the unfulfilled dragon's dream

      Маленький Лаксус часто мечтал о большой семье. Мама, папа и дедушка — люди, которых он жаждал до боли в лёгких, до дрожи в конечностях. Жадность и зависть стали его переходным возрастом: от маленького мальчика до взрослого мужчины они всегда следовали за ним тенью.       Глядя на других мальчишек, которые после очередного проигрыша бежали в объятия матерей, глаза Лаксуса намокали. Да, он обыграл их в футбол, но радости не чувствовал. Даже несмотря на проигрыш, они выходили победителями. Его мать, умершая давным-давно, оставалась в памяти лишь по рассказам деда. Мягкие золотистые волосы, которые никогда не касались её плеч, и нежные светлые глаза, вечно живущие в мечтах, — так её описывал Макаров. В такие моменты он видел дедушку неподдельно потерянным, хоть лёгкая улыбка и не сходила с его уст.       Отец же был другим. Он не говорил с ним — ни о любви, ни о матери. Однажды, спросив, скучает ли он по ней, Лаксус получил горячую пощёчину. Тема его мёртвой жены была под запретом. Почти таким же, как и забота о маленьком ребёнке: драконоборец должен быть сильным и не прогибаться под «ничтожным» чувством любви.       Часто вспоминая тот миг, который испортил всё, Лаксус проводил параллели между собой и отцом. Говорить, что Иван не любил свою жену, было глупо, но страх быть похожим на него не мог не поглотить маленького сына.       Дедушка всегда твердил: любовь — это свобода, которая не должна вредить другим. Поэтому даже спустя столько лет Лаксус вспоминал свою влюблённость не как вспышку, не как удар молнии, а как тихое смещение мира, когда всё прежнее вдруг теряло вес. Он не сразу понял, что это было, лишь заметил, как воздух вокруг новенькой словно становился гуще, как сердце начинало биться медленнее, осторожнее, будто боялось спугнуть это чувство. Драконы любят один раз — с первого взгляда и навсегда. Он знал это с детства так же неоспоримо, как знал вкус грома на языке.       Дедушка говорил ему об этом ещё тогда, когда он был слишком юн, чтобы понимать боль, скрытую за словами. Любовь — не когти, которыми можно удержать. Не пламя, которым можно заклеймить. Любовь — это свобода. Чужая свобода, которую нужно принять, даже если она не ведёт к тебе. Лаксус слушал, кивал, запоминал — и не знал, что однажды эти слова станут его единственным якорем, не дающим утонуть.       Когда он понял, что смотрит на Миру иначе, было уже поздно что-либо менять. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд в шуме гильдии, запоминает, как она улыбается другим, как склоняет голову, когда слушает, как в её голосе живёт мягкая сила. Он ничего не делал. Не подходил. Не говорил. Лишь смотрел — и учился быть довольным этим. Потому что любовь, которой учил его дед, не требовала ответа. Она требовала терпения.       Иногда это было почти невыносимо. Видеть, как она смеётся, — и знать, что причина не в нём. Чувствовать, как внутри поднимается ревность, древняя и тяжёлая, как драконья кровь, — и давить её, глотать, превращать в тишину. Лаксус часто уходил раньше, чем мог позволить себе задержаться ещё на секунду. Он боялся, что если задержится, то сорвётся, сделает шаг, на который не имеет права.       В его тоске не было отчаяния — лишь тихая, изматывающая грусть. Он убеждал себя, что счастье — это просто знать, что она есть. Что она дышит, живёт, улыбается. Этого должно быть достаточно. Он повторял это как заклинание, как клятву самому себе, когда одиночество становилось особенно острым. Дракон, который любит один раз, не имеет права на слабость. Но даже дракон иногда хочет, чтобы его боль кто-то заметил.       Лаксус понимал: его чувство не просит награды. Оно просто существует — как старая рана, которая не кровоточит, но ноет при каждой перемене погоды. И, вспоминая начало этой любви, он не думал о надежде. Он думал о том, как научился смотреть издалека. Как принял, что его счастье — быть тенью у её света. И в этой тихой, неизбывной преданности было больше боли, чем в любом отказе.       Он помнил тот день слишком ясно — так, как помнят вещи, которые изменили тебя навсегда, даже если ты тогда этого не осознал. Воспоминание возвращалось не цветами, а приглушёнными оттенками, будто время нарочно стёрло яркость, оставив только чувство. Тогда Мира была ещё маленькой. Слишком хрупкой для мира, который уже успел причинить ей боль.       