the unfulfilled dragon's dream

от лица Люси

      Сначала был свет. Он медленно пробивался сквозь тяжёлые шторы, будто боялся нарушить тишину. Лучи ложились на простыни — мягко, золотой пыльцой, освещая плывущие в воздухе частицы пыли. Всё вокруг дышало утренней сонностью, спокойствием, которое казалось чужим, ненастоящим.       Я ещё не открыла глаза, но уже знала — я не дома. Воздух пах иначе: не бумагой и пером, как в моём доме, а свежестью, мылом и чем-то пряным, тёплым, мужским. Слышалось тихое дыхание рядом — ровное, размеренное. От него почему-то хотелось затаиться.       Комната была просторная, светлая, будто созданная для отдыха. На полу — разбросанная одежда, на стуле валялась чья-то куртка, на подоконнике — пустая бутылка вина. Сквозь шторы пробивалось солнце, рисуя на стенах узоры, похожие на следы от света в воде.       Просыпаться было тяжело. Мир казался густым, как туман, — запахами, светом, звуками. Воздух стоял тихий, будто даже часы в этом номере боялись нарушить покой. Где-то за стеной звучала едва уловимая мелодия ветра.       Я чувствовала ткань под кожей — мягкую, прохладную, чужую. Простыня. Тело ныло, внутри было мутно и тревожно, как после дурного сна. Горло пересохло, в висках стучало. Тошнотворный ком поднялся в груди, не задавая дышать полной грудью.        Воспоминания о вчерашнем вечере накладывались друг на друга, вызывая смущение и ненависть к себе. Настрой трав, который дал Нацу, вызывал явно не тот эффект, что должен был. Прикрыв обратно глаза, в моих мыслях были только мольбы об отсутствии драгонаборца рядом. Они были разрушены запахом и тяжестью сзади меня.  Пахло морем, солнцем и чем-то едва знакомым — терпким, сухим, как свежее сожженное древо после грозы. Запах был едва похож на вчерашний запах, но он отлично подходил Стингу.  Перевернувшись в него сторону с внутренней неуверенность, я окончательно открыла глаза.        Свет раннего утра просачивался сквозь тяжёлые шторы и ложился на комнату мягкими полосами. Пол блестел, как будто его недавно протёрли, на тумбочке стояли несколько флаконов с жидкостью и порванные кожаные перчатки. На спинке кресла — чья-то рубашка. На полу — мои сапоги.       Я села, не сразу понимая, что происходит. На мне была чужая футболка — мягкая, чуть великая, спадающая с плеча. Ткань пахла теплом и солнцем. Я опустила взгляд на свои колени — бледная кожа, слабость в ногах. Всё тело казалось чуть не своим, словно внутри поселился кто-то другой.       Стинг лежал рядом, на боку, лицом ко мне. Волосы спутаны, кожа отливающая светом, как тёплый металл. На нём были только чёрные шорты, и утренние лучи скользили по его плечам, по линии шеи, по ключицам — спокойно, будто сами хотели дотронуться. Он дышал ровно, глаза были открыты. Он не спал. Просто смотрел.       — Доброе утро, — сказал он тихо. Голос — чуть хриплый, будто простуженный ветром. Я вздрогнула.       — Почему…       Он приподнялся, облокотившись на локоть. Его взгляд был тёплым, усталым и немного насмешливым.       — Сложный вопрос. Ты была очень настойчива       — Что? — Я моргнула, чувствуя, как       кровь приливает к лицу. Он будто чувствовал какие вопросы и сомнения таились в голове и заранее опровергал их, не давая шанса обвинить его.        — Просто факт, — спокойно ответил Стинг. — Ты появилась, ничего не объяснив, и сразу упала в мои объятья. Я был настолько неотразим?        Я зажмурилась. В памяти вспыхнули обрывки: вечер, шум улицы, горечь настоя на языке, руки, которыми я цеплялась за чужие плечи. Его плечи.       — Прекрасно… — выдохнула я. — Теперь я еще и домогаюсь до рандомных мужчин.       — Надеюсь я единственный рандомный мужчина для такой ситуации — сказал он негромко. Его синие глаза блистали уверенностью и некой тоской.        Я хотела огрызнуться, но голос предал. Всё внутри горело, и не от стыда — от того, что он сидел рядом, полунагой, тёплый, с этим спокойствием, от которого хотелось либо ударить, либо прижаться. Он заметил моё выражение и чуть улыбнулся, почти ласково.       — Ты была очень милой.        — Это из-за настоя, — пробормотала я.        — Тогда я рад, что оказался рядом.       