Реверсивная хроника событий

Июнь, 1988 год       Вспомнить просто.       Церковь была старая, маленькая, со скрипящим дощатым полом и арочными заостренными кверху окнами в рамах с неравномерно выцветшей краской. Массивные двери распахнули настежь, чтобы вынести гробы.       Крис выходил последним. Поток родственников и друзей семьи уже вытек в зеленеющий дворик, поросший сорной травой — кое-где сквозь заросли продирались шишковатые цветы репейника, неухоженный куст шиповника заплела повилика, плющ, перекинувшись с кованой ограды, душил узловатую корягу на краю участка. Этот антураж почему-то отпечатался в памяти особенно сильно.       Идя к дверям церкви по узкому проходу, Крис касался пальцами каждой скамьи. Казалось, если пропустить хоть одну — на их семью обрушится новое несчастье. А последняя ниточка, связывающая его с детством, оборвется.       Буквально за пару дней ему пришлось стремительно повзрослеть. Бабушка и дедушка взяли на себя организацию похорон родителей, но у пятнадцатилетнего Криса забот все равно было по горло. Неожиданно, без подготовки он стал главным в семье. Сиюминутно выросшая ответственность давила на плечи.       Дела отвлекали от горя. Не давали оцепенеть, оставшись со скорбью наедине, но несмотря на это Крис ощущал себя полым. Родители были его ориентиром, занимали наиважнейшее место в его системе координат, а теперь существенная часть его мира была безвозвратно утеряна.       Дом опустел сразу в нескольких смыслах. Вместе с родителями ушли ласковое тепло и чувство защищенности. Стоящие в прихожей удочки, приготовленные отцом для воскресной рыбалки, стали предметом из другой реальности. Придавленный книгами письменный стол из цитадели материнского труда — какого-то сложного научного эссе, которое Крис и Клэр тайком пытались прочитать, но не поняли ни слова — превратился в пыльную рухлядь. Ничто не ощущалось родным. Устоявшийся жизненный уклад дал трещину и не подлежал восстановлению.       Еще исчез смех Клэр. Она отказывалась есть, постоянно пряталась и постоянно плакала. Ни с кем, кроме Криса она не разговаривала — он был единственным, кто говорил с ней на равных. Родственники считали, что Клэр не до конца осознает случившееся, как это свойственно некоторым детям, и общались с ней, как с годовалым ребенком. «Папа и мама на небе, малышка». «Они теперь ангелы, милая». «Все будет хорошо, вот увидишь». Слыша утешительные увещевания, девятилетняя Клэр напряженно стискивала кулачки и поджимала нижнюю губу.       Крис был уверен, что Клэр все понимает. Да, она шокирована, опустошена, но способна докопаться до причин и осознать несправедливость ситуации: она лишилась семьи, потому что пьяный водитель фуры не смог вовремя затормозить и сбил супружескую пару, возвращавшуюся домой из аэропорта. Безжалостная воля случая. Очень просто. И раздирающе больно. Невыносимо.       Крис насчитал по одиннадцать скамеек с каждой стороны. Выйдя на крыльцо, он обнаружил на ступенях Клэр.       — Клэри? — Крис присел рядом. — Почему ты не с дедушкой и бабушкой?       Те с остальными родственниками рассаживались по машинам. Они наверняка видели, что Клэр отошла, но решили дать ей немного побыть одной.       Клэр молчала. Круглое веснушчатое лицо точь-в-точь как у матери опухло от слез, светлые ресницы слиплись, обкусанные губы обветрились. Косичка, заплетенная с утра бабушкой, растрепалась, и во все стороны торчали рыжие волоски. Все, за что мать называла Клэр «солнышком» сейчас излучало не заразительный свет, а беспредельный мерзлый траур.       Боль Клэр, как и ее радость, всегда отзывалась в Крисе. Ей снился кошмар — Крис неожиданно просыпался в соседней комнате. Она обдирала коленку — у Криса начинало покалывать ссадины от падения со скейтборда. Она плакала — у Криса щипало глаза.       Надувшийся под ключицами липкий пузырь не желал ни опускаться вниз бередящей пустотой, ни подниматься наверх слезами. Крис сглотнул.       — Тебе страшно ехать на кладбище? — тихо спросил он.       Клэр промолчала, спрятав залепленные пластырями пальцы в ткань черного платья между коленок. Оборки на подоле испачкались пылью. Мыском кеда Клэр ковыряла ямку перед ступеньками.       — Мне тоже страшно, — признался Крис, обняв коленки руками. — Очень страшно.       — Неправда. Тебе не бывает страшно.       — Еще как бывает. Помнишь ту огромную рыбину, которую мы с папой поймали прошлым летом? Когда он вытащил ее из воды я чуть не вывалился из лодки. Еще я перепугался, когда под тобой треснула ветка на яблоне. И когда в дом залетела летучая мышь. — Крис грустно улыбнулся. — Пришлось ловить ее сачком. Тебе тогда было три.       Клэр подняла на него заплаканные глаза.       — Ты не рассказывал об этом.       — Нет. Но расскажу, если хочешь. Сегодня же, когда вернемся домой.       Она всхлипнула, наморщив веснушчатый нос, и кивнула.       — Хорошо. Крис?       — Да?       — Что теперь будет? С нами.       Он не знал. И не хотел уподобляться родственникам — утешительная ложь ощущалась предательством.       Что теперь будет?       Придется привыкнуть к новой действительности. Вроде обычной, но другой. Совсем. Наступит момент, когда она заместит утраченную и станет привычной. Череда похожих друг на друга дней наполнит жизнь. Боль отступит.       Под шпилями провинциальной церквушки, в запущенном дворике это казалось невозможным.       Крис вздохнул.       — Я не знаю, Клэри. Но мы постараемся всегда быть друг у друга. Я никуда не денусь.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Крис встал с крыльца и протянул сестре руку. Она вложила свою маленькую влажную ладошку в его и тоже поднялась, утирая нос рукавом.       — Ты поспишь сегодня в моей комнате? — тихо спросила Клэр.       Они подошли к ограде. Крис крепче сжал ее руку.       Семья есть семья. Что бы там ни было.       — Да. Конечно. Конечно, посплю.