Она стояла рядом с сестрой и братом, будто пряталась между ними, но не от чужих взглядов — от самой жизни. Лаксусу показалось, что она похожа на бабочку, у которой оторвались крылья: всё ещё красивую, всё ещё живую, но уже не верящую, что может взлететь. В её глазах было что-то слишком взрослое для ребёнка — осторожность, отточенная страхом, и тишина, появляющаяся тогда, когда слова больше не спасают.       Он тогда был старше, громче, резче — гром в человеческом облике. И, заметив её, вдруг почувствовал странное желание стать тише, будто любое неосторожное движение могло её сломать. Это чувство застало его врасплох. Он не знал, что с ним делать, и потому просто остановился, неловко переминаясь с ноги на ногу, впервые в жизни неуверенный в себе.       Их первый разговор был таким же — неловким, сбивчивым, почти ненужным, но почему-то важным.       — Ты… — он запнулся, раздражённый собственной неуклюжестью. — Ты новенькая?       Она подняла на него взгляд не сразу, будто сначала решила, стоит ли вообще отвечать.       — Мы… да, — тихо сказала она и крепче сжала руку сестры. — Я Мира.       Её голос был едва слышен, и Лаксус поймал себя на том, что наклонился ближе, словно боялся пропустить хоть звук.       — Лаксус, — ответил он слишком быстро и тут же смутился. — Я… тут давно. Если что… можешь обращаться. Я помогу. Если надо, конечно.       Он замолчал, не зная, как продолжить. Гром в груди вдруг стих, оставив после себя пустоту. Мира смотрела на него с осторожным любопытством; в этом взгляде не было страха — только ожидание, будто она привыкла, что взрослые всегда разочаровывают.       — Ты сильный, да? — неожиданно спросила она.       — Говорят, весь в дедушку… так что, наверное, — пробормотал он.       Она едва заметно улыбнулась — не по-настоящему, а так, как улыбаются те, кто ещё не разучился, но уже не верит в смысл. И эта улыбка врезалась в него глубже любого удара. Тогда он ещё не знал, что будет помнить её всю жизнь. Что именно с этого неловкого разговора начнётся его единственная любовь — тихая, неизбежная, как судьба, и такая же болезненная.       Когда он вспоминал ту маленькую Миру, он всегда чувствовал одно и то же — желание защитить то, что уже было сломано. Но даже тогда, в самом начале, он почему-то знал: он может лишь быть рядом. Смотреть. И надеяться, что однажды бабочка снова поверит в свои крылья, даже если взлетит не к нему.       Когда Лаксусу исполнилось восемнадцать, злость в нём уже давно перестала быть вспышкой — она стала фоном. Он жил с ней так же привычно, как с собственным именем. Но в тот день она обрела форму, вес и направление. Он узнал не сразу — не от неё. Слухи всегда добираются быстрее правды. Одного взгляда было достаточно: Мира и Фрид рядом, слишком близко, слишком спокойно. Так стоят люди, которые больше не сомневаются в своём праве быть вместе.       В груди что-то сжалось, будто гром заперли под рёбрами. Лаксус не закричал. Не сорвался. Его злость была иной — холодной, концентрированной, опасной. Он смотрел на Фрида долго, слишком долго, и в этом взгляде не было слов — только обещание. Фрид чувствовал это, но не понимал причины. Он начал держаться тише, аккуратнее, словно каждое лишнее движение могло стать поводом. Лаксус не бил его — в этом не было нужды. Он проходил мимо, задевая плечом. Останавливался слишком близко. Говорил резче, чем требовалось. Улыбался так, что улыбка больше походила на предупреждение. На заданиях это приносило лишние проблемы, но поговорить прямо никто не решался.       Гром в нём искал выход, но дедушкины слова всё ещё держали его на цепи. Любовь нельзя присвоить. Нельзя отобрать. Даже если каждая клетка драконьей крови требовала обратного.       С Мирой было сложнее. Гораздо сложнее. Он ловил моменты, когда она оставалась одна, и подходил — будто случайно, будто между делом. Его голос тогда становился глухим, напряжённым, словно каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой.       — Ты… — начинал он и замолкал. — Это правда?       Она не делала вид, что не понимает. Никогда. Всегда отвечала на его редкие вопросы прямо, иногда делая этим больно. Лаксус был благодарен ей за это — такая честность давала ему опору и отрезвляла разум.       — Да, — отвечала она спокойно. Слишком спокойно.       Это спокойствие ранило сильнее всего. Эти синие глаза тянули его ко дну, и пренебрежение в них становилось его собственным якорем.       — Почему он? — вырывалось у Лаксуса, и в этом вопросе было больше боли, чем злости. — Почему именно Фрид? Он же совершенно тебе не подходит.       