Отшельник

Честные чувства и неверное время создают самые болезненные комбинации.

***

Двадцать часов работы в библиотеке за насильственные действия по отношению к Сокджину. Их можно растянуть на несколько недель, приходя каждый день и час отсиживаясь в архиве, но Чимин предпочёл остаться подольше, спасая время. Тем более сейчас болтаться без дела – самый худший вариант из всех возможных. Наступает момент, когда пора начинать контролировать жизнь. Начинаешь понимать, что все оправдания — это хрень собачья, никто не ответственен за твоё счастье, как и ты не должен заботиться о чужом. Похороны отца прошли, парень вернулся в город с твёрдым намерением взять яйца в кулак и жить нормально. - Ты всегда такой идиот или только в моём присутствии? – с лёгкой, отвратительно фальшивой улыбкой спрашивает Пак, подняв глаза на Джисопа, недалёкого паренька с исторического факультета. - А ты остряк, да? – не унимается он и хочет предпринять очередную попытку помочь с документацией, но окончательно всё путает. - Ох, дорогой, сарказм — это естественная реакция на тупость, - откровенно говорит Чимин и, подтянув к себе стопки бумаг со сведениями о пропавших книгах, перестаёт обращать на Джисопа внимание. Его рвение спасти свою личную жизнь с помощью Пака того не колышет от слова совсем, да и не должно, потому он молча возвращается к нудной работе, погружаясь в мысли. В библиотеке приятно находиться по двум причинам: здесь витает особый дух и всегда найдётся куча работы, что библиотекари перекладывают именно на таких, как Чимин, «чрезмерно агрессивных», проявивших насилие или попросту желающих нагрузить себя до изнеможения. Сидя за одним из тёмно-дубовых столов, тянущихся вдоль окон под потолок, парень вносит в список пропаж «Сон в Нефритовом павильоне», быстро выстукивая пальцами по клавиатуре. В окружающей академической картине современный компьютер выглядит слегка сюрреалистично, но Пак ебал писать всё это вручную. Тогда точно придётся остаться до ночи, а он, как сильно бы не хотел занять голову чем-то, не готов протирать штаны тут вечно. Поворачивает голову, боковым зрением заметив промелькнувшую на дорожке машину. Всё бы ничего – у бόльшей половины студентов имеется автомобиль, однако макушка Хосока заставляет окончательно выпрямиться, внимательно осматривая его с третьего этажа здания. Этот чёрт умеет одеваться. Можно предположить, что на его счету достаточно нолей, но порой бывает, что даже богачи в мировых брендах за неимением вкуса кажутся посмешищами, Чон Хосок же другое дело. Проследив за развевающимся по ветру чёрным плащом, Чимин отмечает на его руке сверкающие камнями часы даже при пасмурной погоде и обращает взгляд обратно к столу. С трудом собранная концентрация медленно, но верно рассеивается в прах. Теперь мысли о том, какого хрена Хосок забыл здесь, роем жужжат в голове, неформальный вид и отсутствие полицейской машины лишь запутывают. Не то что бы Пака жутко волнует душный следователь со странной манерой общения… Но почему-то сознание решило вдруг зацепиться за увиденное, отодвинув десяток таблиц перед глазами в дальний уголок понимания. Бросив косой взгляд на библиотекаря в начале зала, который усердно создаёт видимость занятости, Чимин медленно закусывает верхнюю губу и долго выдыхает через нос, выталкивая из себя весь кислород. Неприятно. Голова болит. Тянется к кожаному рюкзаку на соседнем стуле и, достав пластинку обезболивающих, отправляет сразу несколько таблеток в рот. Пора сваливать отсюда. - Мистер Пак, отнесите вот эти дублеты рукописей в закрытое книгохранилище, - шепелявит библиотекарь, заметив поползновения Чимина в сторону выхода. Серьёзно? Он провёл здесь часа четыре, дабы с чистой душой (если это выражение вообще применимо к нему) отправиться в отель, дождаться Чонгука. Они не виделись довольно давно, что, к удивлению Пака, рождает странное ноющее чувство в районе солнечного сплетения. - Это всё? – спрашивает, откровенно недовольно поджимая