Я фыркнула, но звук получился слабым. В груди тяжело, в животе пусто. Он двинулся ближе, не торопясь, как будто боялся спугнуть. Его рука скользнула по моему плечу, остановилась на шее, большой палец коснулся кожи под подбородком. Движение — лёгкое, но от него внутри что-то дрогнуло, и дыхание сбилось. Его пальцы дрожали, словно боялись разбить меня. Мой взгляд опустился на его покусанные губы, местами они кровоточили, один из уголков покоился между его зубов, обнажая клык.         — Стинг…        — Ты дрожишь, — тихо сказал он, его тон был ласков.        — Ты тоже…       — Я боюсь проснуться, — темные круг под глазами ему не шли, они придавали больной вид его необычно красивым глазам. Было ощущение словно он уже пару дней не спал.       Стинг чуть улыбнулся, коснулся губами моего виска. Я зажмурилась — не от страха, от слишком острого ощущения себя. Казалось, что воздух стал плотным, что каждый вдох режет.       — Пожалуйста, — я не узнавала свой голос. Осиплый, тихий… Малейшее прикосновение его кожи ко мне заставило тело продрогнуть. И снова ощущение липкого и неправильного возбуждения накрыло меня.        — Тсс. Не двигайся.       Он провёл ладонью по моей спине — медленно, будто стирал напряжение. Пальцы скользнули по ткани футболки, по позвоночнику, оставляя за собой тёплую дрожь. Я сжала простыню.       — Перестань, — прошептала я, — я… не могу думать.       — Разве это сейчас нужно? Я редко думаю рядом с тобой.       Он говорил почти у самого уха. Его дыхание было горячим, но спокойным. Не требовательным — просто присутствующим, как часть утра, как этот золотой свет на стене. Я не знала, что сильнее — злость на себя или желание остаться в этом покое ещё на минуту. Всё спуталось.       Всё началось с лёгкого головокружения — будто мир стал наклоняться, медленно, неумолимо. Сначала я подумала, что это привычная тошнота от самой себя, но потом холод подступил к горлу, тяжёлой волной. Воздуха не хватало. Комната качнулась, и всё в ней — свет, стены, дыхание Стинга — стало слишком ярким, слишком живым, болезненно реальным.       Я едва добралась до ванной. Пальцы соскальзывали по дверной ручке, ноги будто налились свинцом. Всё внутри сжималось, выталкивая из себя и слабость, и стыд, и остатки сна.       Я опустилась на колени. Холод кафеля пробрал до костей. Голова кружилась, мысли распадались на обрывки. Меня трясло. Тело будто мстило — за всё, что я делала вчера, за настой Нацу, за слёзы, за смех, за неуместные поцелуи.       Слёзы выступили сами собой, не от боли — от ощущения, что я вдруг стала совершенно беззащитной, крошечной, чужой самой себе. С каждым вдохом казалось, что в груди становится тесно, что вот-вот она разорвётся от этой тяжести, от этой горечи.       Холодная вода на ладонях, дыхание сбивчивое, солёный вкус на губах. Я пыталась собраться, дышать глубже, но тело не слушалось. Оно словно решило очиститься не только от настоя, а от всего — от стыда, от усталости, от недосказанных слов, от того, что я чувствую к нему и боюсь признать.       Я не знала, сколько это длилось — минуту или вечность. Когда волна прошла, осталась только тишина. Тяжёлая, липкая, как после бури. Привкус рвоты, более яркий чем обычно, но не менее противный.       Я опёрлась о край раковины и закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли, но теперь они были тихими — почти спокойными. Я чувствовала пустоту и странное облегчение. Как будто всё внутри стало тише. Как будто теперь я могла дышать — пусть медленно, с усилием, но сама. И только тогда я услышала, как дверь тихо скрипнула.       — Люси?.. — Голос Стинга прозвучал осторожно, как шаг по тонкому льду.       Я не ответила. Я просто вытерла лицо и выпрямилась, стараясь выглядеть сильнее, чем чувствовала. В этом движении — всё, что у меня осталось: гордость, остатки достоинства и бесконечная усталость. Его теплые руки, коснулись моих, оставив после себя не только приятное жжение, но и маленький флакон прозрачной жидкости.        — Выпей. Поможет.       Я сделала глоток, стараясь не смотреть.       — Спасибо.       Он выдохнул, тихо рассмеялся, откинул прядь волос с моего лица. Это выглядело привычно, словно рядом с ним мое место. Грудь неприятно сжалась. Мой организм выворачивало изнутри уже по иной причине.        — Через сколько начнутся бои? — мой голос неожиданно звучал твердо, что нельзя было сказать о моих ногах.        — У тебя в запасе три часа, — мы  встретились глазами — и на миг всё вокруг словно растворилось: комната, шум, свет. Только он, близко, слишком близко.       — Стинг… — я запнулась. — Спасибо, что не выгнал.       — Ты бы не позволила, — я не выдержала и рассмеялась — тихо, устало, но искренне.       — Раз уж ты видел меня во всех состояниях — пьяной, больной, злой и полумёртвой… То ты обязан на мне жениться, — его глаза в мгновение расширились. В них виднелся испуг и некий восторг. Я сразу же пожалела о глупой шутке.        — Это предложение?       — Шутка, — сказала я быстро. Он улыбнулся — немного, едва заметно, но в этом было что-то настоящее.       — Тогда я принимаю её всерьёз.       И, прежде чем я успела ответить, он легко поцеловал меня в щёку. Не как вызов — как обещание.       Он молчал какое-то время. Просто стоял у окна, спиной ко мне, будто раздумывал, что сказать, чтобы не разрушить хрупкий покой, который вдруг установился между нами. Солнце уже поднялось выше, и свет стал ярче — резал глаза, ложился на пол длинными полосами. Пыль в воздухе сверкала, словно крошечные искры.       Я сидела на краю кровати, обхватив руками колени. Ткань его футболки — та самая, в которой я проснулась, — была ещё тёплой, пахла им. Стинг потянулся, медленно, с тем спокойствием, которое в нём раздражало и успокаивало одновременно.       Он взял рубашку со спинки кресла, встряхнул, будто стряхивая с неё остатки сна. Материя шуршала в тишине. Плечи, движение рук — всё в нём было каким-то уверенным, выверенным, но не показным. Я смотрела, как он застёгивает пуговицы — одну за другой, неторопливо, будто в этом действии была своя медитация.       Он натянул ремень, поправил волосы, собрал их пальцами на затылке, потом оставил, как есть. Всё это выглядело так естественно, будто он просто возвращался к своему привычному ритму, а не уходил из комнаты, где несколько часов назад я проснулась рядом с ним.       Я смотрела, как солнце отражается на пряжке его ремня, как свет скользит по ткани рубашки, по линии его руки. Что-то в груди болезненно дрогнуло — не из-за стыда, не из-за страха. Скорее, от чувства, что вот сейчас всё снова станет просто: я — я, он — он, и между нами останется только воспоминание о тишине и тепле.       — Отдохни, — произнес Стинг, едва бросив на меня тревожный взгляд — И дождись меня.       — Зачем? — спросила я, хотя знала, что этот вопрос больше из защиты, чем из любопытства. Он пожал плечами.       — Потому что хочу проводить тебя до арены.        Он подошёл ближе, остановился совсем рядом. Его рука легла на моё плечо, короткое, лёгкое касание — как пунктуация в фразе, которую он не договорил.       — Не исчезай, ладно?       Я кивнула. Он чуть улыбнулся — устало, без своей обычной самоуверенности, — и направился к двери. Когда щёлкнул замок, комната будто выдохнула. Воздух стал плотнее, и я впервые осознала, как пусто без его голоса.       Я посмотрела на пол, где ещё остался отпечаток его тени от солнца. И поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мне не хотелось, чтобы кто-то просто ушёл.       Я сжала простыню, которая пахла им, и ощутила, как смешались облегчение, смущение и досада на саму себя. Почему всё так сложно? Почему даже тишина после него кажется напряжённой?       Я медленно поднялась и направилась в ванную. Холод кафеля под ногами пробудил чуть-чуть сил, и я закрыла дверь за собой. Вода обрушилась на ладони сначала чуть тёплая, потом прохладная, смывая остатки сна и слабость, оставляя за собой запах мыла и свежее ощущение кожи.       Я уставилась в зеркало, гладя мокрые волосы ладонями. Лицо было бледным, глаза — блестели от бессонницы и слёз, губы слегка дрожали. Я глубоко вдохнула, стараясь собрать себя воедино.       Когда кожа уже почти согрелась, я потянулась к шкафу и достала своё боди — аккуратно сложенное — и вязаный свитер, в котором была вчера. Ткань пахла чем-то домашним и привычным, и на мгновение сердце стало мягче. Надев боди, я поправила свитер — чуть великоватый, но уютный, словно обволакивающий меня теплом и памятью о вчерашнем дне.       Я посмотрела на своё отражение и едва улыбнулась — слабая, усталая, но готовая. Великие Магические Игры ждут. И хоть внутри всё ещё металась буря эмоций — смущение, злость, тревога и… что-то странное, почти тёплое, при воспоминании о Стинге — я знала: я справлюсь.