Я не буду жить напрасно

      На следующее утро я поехал на открытие филиала, где меня уже ждал мистер Клаус. Крупные полные мужчины в черных пиджаках с высокими шляпами стояли вокруг, внимательно слушая руководителя, который рассыпался в благодарностях всем, кто приложил к открытию хоть толику усилий. Я стоял на импровизированной сцене, которая была просто крыльцом перед входом в здание и не мог уловить ни слова, которые звучали вокруг. Я не мог сосредоточиться ни на чем. Все эти люди, все эти слова, аплодисменты, поздравления – просто шум. Белый шум, который создаёт лишь видимость того, что жизнь идёт, а ведь она никуда не идёт. Она встала, как вкопанная и просто ждёт, когда её освободят. Но вот беда. Никто не знает как.       – К сожалению, мистер Кларк не смог к нам приехать в силу ухудшающегося здоровья. – Продолжал мистер Клаус. – Но к нам пожаловал его поверенный, уважаемый Арсений Попов! Именно ему предоставляется честь разрезать нашу ленту, которая и откроет наконец наш филиал! – зазвучали аплодисменты, которые и вынули меня из моего транса.       Я подошел к мистеру Клаусу, пожал руку ему и еще двум мужчинам, стоящим рядом. Затем взял большие швейные ножницы и подошел к ленте. На секунду я взглянул на присутствующих, затем на ленту перед собой и подумал. Что же я тут делаю? Здесь, среди кучи незнакомых мне людей, что занимаются делом, которое мне абсолютно не интересно. В то время, как я должен быть в больнице. Мне в миг захотелось испариться прямо сейчас, оставив эту ленту не разрезанной. Будто производство не запустится, пока кусок атласной ткани будет цел. Вскоре, мне вежливо намекнули, что моя секундная заминка превратилась уже в минутную. Поэтому я натянул еле заметную улыбку, разрезал эту красную ленту и вручил ножницы обратно мистеру Клаусу. Нас тут же сфотографировали, ослепив сильной вспышкой. Как только всё это представление было окончено, я сразу же оттуда сбежал. Мистер Клаус не успел меня ни о чем спросить, лишь в недоумении прощался мне в спину. А я сбежал. Сбежал, потому что не хотел ничего объяснять. Я не обязан ничего объяснять…, да я и не могу ничего объяснить, честно говоря.              Я зашел в здание больницы и меня сразу одолело тревожное чувство. Все вокруг были как будто взвинченные. Сестры, что обычно сидели за своими столами, ходили туда-сюда с какими-то бумажками. Генри на месте не было, но кабинет был открыт. Я сразу решил направиться к Антону, но и туда меня не пустили, аргументируя это тем, что Антон на процедурах. Я сел в коридоре, пытаясь понять, что вообще происходит. Вскоре Антона привезли обратно в палату. Он то ли спал, то ли просто был без сознания. Но и в этот раз меня не пустили к нему. Я пытался выяснить, что случилось, но все меня отправляли к доктору Питерсу, которого всё еще не было на месте. Так меня игнорировали все вокруг порядком несколько часов. И вскоре пришел Генри. Он был взволнован, на его лице была нервная улыбка. Увидев меня, он сразу подошел, поприветствовал, но также ничего не смог рассказать. Он попытался убедить меня, что ничего страшного не произошло. Антону сейчас нельзя нервничать и переживать, поэтому меня и не пускают. Я возмутился, потому что всё это просто пустые слова. Но сделать, конечно, ничего не мог. Я всё также сидел в коридоре и наблюдал, как к Антону то и дело заходят медсёстры и врачи, среди которых частым гостем был и сам Генри. Все они отчего-то суетились, но ответов на свои вопросы я так и не получил. Часам к четырём после полудня к палате Антона подошла группа врачей. Я это понял по белым халатам. А также потому что Генри привел их и был с ними очень вежлив и учтив. Их было человек семь, почти все в возрасте. Я встал со своего места, чтобы узнать, что происходит, но Генри пропустив гостей в палату, лишь махнул мне разок, чтобы я не лез пока. И как после такого прикажете спокойно сидеть?       Они вышли из палаты спустя долгих три часа. Бродя из стороны в сторону за дверью, я невольно порой прижимался к ней ухом, чтобы услышать, что там происходит. Я слышал несколько мужских голосов, но разобрать ничего в их речи не мог. Когда они вышли, Генри всех поблагодарил за помощь и указал рукой на выход. Проходя мимо меня, он тихо произнёс, что скоро вернётся. После этих слов я снова сел на скамейку, где сидел весь сегодняшний день. Генри вернулся только через час. И вернулся он не ко мне. Он снова вошел к Антону, показывая мне жест – «подожди еще минуточку».       