губы. - Конечно, - библиотекарь кивает и с тем же недружелюбием осматривает парня. Шумно вздыхая, Чимин сгребает рукописи в охапку и, поудобнее забросив рюкзак на плечо, шагает к стеллажам. Закрытое книгохранилище – местечко не из приятных, заглядывают в него не часто, следовательно, швабры оно не видит годами. Как и стабильного освещения. Минуя длинные шкафы, расположенные по-над стенами и в центре зала, Пак сворачивает к винтовой лестнице, ведущей вниз, благо, сюда ещё доходит дневной свет. Вот и нужная, единственная в тесном коридоре дверь с серебристой табличкой. Слабо дёрнув за ручку, парень оказывается в пыльной комнате неизвестных размеров и глухо прочищает горло от мгновенно попавшей в нос пыли. В кромешной тьме помещения он фонариком телефона освещает длинные стеллажи, уходящие далеко вперёд. - Плевать, - бурчит Чимин и оставляет стопку на первой полке, не занятой толстыми книгами. Пусть мистер Юн сам разбирается, это, в конце концов, работа надоедливого гнома. Ну и запах здесь… Приподняв руку с включённым фонариком, светловолосый смотрит сквозь старые металлические, в отличие от деревянных стеллажей наверху, полки, и видит нечто, совершенно не вписывающееся в антураж. Между шкафов, находящихся слева от входа, стоит старое кожаное кресло, на котором расположилось тело, лишённое всяких признаков жизни. Знаете, как Чимин так быстро понял это? На коленях неизвестного лежат его собственные кишки, выпавшие из вспоротого живота. - Пиздец, - слетает с губ, когда Пак делает несколько шагов ближе, не веря своим глазам. Сердце, прекратившее нормальную работу, напоминает о своём существовании громким клокотанием о рёбра, что является единственным звуком в помещении. Казаться, что всё это красочная и затянувшаяся галлюцинация, перестаёт, стоит ему остро ощутить запах вблизи. Ноги перестают держать, а он приближается, чувствуя, как вот-вот вырвет. На голове трупа неизменный бумажный пакет, часть почерка маньяка, чей псевдоним Чимин никогда не станет ассоциировать с Чонгуком. Ухватившись за первую попавшуюся полку, парень громко дышит. Нужно позвать библиотекаря? Или сразу звонить в полицию? Надо сделать хоть что-нибудь, а не тупо пялится на распотрошённое, блять, тело. Дрожащими руками перекладывая телефон в другую ладонь, Пак бросает взгляд на грудь умершего, фонариком освещая приколотую к одежде записку. Она явно там не с проста, раз держится на игле, что визуально вошла достаточно глубоко, чтоб Чимин прикрыл на мгновение глаза от накатившей тошноты. Вдох-выдох. Всё нормально, это всего лишь… Всего лишь труп в университетской библиотеке с выпавшими кишками и пакетом на голове? Пак, с каких пор подобное стало приемлемым для твоей психики? Любой другой давно бы валялся в отключке от увиденного, а он выработал иммунитет к дерьму, творящемуся вокруг, тупо отключил сознание. Ничего не имеет значения. Наверное. Протянув подрагивающую руку к телу, Чимин морщится, стараясь не смотреть на кровавое месиво. Знаете, после смерти кишки человека растягиваются и увеличиваются минимум в пол раза. Тело в общем выглядит необычно, раздутое и посеревшее. Трудно понять, кто это, даже по одежде – однотонный свитер и джинсы запятнаны кровью. Чимину вообще следует бежать отсюда как можно скорее, но он отчего-то поддаётся нездоровому любопытству, за которое Чон давно бы прикончил и запер в четырёх стенах на веки вечные, лишь бы Пак не попадал больше в неприятности никогда. Отбросив мысль о Чонгуке, что обязательно убьёт его, когда узнает, парень тянет на себя записку, сложенную вдвое. Сперва бумага не поддаётся, надрываясь посередине, поэтому приходится взяться за кончик длинной толстой иглы. Мерзкое хлюпанье выскользнувшего металла из плоти отдаётся в ушах, словно все звуки вдруг обострились. Развернув листок, Чимин видит ровный шрифт букв, напечатанных на печатном станке: «Я устраиваю фееричные представления сам для себя, поэтому вы продолжаете увязать в собственных пороках. Вы не боитесь. Что