Он не требовал — он искал. Хотел услышать причину, которую можно было бы принять, с которой можно было бы смириться. Но Мира лишь отводила взгляд, будто не хотела добивать его окончательно.       — Ты мыслишь слишком узко, словно знаешь лучше, кто мне пара, — грубость в её голосе выскакивала ядом, отравляя последние живые клетки его лёгких. — Он рядом, когда нужно, понимаешь? Фрид принимает меня любой. Это самое важное для меня.       Каждое слово било точно в цель. Лаксус сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но молчал. Потому что всё, что она говорила, было правдой. Фрид был рядом. А он — всегда на шаг позади, всегда наблюдатель, тень у её света. Он никогда не смог бы стать её единственной опорой — слишком уж она была хороша на его фоне.       После этого разговора он уходил, не оборачиваясь. Злость бурлила под кожей, искала выход в тренировках, в драках, в громе, разрывающем небо. Он позволял себе ненавидеть Фрида — молча, яростно, до боли в зубах. Но он не позволял себе ненавидеть Миру. Никогда. Не смог бы, даже если бы захотел. В его глазах она всегда была идеальной, божественно совершенной.       И, оставаясь наедине с собой, Лаксус понимал самое страшное: он проиграл не потому, что был слаб. А потому, что любил так, как учил его дед — не требуя. И эта любовь, свободная и бескорыстная, была его величайшей силой и его самой глубокой раной.       Три года тишины оказались тяжелее любого наказания. Лаксус выбрал её сам — эту глухую, выжженную пустоту, где Мира существовала где-то рядом, в той же гильдии, но будто в другом мире. Он научился не смотреть в её сторону. Проходить мимо, не задерживая дыхание. Делать вид, что её смех не отзывается эхом в костях. Почти полное игнорирование стало для него формой выживания — грубой, болезненной, но единственно возможной.       За это время он многое пережил и многое сломал в себе. Он простил Фрида — по-настоящему, без остатка. Однажды понял, что злость выгорела, оставив после себя лишь усталость. Фрид перестал быть врагом, стал просто частью её жизни, которая когда-то имела значение. Где-то в глубине души Лаксус был ему благодарен — за поддержку и близость к той, кого он любил.       Лаксус даже научился быть тенью — двигаться так, чтобы Мира не чувствовала взгляда на спине, не ловила его присутствие краем сознания. Он знал маршруты, знал привычки, знал, где она задерживается дольше обычного. Это не было навязчивостью — скорее болезненной привычкой убеждаться, что она всё ещё жива, всё ещё здесь.       Он пытался захватить гильдию — тогда ему казалось, что сила способна заглушить пустоту. Что если он станет громче, выше, страшнее, то сможет перекричать то, что медленно умирало внутри. Но и это оказалось ложью. Гром не лечит тишину. Он будто надеялся, что после этого сможет поставить точку и отдаться своей участи без попыток всё исправить. Будто его влажные мечты перед сном исчезнут, и он окончательно останется одинок в своей любви.

А потом он начал слабеть.

      Сначала почти незаметно: силы возвращались дольше обычного, удары становились тяжелее, дыхание — короче. Он списывал это на усталость, на возраст, на что угодно, лишь бы не признавать очевидное. Но драконья сила не уходит просто так. Она уходит, когда теряет смысл. Когда сердце больше не знает, ради чего биться.       Он перестал спать. Ночи растягивались в бесконечные, вязкие часы, наполненные шорохами и тенями. Закрывая глаза, он видел Миру — не такую, какой она была сейчас, а собранную из воспоминаний и сожалений. Она говорила с ним, смотрела так, как никогда не смотрела в реальности. Иногда он просыпался с ощущением, что слышал её голос на самом деле. Иногда — что она сидела рядом, и лишь холодное пространство доказывало обратное.       Галлюцинации становились всё настойчивее. В шуме дождя ему мерещились её шаги. В отблесках молнии — её силуэт. Он ловил себя на том, что отвечает пустоте, шепчет её имя, будто это могло удержать его от окончательного распада. Тело больше не восстанавливалось. Раны затягивались медленно, боль не уходила. Он чувствовал себя старым, изношенным, словно гром внутри него выгорел, оставив только пепел.       И в ту ночь, когда он узнал о её расставании с Фридом, что-то окончательно сломалось.       Небо было низким, давящим, как крышка гроба. Лаксус шёл почти на автопилоте, не помня, как оказался под её окном. Он не планировал. Не думал. Просто знал: если не увидит её сейчас — больше не выдержит. Сил подняться по стене едва хватило — пальцы дрожали, дыхание сбивалось, сердце билось неровно, пугающе.

Окно поддалось легко. Слишком легко.

