Тревога кружилась в горле комом, и я не мог проглотить, не мог выпустить. Я не понимал, что с ней происходит, но тело реагировало мгновенно: дыхание сбивалось, сердце гудело, руки сами держали её ближе, сильнее, и я ловил себя на том, что ничто в мире больше не имеет значения, кроме этой тяжести между нами, липкой, как смола. Каждой своей частицей я пытался запомнить, какого это: держать свою мечту в руках, касаться ее и трепетать. Воздух пах дымом и травой — моим запахом — и от этого становилось ещё хуже, ещё сильнее. Каждое прикосновение к её коже, каждый вздох рядом с шеей — словно ток через всё тело. Я видел, как дрожь проходит по ней, и это трепетало во мне, вызывая смесь тревоги и желания, которая была почти болезненной. Сердце колотилось как бешеное. — Люси… — сказал я, голос дрожащий, хриплый. Она прижалась ближе, губы на шее, пальцы впились в спину, ногти царапали ткань легкой рубашки. Я почувствовал липкое, тяжёлое возбуждение и одновременно — ту самую тошноту, ком в горле, страх и желание, которые невозможно разделить. Держа ее в объятьях я чувствовал себя живым, с наконец-то полной грудью и почему-то не рабочими конечностями. Я знал, что это неправильно. Мораль? Совесть? Всё это растворялось в ночи, в густой темноте, в её дыхании и дрожи. Всё, что я хотел, — чтобы это не кончалось. Чтобы она оставалась здесь, рядом, в моих руках. — Я могу переночевать у тебя? — слегка отдалившись от меня, произнесла Люси. Ее хрипловатый, будто сонный, голос эхом раздался в моих ушах. Сладость появилась на кончике языка. От малейшего внимания с ее стороны, язык присыхал к небу, заставляя сперва обдумывать слова сказанные в ее адрес. — Ты не можешь вернуться в свой номер? — я молился про себя, надеюсь что ее снисходительная личность просто проявила ко мне интерес, а не потому что у нее не осталось выбора. — Сегодня я хочу остаться с тобой, — она сглотнула, подняв взгляд на меня, — Не… Не хочу быть одна… Сердце затрепетало. Не будь я влюблен, как последний идиот, тоже бы согласился. Ради ее кофейных глаз смог бы все отдать, стоило ей только попросить. Руки слегка скатились с ее плеч, остановившись чуть выше бедер. Она не сопротивлялась. Лишь дрожала, уткнувшись в меня ещё плотнее, а пальцы впивались, как будто просили: «Не отпускай». Воздух вокруг нас казался живым. Он вибрировал от возбуждения и тревоги одновременно, словно каждый атом пульсировал вместе с нашими телами. Деревья шептали, листья звенели, и казалось, что ночь наблюдает, затаив дыхание, и сама хочет нас раздавить или поглотить. Я держал её, и сердце сжималось от ощущение тревоги внутри легких. Почему влюбленность описывают крылатой? Наконец-то я понял. Бабочки, которые зарождаются внутри твоего мозга, медленно стекают вниз, оставляя неприятные ощущения в легких, животе и ногах. Трепет их крыльев, едва касающихся твоих внутренностей, очень похож на полет фей. Красочных, одетый в красивые мини юбки и короткие синие топы, что так подходят к их карим глазам. В горле стояла тошнота, в груди — тревога, по коже — электричество. Одна из таких фей была в моих руках, и я не хотел отпускать. Ни на секунду. — Я позабочусь о тебе, — сказал я наконец, тихо, словно разговаривал с самим собой. — Просто… оставайся со мной. Она дрожала и впивалась ногтями, а я чувствовал — это наш контакт — слишком острый, слишком живой, чтобы отпустить. И ночь, с запахом дыма и травы, будто сама дышала между нами, усиливая всё, что мы ощущали. Номер встретил нас тёплым, слегка душным воздухом. Старые стены были покрыты выцветшими обоями с узором, напоминавшим старые листья, лампа на тумбочке отбрасывала мягкий, но тревожный свет. Пахло пылью, слегка затхлой тканью кресел и старыми ковровыми дорожками, но среди этого внезапно ощущался ее запах — запах соженных цветов на солнце, пряный, тёплый, тревожно сладкий. Она опустилась на кровать, и я почувствовал, как всё внутри меня замерло. Сердце ударило так резко, что боль пронзила грудь. Она посмотрела на меня своими почти прозрачными глазами, дрожащими и полными какой-то нереальной, но одновременно притягательной силы. — Ложись рядом… — тихо прошептала она, пальцы едва касаясь моей руки. Я замер. Внутри меня что-то сжалось, горло пересохло. Сомнения окутали меня с головой. Я никогда не был хорошим человеком, но опорочить свою любовь не было позволено даже мне. Знание, что завтра я буду ненавидеть себя чуть больше, чем она меня, я прикрыл глаза. Тело не слушалось разума. Я