ж, смотрите. Искренне, Отшельник». Очередное облако тёмного дыма опускается на голову, оставляя внутри горький осадок и тяжесть. Старая бумага в руках кажется невесомой, когда Пак переводит взгляд на труп. Он худой и высокий. Был когда-то. Машинально свернув записку в двое и сунув в задний карман, Чимин с осторожностью подходит ближе, но так, чтобы его ботинки не касались размякших конечностей внизу, и натягивает рукав кофты на пальцы. Создаётся ощущение нереальности, но светловолосый продолжает объяснять происходящее собственным недосыпом. Серьёзно, он отказывается включать мозг. Хочет открыть лицо бедняги и даже берётся за сухой пакет, внутренне проклиная себя и свою ебанутость. Делает это на счёт три. - Блять, - пищит парень не своим голосом, отскочив в сторону от увиденного. Лицо Сокджина, приобретающее зеленоватый оттенок, больше не назовёшь эталоном красоты, язык в трубочку свернётся от подобного заявления. Чимин вдыхает полной грудью, глотая зловонный воздух и закашливаясь. Тут невозможно дышать то ли от медленно разлагающегося трупа, то ли от паники и ужаса, накрывающих сплошной пеленой отчаяния. Спустя каких-то двадцать минут голову заполняют звуки полицейских сирен и отголоски людей. Люди. Они повсюду. Кто-то в страхе покидает здание университета, спеша позвонить родителям; кто-то толпится группами на газоне, на который открывается вид из большой библиотеки (её, к слову, уже опечатали); другие, в частности, сотрудники больницы, полиции и самогό учебного заведения, с мрачными лицами делают свою работу. Чимин не относится ни к одной из этих категорий. Ему нечего горевать по Сокджину, ему нечего делать в принципе, хоть он и обнаружил тело. Он не заметил, как провёл время на мраморном выступе между двумя колоннами, наблюдая за суетой вокруг. Вне внимания осталась лишь стройная фигура Тэхёна, с минуту наблюдавшего за ним издалека, а сейчас приближающаяся с присущей ему ленивостью в походке. Усевшись рядом на холодный мрамор, перед этим поклонившись в шутливом реверансе, Ким получает от друга пустой взгляд вместо приветствия. - Ждёшь Чонгука? – первым подаёт голос, разглядывая болезненный сердцу, но до того красивый профиль Пака, что аж тошно становится. - Нет, - Чимин слабо качает головой и на секунду морщится, в полной мере ощутив боль, которая не прошла после приёма таблеток, а, кажется, только усилилась. Он не спит достаточно давно. В родном доме, который уже выставлен на продажу, провалиться в сон удалось лишь два раза и на пару часов, но, учитывая, что Пак был там трое суток, этого отдыха катастрофически мало. - Разве этот кудере не захотел примчаться за тобой сразу же, как узнал о херне, что тут творится? – Тэхён больше не смотрит в упор, чем совершенно не облегчает напряжённое состояние, Чимину плевать, под надзором он или нет – он привык, что на него часто пялятся. - Он не знает, - тщательно скрыв грусть глубоко внутри, Пак тянется в карман пальто и, нащупав пачку Sobranie, вынимает заодно пластинку валиума (надежда притупить боль и уснуть в ближайшее время сильнее опасений по поводу весьма опасного препарата). – Ещё не ответил на смс, - добавляет, сам не зная, зачем. Такие подробности Тэхёну ни к чему. - Интересно, - тянет тот и неотрывно смотрит на голубые таблетки, что Чимин прячет обратно. Он их уже видел в его руках, только при совершенно других обстоятельствах и очень, очень давно. Ничего не говорит, ведь не хочет учить и тем более лезть ему в голову. Там слишком мутно и вязко. – Довольно подозрительно, что он пропал в это время. - Мне всё равно, - жмёт плечами, поджигая кончик сигареты, сомкнутой в губах. Это ложь, ему не всё равно на Чонгука. На убийства в городе, смерть отца, ёбаные эмоциональные качели с Тэхёном – возможно, но не на Чона. Он не отвечает на звонки и сообщения последние сутки, и всё, о чём может думать воспалённое сознание Чимина это он, но намёки Тэхёна на причастность к смерти Джина даже не рассматривает. С Чонгуком ведь ничего не случилось? - Как