      В комнате было темно и пахло слезами — он узнал этот запах сразу. Мира спала плохо, беспокойно, словно даже во сне не могла найти покоя. Лаксус остановился, цепляясь за подоконник, и впервые за долгое время позволил себе просто смотреть. Не издалека. Не украдкой. По-настоящему.       Ему показалось, что она — последняя нитка, удерживающая его в этом мире. Что если он сделает шаг назад, то исчезнет окончательно. В горле стоял ком, глаза жгло, но слёз не было — он давно разучился плакать. Его сила ушла вместе с надеждой, оставив лишь любовь, слишком большую для ослабевшего сердца.       Он не знал, что скажет. Не знал, имеет ли право быть здесь. Он знал только одно: дракон, который любит один раз, умирает медленно, если эта любовь остаётся без ответа.       И в этой комнате, в ночной тишине, Лаксус стоял на грани — между жизнью и окончательной потерей себя, между желанием уйти навсегда и последней, отчаянной попыткой быть увиденным.       Мира проснулась не сразу. Сначала — тревожно, будто кто-то осторожно тронул край сна. Потом — ощущением присутствия, тёплого и тяжёлого, как гроза перед рассветом. Она приоткрыла глаза и замерла. Тьма в комнате была густой, но она всё равно увидела его — силуэт у окна, слишком знакомый, чтобы быть сном.       — Лаксус?.. — её голос был хриплым, ещё не проснувшимся, почти детским.       Он вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном. На мгновение захотелось исчезнуть, рассыпаться искрами и уйти в ночь.       — Прости, — выдохнул он сразу, слишком быстро. — Я… я сейчас уйду. Ты… в порядке?       Он сделал шаг назад, но сил не хватило. Колени дрогнули, и это было унизительно — его тело предало его раньше слов. Мира села на кровати, кутаясь в одеяло, и смотрела на него широко раскрытыми глазами — без страха, без крика, только с болью и удивлением.       — Давно не виделись, отпуск не пошел тебе на пользу. Плохо выглядишь. — тихо сказала она.       Эти слова разрушили последнюю защиту. Лаксус опустил взгляд.       — Я знаю, — глухо ответил он. — Поэтому я здесь. Наверное.       Между ними повисла неловкая тишина, наполненная всеми несказанными годами. Он чувствовал её как физическую тяжесть. Гром в нём был едва жив, сердце билось неровно, но гордость — упрямая, драконья — всё ещё держала спину прямо. Он заставил себя поднять взгляд.       —Я хотел узнать как ты, — сказал он медленно, подбирая слова, словно шёл по битому стеклу. — Я знаю, что не имею права. Я просто…переживаю. Слышал ты бросила его…       Мира молчала, и это молчание пугало сильнее отказа.       — Я любил тебя с самого начала, — продолжил он, голос дрожал, но он не остановился. — Люблю до сих пор.  У меня есть шанс?       Он сделал то, чего никогда не делал — медленно опустился на колени. Не как жест, не как спектакль. Просто потому, что больше не мог стоять.       — Я не прошу быть со мной, — сказал он, почти шёпотом. — Я прошу… дай мне быть рядом. Где-нибудь. Как угодно. Я готов умолять, если нужно. Мне достаточно видеть, что ты дышишь. Я справлюсь с остальным, так же как справлялся раньше, — прикрыв глаза, его кадык ходил ходуном. — Я не хочу больше скрываться и прятать свои чувства, боюсь потерять последний шанс…       Гордость ломалась, но не исчезала — она превращалась в честность. В обнажённую, болезненную правду. Мира встала. Медленно подошла, словно боялась спугнуть его. Он почувствовал её тепло раньше, чем прикосновение. Она опустилась рядом, не выше, не ниже — на один уровень. И осторожно, почти благоговейно, взяла его лицо в ладони.       — Лаксус, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сталкер из тебя никудышный.       Его глаза дрогнули. Глядя прямо в глубину похожих глаз, Лаксус терялся в них. Столь маленькое расстояние между ними терзало его итак мертвое сердце.        — Я боялась тебя тогда, — призналась она. — Ты всегда смотрел так, будто уже прощаешься. Я думала, если подойду ближе — потеряю тебя совсем.       Она выдохнула, и в этом выдохе было слишком много слёз.       — Когда начала отношения с Фридом, думала смогу тебя отпустить, но сделала только хуже. Погасить свои детские чувства я не смогла.        Он не ответил. Он боялся, что любое слово разрушит этот хрупкий момент. Тогда Мира сделала шаг сама — прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза.       — Останься, — сказала она. — Не как тень. Не издалека. Со мной. Если хочешь — медленно. Если боишься — я подожду.       Что-то внутри него наконец отпустило. Не взорвалось — затихло. Словно гром нашёл землю, в которую можно уйти, не разрушая. Лаксус закрыл глаза и позволил себе вдохнуть по-настоящему впервые за долгие годы.       Он не знал, вернутся ли силы. Не знал, сможет ли снова быть тем, кем был. Но он знал одно: его любовь больше не была одиночеством