подошёл, сел на край кровати, и она подтянулась ближе. Тёплое прикосновение кожи, дрожь пальцев, запах соженных цветов — всё это впилось в меня. Она сама коснулась губами моей щеки, потом губ — и моё сердце ударилось ещё сильнее. Легонько, словно пробуя на вкус. От одного, нежного прикосновения, я был готов умереть. Несколько бессонных ночей, мольб о ее внимание. Вознаграждение ли это за мои страдания или еще большее наказание? — Обними меня крепче… — выдохнула Люси, ногти вонзаясь в ткань рубашки, как будто пыталась удержать меня рядом. Я сжал её, чувствуя, как каждое прикосновение становится невыносимо острым. Внутри меня бушевали терзания: «почему?»; «за что?», — но голос растворялся в её дыхании, в тепле, в липкой влажности воздуха, который, казалось, вибрировал вместе с нашим телами. — Пожалуйста… — выдавил я, почти шёпотом, дрожа от напряжения. — Не уходи от меня… Она прижалась ещё сильнее, глаза закрыты, дыхание смешалось с моим. — Я не хочу уходить — прошептала она, и это был не просто ответ — это было обещание, которое стало тяжёлым и тревожным грузом на моём сердце. Я попытался перевести внимание с неё на что-то другое. Старая лампа, выцветшие обои, ковер с пятнами времени — всё это должно было отвлечь. Но её запах, дрожь, тепло — всё это возвращало меня к ней снова и снова. Внутри разрывалась смесь тревоги, влюблённости и почти физической боли: горло жгло, грудь стягивало, пальцы сами обнимали сильнее, чем разум позволял. Комната была словно отдельный мир: тяжёлый воздух, темнота по углам, мягкий свет лампы, скрип кровати под нашими телами. Здесь было место только для нас двоих, для тревоги, для возбуждения, для невозможного желания. И чем сильнее я пытался думать о чём-то ещё, тем отчётливее ощущал её запах, её дрожь, её руки, впившиеся в меня. — Стинг… — тихо, почти беззвучно. — Не отпускай… Не смог бы, даже если бы хотел. Я позволил себе забыть всё остальное, забыть совесть и разум, оставаясь только с ней, в этой тревожно-интимной ночи, где воздух казался слишком густым, а её тепло — почти болезненным, липким и слишком фантастическим. — Сними рубашку… — дрожащим голосом сказала она. — Мне нужно прикоснуться к тебе… Я замер. Внутри боролись два голоса: один шептал «так нельзя», другой кричал «она хочет». Мораль, осторожность, тревога — всё смешалось с возбуждением, и я дрожал, расстёгивая пуговицы рубашки, чувствуя, как пальцы наталкиваются на её дрожащие руки. Сомнения, боязнь наступления утра ушли на второй фон. Все будет так как она потребует. Обняв еще крепче, тепло её тела буквально растаяло в моих руках. Я ощущал каждый изгиб плеч, каждую дрожь мышц, дыхание на шее и моё сердце сжималось, словно одновременно радовалось и боялось. — Люси…— выдавил я, голос дрожал, ком в горле почти мешал говорить. — Ты пожалеешь завтра… Она прижалась ещё ближе, губы едва коснулись моей щеки, и всё внутри меня вспыхнуло: каждый поцелуй был напряжением и облегчением одновременно, вкус её губ — сладкий и терпкий, тревожный и нежный, как сама ночь, которая нас окутала. Я чувствовал, как дрожь её тела переходит в меня, как сердцебиение её сердца скользит по моим пальцам, как страх и желание переплетаются в единую, вязкую массу. Взяв ее дрожащую руку в свою, я прикрыл глаза, впервые за этот вечер наслаждаясь её присутствием. Хоть оно было и временным, но очень приятным и неожиданно спокойным. — Пожалуйста… не оставляй… — шептала она, голос едва слышный, дрожащий, липкий от тревоги. — Я не уйду — выдавил я, сжимая её сильнее. Каждое моё прикосновение к ней казалось слишком громким и одновременно слишком тихим, каждая дрожь пальцев, каждое движение губ создавали напряжение, которое висело между нами, как осязаемое вещество. Я держал её, обнимал, губы ласкали её щеки, шею, подбородок. Внутри меня бурлила смесь тревоги, любви, физического желания, неловкости и ужаса от того, что люблю её настолько, что уже не смогу отпустить Я жадно ловил её губы, впитывал вкус, запах и теплоту, ощущал, как она сжимается в моих руках, словно боится исчезновения. — Не отпускай… — едва слышно шептала она. — Никогда… — прошептал я, сердце готово было вырваться наружу. Комната вокруг растворилась. Были только мы — дрожь, дыхание, запах сожжённых на солнце цветов, липкая тревожная близость. Всё остальное исчезло, оставив только плотное, тревожное, почти осязаемое ощущение нашей связи, где страх и желание слились в одно целое и я не мог ни на секунду отпустить её.