ты? – вдруг спрашивает брюнет, заставив Пака усомниться в слухе. Много лет они знакомы, а Тэхён впервые вот так напрямую интересуется внутренним состоянием друга. Нет, он, конечно, любит его и никогда не забивал на Чимина хуй, но Ким редко задаёт подобные вопросы, предпочитая толкнуть в плечо, потрепать за волосы или на крайний случай бросить «порядок?». Поэтому странно слышать это, особенно сейчас. - Нормально, - убедительно кивает Чимин и, глядя в сторону рыдающей на парковке женщины, быстро догадывается, что та является мамой Джина. – А ты как? – не возвращая взгляда на друга, продолжает плавно осматривать окружающих в постепенно сгущающихся сумерках. - Это кажется нереалистичным, что мы сейчас сидим здесь и говорим о нашем самочувствии, - Тэхён что, радуется? Судя по его голосу, переполненному облегчением и спокойствием, да. – Но мне лучше, правда лучше, - говорит, не снимая с лица лёгкой улыбки. – Немного пусто только. Так странно говорить с причиной своей грусти о своей грусти, - он произносит это без укора или желания поддеть, и Пак это кристально чувствует, поэтому немного приподнимает уголок губ с желанием не казаться безэмоциональной статуей. - Да, странно, - соглашается он, щурясь от дыма и наблюдая за расплывающимися в глазах уличными фонарями, которые только включили. - Ты живёшь в отеле или как? – Тэхён заметно расслабляется, а, получив в ответ кивок, продолжает: - Ты выглядишь усталым. Всё точно в норме? - Нет, - Чимин поворачивается и, казалось бы, он мог отмахнуться от расспросов, как всегда сказать, что всё замечательно, однако парень криво усмехается, позабыв о сигарете в опущенной руке. – У меня кожа трупного цвета, волосы сухие и в глазах темнеет от резких движений. Жуть, я становлюсь типичным студентом-снобом. В ответ Ким молчит и, глухо прочищая горло, будто сдерживает улыбку. Чимин пытается шутить, это уже хороший знак. Тэхён кладёт руку рядом с рюкзаком Пака, не решаясь тронуть его самого. Тишина, угнетающая и сдавливающая со всех сторон невидимыми стенами, заставляет подёргивать коленкой. - Извини меня, - наконец произносит то, что вертелось на языке. – Всё, что я наговорил про тебя в те дни – перебор. Но ложь ли то была? Частично. Всё на свете относительно. Чимин отнюдь не эгоист, каким его назвал Тэхён слишком много раз за столь короткий промежуток. Он ни разу, ни разу не жаловался на травмы, причинённые ему отцом или кем-либо ещё, все выводы Ким сделал самостоятельно и много чего надумал, это ведь не проблема Чимина. И заключения окружающих его не должны волновать никаким образом, всем известно, что для каждого человека есть отдельная версия тебя. Мы буквально имеем сотни личностей, выстроенных в глазах других, и только одна настоящая, та, которую порой ты не только людям не показываешь, ты сам её не находишь. Особенно велик риск запутаться, когда представление о самом себе стирается в попытках быть хорошим для остальных. Идеальным. Вписывающимся в рамки. Подходящим. Все сознательные годы стараясь ради остатков семьи, Чимин потерял истинную версию себя, но сейчас осознаёт одно: какой бы жизнью он не жил раньше, теперь его никто не ограничивает, не упрекает и не контролирует. Он, по сути, остался единственным в семейном древе Паков, кто не умер или не укатил в закат. Совершенно не пытаясь обвинить в своих проблемах родителей, в том, что он детство провёл за наблюдением их скандалов, а остаток юности за подтиранием рвоты отца, он понимает – Чонгук, вот, кто у него остался. И, может, любить его поможет обрести душевное равновесие, Чимину больше всего на свете не хочется навредить Чону собственной нестабильностью и неумением полюбить даже себя. Чонгук словно глубокий колодец, в который не хочется опускаться, но не от страха утонуть. Чимин банально страшится его отравить. Вот и стоит рядом, зачарованно вглядываясь в тёмную бездну. - Ты слышишь? – доносится вопрос Тэхёна, ждущего хоть какой-то реакции на извинения. Чимин, утянутый в тяжёлые, но