Жан Кирштейн
18 июля 2022 г., 12:47
Он получил всё, о чём когда-то мечтал с другом: высшее звание, свой дом в центре столицы и деньги, с которыми мог жить припеваючи до конца своих дней, выпивая с Конни добротного вина в ресторане для высших сливок общества, где он теперь приветствовался. Жан мог сказать, что его мечты, ожидаемые с кадетских времен, были исполнены. Счастье и радость — вот что должен был испытывать Жан, но теперь ему было всё равно. Жизнь изменилась с тех пор, как он умер. Со своей смертью Эрен унес с собой в могилу те былые времена, которые теперь уже не вернуть. Никогда больше ничего не будет как прежде.
Жан не ходил к его могиле уже давно. Каждый раз, когда он подходил к тому месту, в ушах звучали те злосчастные слова: «Я перебью всех титанов до единого. А ты живи внутри стен, словно трус!», «Я уже и так за тебя кровать застелил», «Мы вообще не похожи, Лошадиная морда». И Жан уходил, убегал. В груди щемило так, что казалось будто он сейчас задохнётся.
Он скучал по нему.
Чтобы признаться самому себе в этом, понадобилось много времени. Ведь они оба друг друга недолюбливали и не мало раз получали взашей от капитана Леви за перепалки во время ужина в столовой. И всё же, Эрена очень не хватало. Не хватало его оскорблений, грубых шуток и этих ярких, когда-то горящих глаз. Он скучал. Он скучал по Эрену, по этому импульсивному безмозглому суициднику. Он скучал по Картофельной девочке. Скучал по временам, когда всё было по-другому. Сейчас Жан Кирштейн чувствовал себя самым одиноким человеком, покинутым друзьями. Может если бы он умер, если бы не остался жив, то не чувствовал бы этой тягучей боли и кромешной темноты в голове. Казалось, он не заслуживал этого всего: дома, звания посла, денег и безопасности. И всё же Жан двигался дальше, напяливал старую ухмылку и притворялся, что всё просто отлично. Хотя это было не так. И никто не видел, как по ночам он напивался до рвоты, и рыдал в подушку, проклиная весь мир. В такие моменты он ненавидел себя больше всего на свете. Из-за такого большого количества употребляемого алкоголя, его лицо изменилось. Выглядело усталым и осунувшимся. Пальцы мелко дрожали просто так. Он находил успокоение только после хорошей сигареты. Привязал тело к самым вредным привычкам, истязал, убивал себя и ему было плевать. Надежда на смерть появилась в нем неожиданно.
Ночной воздух впивался в слегка посмуглевшую кожу, проникал в легкие и пытался очистить его от этой грязи. Жан шел как в трансе, курил сигарету и вполуха слушал Конни.
— Мы уже отстроили Рагако и я думаю, может стоило переехать. Там столько хороших и плохих воспоминаний. Ещё и… Хватит курить эту дрянь. Да ты же себя уничтожаешь. Вот скажи, какая это по счёту гребаная сигарета за день?
Вдох, выдох. Дым перед глазами растворяется, немного щиплет, но исчезает, оставляя свои ядовитые остатки в стенках гниющих легких. Вкус табака разъедается во рту. Запах впитывается в клеточки длинных пальцев, что с искусством сжимают сигарету. Он убивает себя. Знает и продолжает. Суицид ли это или просто глупость под напором тлеющих эмоций?
— Конни, ты мне не мамка. — Он вдруг замолкает, горькие воспоминания возрождаются в памяти. Ему хочется смеяться, долго и душевно, с болью в груди, но он молчит.
— Жан, что вообще в них хорошего? Я ведь один раз попробовал, и ничего. — Конни с интересом и подозрением смотрит на тлеющую сигарету. Жан выбрасывает окурок, потушив носком обуви.
— И не надо. Идём скорее. Я тут скоро замёрзну.
— Пятнадцать градусов, какое еще «замёрзну»?
Молодые люди приближаются к зданию, выделяющемуся на фоне остальных заведений. Этот ресторан прямая дорога во многие возможности, новые полезные знакомства и отдых. Николо открыл его месяц назад и за такой промежуток времени он уже обрел такую популярность. Во-первых, из-за вкусной еды и разновидностей алкоголя, во-вторых, красивая обстановка всегда радовала глаза. И была ещё одна особенность этого места, самая начинка, оставляемая на десерт — Мива, обладательница волшебного голоса, чарующего мужчин и женщин. Она была загадочной девушкой, полной тайн. Никто не знал, кто она такая, какое у нее было прошлое и как Николо отыскал ее. Но всем было всё равно, главное, чтобы она пела. Пела как никогда, будто в последний раз.