отчего-то обнадеживающие мысли, поворачивает к нему сперва голову, а затем глаза. – Возвращайся, говорю, если хочешь. Судя по твоему виду, в отеле тебе не сладко. - И с чего вдруг такие выводы? – хмыкает спустя время, когда Тэхён уже поднялся и зашагал к парковке. Он признаёт, что выглядит не очень свежо, но не до такой степени, чтоб принимать подачки из жалости. Жить в отеле до конца дней – перспектива сомнительная, однако лучше, чем вернуться к Киму, с которым у них теперь не те отношения. Стряхивая пепел с сигареты, смотрит, как тот опускается на вымерзшую от резкого похолодания траву и не поднимает взгляда даже тогда, когда слышит справа от себя бодрый тон: - Хотел бы я сказать, что рад вас видеть, - с сожалением в голосе проговаривает Хосок и останавливается в метрах двух, явно не желая вдыхать сигаретный дым. Это не ускользает от внимания Чимина. Он приподнимает голову, склонив её набок и вернув сигарету в губы. Молча изучает молодого мужчину, что одет в ту же одежду, но уже со значком на поясе брюк. - У вас, полицейских, есть что-то вроде предчувствия? Или обострённое обоняние? – спрашивает Пак, нарочито выпуская дым в сторону Хосока. - Простите? – темноволосый мастерски падает на дурачка, будто не бродил вокруг здания последний час в своих вычурных шмотках. Чимина эта актёрская игра даже веселит и он, приложив все оставшиеся силы, чтоб не ответить наглое «прощаю», с неохотой поясняет: - Я вас видел, - долго не задерживает взгляд на следователе, опуская уставшие глаза, ведь даже ими шевелить сейчас трудно. – Интересное стечение обстоятельств, - наперекор словам, в голосе Чимина нет ни грамма заинтересованности. Ему просто хочется отключиться, желательно в своём отельном номере. Желательно с Чонгуком рядом. - Вы правы, мистер Пак, - кивает Хосок, - это действительно стечение обстоятельств, - он заставляет Чимина усмехнуться себе под нос. – Мы не станем донимать вас допросами, но дача показаний обязательна. Труп находился в темноте, что значительно замедлило разложение, однако явного это не отменяет. Судя по информации, предоставленной нам университетом, последние несколько дней вы были в отъезде, поэтому переживать вам не о чем, никаких преждевременных обвинений. Мои соболезнования вашей утрате… - Мы можем отправиться в участок прямо сейчас? – прервав скорбную речь, спрашивает Пак и делает глубокую затяжку. Не то что бы он испытывает раздражение, но послать кого-нибудь нахуй хочется нестерпимо.

***

Удар. При чём очень сильный. Чонгук сидит на стуле, позвоночником впечатавшись в деревянные прутья. Живот охватывает тупая боль, вначале терпимая, но разрастающаяся с каждой секундой. Он думать не хочет, сколько синяков и гематом образовалось там, под футболкой, а пока легко даётся дышать, можно не беспокоиться о целости рёбер. - Я не знаю, кем он тебе приходится, и знать не хочу, - брезгливо проговаривает мужчина в рубашке, рукава которой закатил ещё сорок минут назад по очевидным причинам. – Но господин Чон обещал, что ты сдашься сразу же, как услышишь имя Пак Чимина. Так что, Чонгук-а, теперь подашь голос? – он касается изоленты, приклеенной ко рту парня, внимательно глядя на него. Тёмные глаза сверкают в полумраке гостиной, не выдавая внутренней злости и негодования. Никаких истинных эмоций. Только не в присутствии человека отца, который в его квартире успел обосноваться за последние часы: бросил строгий пиджак на диван, приготовил себе кофе и венские вафли с сиропом, поставил одну из виниловых пластинок Вивальди. Извращенец сраный. - Закрыл мне рот, - усмехается Чон, как только мужчина отрывает скотч, думая, что тот согласится на условия его хозяина. – Боишься, Хонг? Всё ещё не отошёл после нашего веселья несколько лет назад? - Ещё один выпад не по делу и получишь по роже, - предупреждающе подняв руку, говорит он. Хонг никогда не признает, насколько он боится Чонгука. Зная его с подросткового возраста, он в течении долгих лет наблюдает за его превращением из замкнутого хилого мальчика-призрака в не менее скрытного мужчину, к которому нельзя становиться спиной. Никогда. - Смотри-ка, я не успел и слова сказать, а ты уже готов убить меня, - несмотря на физическую боль он дёргает бровями вверх на мгновение, говоря пропитанной удовольствием интонацией. – Ты размяк. Как там, кстати, твоя дочурка? Она меня помн… Слова прерываются, ведь кулак прямой наводкой летит в губу, моментально отворачивая его голову в бок. Перед глазами плывет от резкого скачка давления. От боли, вспыхнувшей алым цветком, Чонгук на мгновение теряет соединение с миром, но, боясь отключиться, он не закрывает глаза. В этот момент парень замечает в непроглядной темноте коридора силуэт. Слишком знакомые очертания, чтоб в полубессознательном состоянии не различить Чимина. Но, что самое интересное: Чон впервые за недели их знакомства видит испуг на лице светловолосого, вечно отчаянного и безразличного к своему благополучию Пака. Оказывается, он способен испытывать страх? За другого человека? За Чонгука? Это будет совсем не удивительно, окажись правдой. - Господин Чон, - вновь начинает Хонг, потирая костяшки, - много лет гоняется за тобой, будто сын здесь не ты, а он, и будто тебе не нужны все те перспективы, что он готов дать за столь мизерную цену, - с понятной завистью в голосе проговаривает мужчина. - Ты ещё не догнал? – окровавленными зубами улыбается Чонгук. – Будь у меня возможность, я бы отказался от родства с великой династией Чон, - желчно выплёвывает слова, разжигая искреннюю ярость внутри Хонга, - и все «перспективы», взращённые на горах трупов и задницах таких же тупых мудозвонов, вроде тебя, я вертел на своём хуе. Здесь, по логике, должен прозвучать очередной удар такой силы, что Чон бы вырубился к чертям, однако мужчина лишь сжимает челюсть, отшатываясь. Он уже пожалел, что не заклеил его рот снова. После нескольких часов бессмысленной болтовни, разбавляемой ударами и пинками, Хонг готовится перейти к крайним мерам, на которые ему дал разрешение хозяин. Достав пистолет из-за пояса, он мысленно радуется молчанию со стороны Чонгука. Он бы сделал это давно, ещё после упоминания в разговоре его дочери, однако вредить сыну своего босса никогда не входило в список специальных возможностей. - Для тебя не секрет, что отец всегда следит за тобой, - говорит Хонг, рассматривая тяжелый ствол пистолета и стоя, как вкопанный, напротив. – И какого было его… да, в общем-то, всеобщее удивление, когда ты впустил в свою унылую жизнь того мальчика, - последнее слово он произносит с непривычной для себя нежностью, нарочно выделяя его. Этот самый «мальчик» сейчас стоит в коридоре, глядя уже не на Чонгука, а буравя спину мужчины взглядом. Глаза Чона сквозь упавшую чёлку кристально ясно дают понять – не вздумай. Он не отводит взгляд всё время, будто никого, даже амбала с пушкой в комнате нет, словно больше всего хотел и боялся увидеть именно Чимина. Хотя почему словно? Так оно и есть. //flashback// Честные чувства и неверное время создают самые болезненные комбинации. Об этом парень размышляет, сидя на полу с ноутбуком и поглядывая на Чонгука, что находится на кровати с закрытыми глазами. Он не спит. Просто сидит, прислонившись спиной к изголовью и прикрыв веки. Паку становится интересно, что у того на уме. - О чём ты думаешь? – вот так прямо спрашивает, пока на экране загружается сборник стихов, который он обещал отредактировать. - О том, что даже осуществив желание сбежать, я не смогу прервать бесконечный круг своего одиночества и недосягаемых желаний, - тянет Чон и остаётся в прежнем положении, заставив Чимина слегка округлить глаза. Неожиданное откровение, ничего не скажешь. - Я думал, тебя устраивает жизнь здесь, - спустя какое-то время отзывается, разглядывая парня на кровати. Почему-то в голову приходит резкое осознание, он никогда не видел Чонгука в одежде с коротким рукавом, он и сегодня в спортивной кофте светло-бежевого цвета, которая не показывает ничего кроме кистей