Конни и Жан разместились в самом углу, где обычно сидели. Порой их просто не оставляли в покое, задавая тысячи вопросов о прошедших событиях, поэтому скрывшись здесь, где их почти не было видно, парни сидели, наблюдая за людьми.
— Ты пить не будешь. — Конни открыл меню, поглядывая на Жана.
— Это с чего вдруг? — Недовольно откинувшись на спинку стула, Кирштейн вскинул брови.
— Ты себя в зеркале видел? Жан, прекрати тут. Закажу тебе зелёный салатик, поешь лучше витаминов там, не знаю, белков.
— Слышь, ты это прекращай. Сам знаю, что делать.
— Я волнуюсь за тебя…
Жан отвернулся, начал делать вид, что слушает Спрингера, но при этом абсолютно не понимал, о чем толковал друг. Слова таяли, не доходя до ушей. Всё вокруг — вещи, люди — двигалось само по себе, и только Жан чувствовал себя отделенным от мира, призраком, застрявшим в мертвом теле.
— Мне шампанское, а ему… сок, пожалуйста… любой… — рваными отрывками доносились слова.
— Много на себя берешь, — Жан обращается к другу, напоминая про его, так называемые, заботы. — Ты должен был поехать с Армином и остальными. Не бубнил бы мне сейчас тут.
— Не мог оставить тебя одного. Я ведь знаю, как ты меня любишь. Сердце не выдержит моего ухода. — Конни смеется, понимает, что Жан это не всерьез, а тот в свою очередь, знает, что Спрингер чертовски прав. — А ты чего вообще решил остаться?
Гарнизон, Разведкорпус и Военная Полиция уже давно прекратили свое существование. Вместо них у Парадиза появилась армия, находившаяся под управлением Йегеристов, которая с каждым днем обретала свою мощь. Армин, Энни, Пик, Райнер, Конни и Жан по приказу Ее Величества были назначены послами союзных наций: вели переговоры, обретали союзников во внешнем мире и шли к пути развития. Недавно у них состоялась поездка в соседнюю страну. Однако в ней Жан не принял участие, попросив разрешения у Хистории. Оставшись на острове, он помогал королеве с остальными делами, требующих особого подхода. Хотя… Почему он остался? Он и сам не знал.
— Дела были, — отмахнулся Кирштейн.
Конни недоверчиво посмотрел на друга, но ничего не сказал. Если Жан чего-то хранил в себе, никто не мог понять, о чем он думал, пока Кирштейн сам не позволял этого.
Его дрожащие руки коснулись стакана с желтоватой жидкостью, которую принес официант. Он принюхался. Запах яблочного сока ударил в ноздри. Вот же идиот, всё-таки не пошутил. Быстро отпив, Жан поставил стакан на стол, чуть не опрокинув посуду, под скептический взгляд Конни.
— Прекрати, — Жан снова отвернулся, посмотрев на сцену.
Его глаза остановились на девушке в темном длинном платье, которая с грациозностью села за пианино.
— Это и есть Мива? — Спросил он у Конни.
— Ага.
— Красивая.
— И не только, но ещё весьма талантливая. Сейчас ты сам в этом убедишься.
Заправив прядь каштановых волос за ухо, девушка на миг закрыла глаза и, вздохнув, начала играть. Как только ее длинные пальцы, привыкшие к инструменту, начали нажимать на клавиши, зал затих. Люди с восторженностью уставились на пианистку, которая буквально завладела всем вниманием в помещении, словно нимфа.
Как же обворожительно она играла… Внутри всё стыло, кровь в теле текла так медленно. Собравшаяся внутри горечь, готовая превратиться в камень, трескалась, разносилась эхом по пустому телу, оболочке, укрывавшей душу. Эта душа, потерянная и усталая, получала неистовое наслаждение от этого голоса с мягким и нежным тембром.
Сглотнув, Жан стиснул зубы, его руки начали дрожать, внутри него рухнула плотина, что всё это время сдерживала боль в одном месте, не позволяла ей покидать его. Из светло-карих глаз, устремившихся на ту худую фигуру, начали течь слезы отчаяния, а потом успокоения.
Эти тонкие пальцы, скачущие с одной клавиши на другую, полностью описывали ту бурю, происходящую в голове Жана. И в какой-то момент он подумал, что кто-то проник в него и вывернул наизнанку.