рук. Скользнув взглядом по шее умиротворённого Чона, Пак непроизвольно хмурится от одолевающих навязчивых мыслей. Сейчас бы сесть на эти чёртовы бёдра, вонзиться в нежную шею зубами и поцелуями отвечать на каждый хриплый стон, слетающий с приоткрытых губ. Чонгук был бы против? В ванной он сам проявил инициативу, можно ли расценивать её хорошим знаком? Если верить его словам о доверии и эмоциональной связи, Чон действительно влюблён. А Чимин? Проблема в том, что Пак сам не способен воспринимать подобные выпады всерьёз, слепо веря в свою непригодность к любви. Но ответ на вопрос: да, чёрт возьми, давно и безнадёжно. - Если продолжишь так смотреть, я могу подумать, что ты хочешь меня съесть, - вдруг говорит Чон, с прищуром наблюдая за светловолосым уже достаточно долго. Тот выпал из реальности и заблудился в размышлениях, не приносящих ничего, кроме множества вопросов. Съесть… Ну вот, теперь он думает об этом. - Просто… Думаю, куда бы я хотел уехать, - отзывается Чимин и отводит взгляд, не выдерживая скептически поднятых бровей парня в ответ на эту отговорку. Зрительный контакт для него всегда был одним из коронных приёмов, глаза у Пака необыкновенные, потому на него вешаются, стоит бросить пару томных взглядов. Однако в данный момент ни о каком соблазнении он не задумывается. - И куда? – переворачиваясь на бок и подпирая голову рукой, спрашивает Чонгук. В его глазах блестит неподдельный интерес, пока он смотрит на Пака, на экране которого проносятся страницы электронного документа. - Ты добавил сюда мои стихи, - так и не отвечает на вопрос. Пару секунд буравя ноутбук взглядом, он, словно с подозрением, наклоняется чуть ближе, проверяя, не показалось ли. Действительно. Чонгук даже его имя внёс в графу авторов. – Я, конечно, польщён, но не думаю, что оно стоит того, - быстро проговаривает и поднимает голову, внутри расплываясь подобно бензину в луже. Смотрит в тёмные омуты напротив, пропуская дверной звонок мимо ушей. Время, всегда обходившее Чимина стороной и заставляющее жить в постоянном ощущении нереальности происходящего, застыло на месте. Он как никогда отчётливо ощущает себя в своём теле, здесь и сейчас, на полу номера девяносто три под пристальным надзором. Что за пиздец? - Скажи спасибо и открой дверь, Пак, не беси, - голос парня, старательно сдерживающего уголки губ от улыбки, подводит его и звучит слишком довольно для фальшивой серьёзности на лице. //end of flashback// - Под Чимина не пришлось долго копать, - продолжает Хонг, в то время как руки Чонгука, скованные позади, начинают ощутимо дрожать; не от волнения при виде пистолета, отнюдь, скорее от гнева. – Всю жизнь прожил в относительной бедности, ухаживал за жалким папашей, который, по милости твоего отца, покончил с собой, - непринуждённо говорит он, заставив Чона резко поднять голову. – Ты удивлён? Он сделал это нашими таблетками, – метнув взгляд за спину Хонга, он встречается с глазами Чимина, что пустыми бусинами сверкают из коридора. – Господин Чон умнее. Вместо того, чтоб уничтожить своего собственного отпрыска, он уничтожит дорогих ему людей. Но перед этим ему нужно было оставить Пак Чимина в одиночестве. Грустно, конечно, но теперь вы друг у друга, вроде, единственные остались. А это значительный шаг в развитии вашего романчика, - с мерзкой улыбкой говорит Хонг, наблюдая за изменениями в лице Чонгука. – Вот, наконец-то, - с удовольствием отмечает агрессию в глазах, - не уж-то в тебе есть капля человечности? Ты способен на любовь? – издевается, подходя ближе и поднося дуло пистолета к лицу парня. – Забавно делать тебе больно твоим же способом. - Я убью тебя, - сквозь зубы произносит Чон и просто не может принять свою беспомощность в данный момент, глядя на человека, держащего пистолет, находясь абсолютно обездвиженным и поражённым услышанным. Его отец убил папу Чимина. Он. Его семья отобрала последнее, что было у Пака. Злость отрезает Чонгука от внешнего мира, застилает зрение красным заревом. Он слышит, как стучит в висках. Запрещает себе смотреть в коридор, ведь так лишь добавит проблем, если Хонг заметит. Но, честно говоря, тот слишком увлечён пистолетом, которым обводит подбородок Чона и произносит: - Вот, что нужно было делать с самого начала, - с задумчивым видом усмехается, - никто тебе не доверяет, поэтому я с удовольствием воспользуюсь возможностью проучить тебя, - Хонг отходит назад и бросает на парня заинтересованный взгляд. – Теперь ты присоединишься, - говорит уверенно, но со слегка вопросительной интонацией. – Не молчи, я ведь знаю тебя. Стоит мне коснуться Пак Чимина, кожу с меня сдерёшь. Такие как ты, Чонгук, вовсе не холодные, равнодушные циники, каким ты хочешь казаться. Ты – пороховая бочка. В тебе гораздо больше потенциала и жестокости, чем ты думаешь, мне нужно лишь спустить курок в направлении нужного человека. И тогда, - с восхищением от собственного монолога вздыхает он, - тогда ты превратишься в монстра, бесчувственного, готового на всё. Такие нам и нужны, - вновь молчание в ответ. – Одно твоё «да» – он в целости и сохранности. Чимин не шевелится. Будто оцепенев, он смотрит в широкую спину мужчины, держащего пистолет, и понятия не имеет, что ему делать. Опускает взгляд на стеклянный столик. Полупустая чашка кофе, тарелка с вафлями и, самое главное – десертный нож с вилкой. - Уже завтра для тебя есть работа в Вонджу, - сообщает Хонг и, как ни в чём не бывало, расслабленно прицеливается в плечо Чона. Тот выглядит спокойно, словно уже смирился с тем, что произойдёт дальше, дав негласный ответ. Не мог не согласиться и все это понимают. Чимина пугает его молчание, он лопается от ожидания того ужаса, что приближается с каждым отточенным движением Хонга. Находясь в полной свободе выбора, он может легко сбежать отсюда, выйти в открытую дверь и уехать. Сделать шаг назад. Он делает шаг вперёд, а Чонгуку хочется скорее получить пулю и закончить со всем, прирасти к этому стулу, застыть навсегда, чтоб у Чимина не было больше резона двигаться в его направлении. Тот видит, как на него смотрит Чон, но плевать хотел на его волнение, честно. Если ничего не получится, Пака в лучшем случае изобьют, в худшем – пристрелят той самой пушкой, что в данный момент наведена на Чона. «Грустно, конечно, но теперь вы друг у друга, вроде, единственные остались». Именно. Поэтому Паку глубоко насрать, что там с ним сделают, пока он будет защищать последнего человека, до которого ему есть дело. Который бы поступил в точности так же. Понимая, что каждая секунда на счету, парень приглушённо шагает по паркету и замирает. Смотрит на Чонгука, который окаменел от напряжения, читая в его глазах «уйди нахер, прошу тебя». Он сам не понимает, какие силы движут им и заставляют взять в руку вилку, что именно подавляет панику, орущую внутри. Однако ответ на этот вопрос есть и он до смеха банальный. Пак никогда себя не узнаёт в экстремальных ситуациях. В пожаре, в драке, во время многочисленных убийств его рассудок словно покидает тело, превращая в супер-функциональную оболочку. И пусть он никогда не цепляется за жизнь, постоянно губит себя и тупо играет со смертью, сейчас выбраться из дерьма хочется, как никогда остро. Вытащить Чонгука, даже если придётся убить вооружённого мужчину, что вдвое крупнее и превосходит по всем показателям. Силы настолько неравны, что Чимина мало назвать чокнутым. Между ним и Хонгом остаётся каких-то пять шагов, которые нужно преодолеть в последний момент, так быстро, чтобы он не осознал происходящее. Вместе с щелчком затвора в голове Пака рушится его хрупкий мир, обличённый в человеческое тело. То, что сделано ради любви, всегда занимает место между хорошим и плохим. Эти вещи не отнесёшь к добру или злу, нельзя назвать их героизмом или злодеянием. Сердце Чимина, до того сухое и болезненное, сейчас достигло своего апогея. Раскрылось, будто вспоротое ножом, и оно вырывается из груди, кричит, когда он заносит руку над шеей мужчины. Уши закладывает от прозвучавшего выстрела.