Эта девушка подарила ему боль, что заставила его почувствовать себя живым. Мертвец получил второе дыхание.
Он больше не мог терпеть это, слушать это, оживать от этого, и выскочил наружу, на пустующий задний двор, откуда обычно уходили работники. Жан прислонился к стене, которая одарила его спину холодом. Руки схватились за голову, закрывая уши. Внешний мир, причиняющий страдания, на миг погружался в тишину, и он слышал только собственную кровь, которая билась в венах и сосудах. Он простоял так долго, не понимая, сколько прошло времени. Но Жан не мог вернуться назад, сейчас ему хотелось побыть одному и успокоиться. Конни не должен видеть его в таком состоянии.
Жан вытащил из кармана слегка помятую пачку, купленную только сегодня утром, и начал искать зажигалку. Кто-то подал огонька и помог зажечь ему сигарету, застоявшуюся между губ. Жан, вдохнув, поднял глаза и увидел девушку, только что игравшую на пианино. Даже в такой густой темноте, можно было понять, какими зелеными глазами она обладала.
— Спасибо, — с благодарностью произнес Жан, и бесцеремонно добавил: — Играешь бесподобно.
— Приятно это знать. — Уголки ее розоватых губ дрогнули в слабой улыбке.
Повернувшись, она пошла в другую сторону. И Жан наблюдал за отдаляющимся силуэтом, пока темнота вовсе не поглотила ее.
— Жан! — Конни появился из ниоткуда, напугав друга. — Ты чего тут стоишь? — Его взор упал на дымящуюся сигарету, и выхватив ее, он бросил на землю, раздавив ботинком.
— Кажется, я влюбился, — Жан усмехнулся, глядя на раздавленный окурок.
— Кажется, ты просто обкурился. Идём уже. Николо ждет.
***
— Эй, Николо, ты где ее нашел? — В публичном доме. — Хорошая шутка, — усмехнувшись, Конни положил в рот кусок мяса. — Это не шутка. — На лице Николо выражалась абсолютная серьезность. — Раньше Мива играла в публичном доме, но этот талант не должен был пропадать в какой-то крысиной норе. И я забрал ее. Жан нахмурился, не веря ушам. Этого не может быть. Та красивая и невинная девушка с голосом ангела не могла иметь отношения к чему-то столь грязному. Хотя о чем он. Ведь сам тоже далеко на святой. Возможно, даже хуже. — Ого, эм… Я даже не знаю, что думать. — И не надо, Конни, — Жан вздохнул, — прошлое ведь остаётся в прошлом, так ведь? Он поднялся, напялив шляпу, и кивнул друзьям. Больше не хотелось здесь оставаться. Вся эта обстановка начала действовать на нервы, давить на мозг. Усталость взяла свое. — Уже так быстро уходишь? — Николо разочарованно цокнул. — Устал. Лучше пойду. Вам хорошего вечера. Когда Жан вышел на улицу, холодный ветер ударил ему в лицо. И он направился туда, где боялся находиться. Кажется, время пришло. Сердце тянулось в ту сторону, отдавало приказ. Даже если уже поздно, плевать.***
Его ладонь погладила поверхность гладкого камня отдающего холодом, который впивался в кожу как иголки. Пальцы коснулись букв. Они передавали всю боль и тоску. «Здесь навсегда Покойся с миром Мой самый любимый Мой милый 854» Жан сидел прислонившись к большому дереву, под которым теперь покоился Эрен Йегер, кадет из сто четвертого отряда, разведчик, принадлежавший элитному отряду капитана Леви, злодей, погубивший большую часть мира. Но в первую очередь, здесь покоился верный друг, патриот Родины и человек, желавший свободы для себя и для своего народа. — В последнее время мне хочется заглушить все эмоции. Как ты справлялся с этим тогда? Не пойму. Знаешь, Эрен, ты не должен был умирать. Слышишь? Не должен был. Взял и оставил нас всех. Пожертвовал собой. Думаешь это круто?! — Голос стал срываться на крик. Но кроме пустоты и звезд, никто не слушал Кирштейна. — Я так устал. Ты просто не представляешь. Вот бы сейчас хорошенько ударить тебя, чтобы всё стало как прежде. — Поднявшись на ноги, он оттряхнул одежду. — Блять, в кого я превратился? И всё из-за тебя. Пронесся ветер, норовясь сдуть шляпу. И вдруг Жан замер с мыслью, что если бы сейчас Эрен видел его, то смеялся бы. А Жан был бы не против. Он готов был выслушать тысячу оскорблений, насмешек, лишь бы этот козлина вернулся. В последний раз прижавшись к холодной могиле лбом, Жан встал и ушел, под мирный прощальный шелест листьев.***
Жан сел напротив сцены, наплевав на назойливых людей, и ждал. Ждал ее появления, наедине со своими мыслями, Жан гадал. Придет ли она сегодня, или нет. Он не мог остановиться на одном, и просто ждал. Минуты прошли за часами. Терпение Кирштейна истекло, и только он собрался встать и уйти домой, как занавеска шелохнулась, выпуская наружу пианистку. Жан не видел ее неделю. Но ему показалось, что она изменилась. Ее будто подменили. Исчезла улыбка, глаза поблекли, образовав темные круги. Внимательно наблюдая за ней, Жан нахмурил брови. Мива играла сегодня по-другому. Не с той энергией. Теперь музыка звучала тоскливо и тревожно, отзываясь в душе тягучей тоской. Она словно раскрывала себя через игру, отпускала то, что не могла сказать вслух. Однако Мива не спела. Молчаливо сыграла небольшую композицию и так же незаметно юркнула за кулисы. Кирштейн поднялся, оплатил счет и поспешил к выходу, откуда уходила Мива. Он не знал, почему вообще решил появиться перед ней тут и сейчас, почему ее состояние заставило его поддаться волнению. Прислонившись к стене, он курил сигарету, когда девушка вышла наружу. Она оглядела его сухим взглядом и двинулась в другую сторону. Кажется, она даже не поняла, кто стоял здесь, и спешила в другом направлении, как вдруг перед ней появился мужчина весьма отталкивающего вида. Сжав девушку за локоть, он потянул ее за собой, в то время как она пыталась вырваться. Бросив сигарету, Жан моментально оказался рядом и схватил мужчину за воротник грязной куртки. — Отпусти! Ты кто ещё такой?! — Заорал он, в попытках отцепиться от Кирштейна. — Слушай сюда. Ещё раз увижу тебя, мерзавца, рядом с ней, прострелю голову. Понял? — Сукин сын, какого… Жан напряг правый кулак и со всей силой врезал толстяку. Тот, злобно рыкнув, схватился за нос, из которого ручьем потекла кровь, окрашивая пыльный асфальт в красный цвет. — Понял? — Грозно повторил Жан и не дождавшись ответа, осторожно взяв Миву за руку, яростно двинулся в неизвестную сторону. Гнев бушевал в венах, выпуская адреналин. Мысли вихрем крутились в голове и создавали запутанный комок. — Куда мы идём? — Вдруг подала голос Мива. Жан остановился. Они стояли около набережной реки, фонари освещали полупустые улицы, а под ними крутился рой ночных насекомых. — Мы… мы просто посидим. — Слабо произнес он, усаживаясь на скамью. Мива последовала его примеру и села. Молчание, появившееся между ними, успокаивало, что позволило Жану хоть как-то привести мысли в порядок. — С тобой всё в порядке? Чего тот человек хотел от тебя? — Вы ведь знаете, где я работала раньше? — Она смотрела на воду, скрестив ноги. Голос ее звучал беспечно. — Он управляет тем местом. Хотел, чтобы я вернулась назад. — Но ты не хочешь? — Конечно нет. — Каково там вообще работать? — Дохлое пианино, остатки еды от пьяниц и проституток, комнатушка, которую ты делишь с крысами. Ужасно, не правда ли? — То есть ты не девушка лёгкого поведения? На секунду Мива замолчала, затем раздался ее заливистый смех. — Нет. Я всего лишь играла на пианино. Облегчение холодной водой окатило душу. Жан улыбнулся, любуясь ее веселым состоянием. Он радовался тому, что заставил ее ожить. Хотя бы на несколько минут. — Надеюсь, он больше не подойдёт к тебе. Молчание, появившееся между ними, затянулось надолго. Кажется они просидели здесь почти сорок минут. Заметив, что Мива начала слегка дрожать, Жан снял с себя пиджак и накинул на ее худые плечи. — Могу ли я пригласить тебя на свидание? — Он поднялся, подав ей руку. — Можешь, — девушка сжала его большую ладонь и улыбнулась. Они исчезли, влекомые темными улицами, от которых не веяло дружелюбием. Возможно теперь две усталые души обрели долгожданный покой. И мир вышел из черно-белых красок.