Когда Генри вышел из палаты, я встретил его у самой двери. Меня начинало раздражать, что никто ничего мне не может объяснить, я сижу здесь с самого утра, а на улице уже стемнело. Больница опустела. Я всё еще сижу и ничего не понимаю. Генри пытался меня успокоить, но твёрдо не пускал к Антону. Увидев моё отчаяние, он положил мне руку на плечо и внимательно посмотрел в глаза.       – Он спит, Арсений. У него был тяжелый день, ему надо отдохнуть. – Генри не отводил взгляда, чтобы убедить меня. Я сделал шаг назад. – Идём. Надо поговорить. – Генри побрёл в свой кабинет, махнув рукой, чтобы я шел за ним.       Мы молча зашли в кабинет. Генри сразу полез в буфет за бутылкой виски. Взял её, затем на минуту замер, вернул бутылку на место и полез на другую полку, откуда достал другую бутылку, полную, запечатанную. Он сел за свой стол и начал её открывать. Я терпеливо следил за всеми его движениями. Он явно тянул с разговором, делал всё так медленно, как мог. Но я не смел его торопить. Вскоре он разлил напиток по стаканам и протянул один мне. Мы выпили с ним молча. Спустя еще пару минут он всё же заговорил.       – Арсений, мне надо с тобой серьёзно поговорить. Я прошу тебя выслушать меня до конца, прежде чем что-то спрашивать. – Я смотрел на него, не отрываясь и лишь кивнул головой в ответ, собираясь с силами. Такие разговоры не предвещают ничего хорошего. – Как ты мог понять, у Антона не грипп, который ему диагностировали во Франции. – Об этом я уже догадался. – Так вот, я понял это еще в первый день. Но определить, что с ним я сам не смог. Поэтому я обратился к профессорам у которых учился последнее время. Они охотно согласились приехать, поскольку случай и вправду необычный. Сегодня мы провели ряд анализов, результаты которых нам надо было узнать немедленно, поскольку наши гости не могли задержаться надолго. В ходе обсуждения мы пришли к неутешительному выводу. – Генри сделал паузу, внимательно посмотрев на меня. А я молчал, как и было оговорено. Я должен дослушать, прежде чем вникать в суть его слов. Хоть и сделать это было очень сложно. Он продолжил. – В 1827 году французский врач Альфред Вельпо описал в своей работе один случай, когда у одного 63-х летнего садовника, который обратился к нему с лихорадкой и слабостью, впоследствии были обнаружены анемия, увеличенная селезёнка и печень. Но особое внимание врач уделил крови больного. Она была очень бледная и по консистенции напоминала жидкую овсянку. Тогда он предположил, что это произошло из-за белых клеток крови. Эта неизвестная болезнь привела пациента к быстрой смерти. А после были опубликованы еще несколько случаев подобных смертей, тогда это преобразование крови назвали «лейкоцитемия». – Я слушал и не мог понять, зачем он всё это мне говорит. При чем тут какой-то французский садовник. – Эта болезнь не сильно распространена, поскольку случаев подобных не так много. Но сегодня мы пришли к выводу, что Антон болен именно этим «белокровием». К сожалению, лекарства от этой болезни нет. Мы можем лишь поддерживать его состояние и облегчить немного приступы, но это всё временное решение. Выздороветь это ему не поможет. – Я сидел и слушал, как было оговорено. И очень по-детски надеялся в конце всего этого рассказа услышать что-то из ряда «Но мы нашли способ ему помочь! Нет ничего в жизни, с чем бы не справился человек! Он будет жить!». Но Генри продолжал еще тише и серьёзнее. – Мы проанализировали сегодня его состояние и можем предположить, что ему осталось не более недели. Его здоровье ухудшается уже не по дням, а по часам. И контролировать это невозможно. – Генри сделал паузу. – Арсений, я очень прошу тебя сейчас быть сильным и не впадать в уныние. Антону ты сейчас нужен, как никто другой. – Я дослушал его рассказ. Несколько минут мы просидели в тишине, я встал, пожал Генри руку и вышел из кабинета, ничего не спросив. Я не стал заходить к Антону, а сразу же отправился в отель.       Утром я зашел к нему. Он был бледный, даже скорее желтый. Волосы слиплись в сальные пряди от того, что он часто потел. Он стал еще худее, лицо совсем осунулось. Когда я пришел, он отдыхал. Я не стал его тревожить, поэтому просто сел на стул и ждал, когда он проснётся. В течение часа у Антона во сне несколько раз начинался приступ, при котором он задыхался, громко кашляя. В эти моменты в палату забегала медсестра, давала ему лекарство, разведённое в воде, он залпом глотал его и спокойный ложился обратно на подушку. Так продолжалось несколько раз, пока он не проснулся наконец. Он встретил меня еле заметной улыбкой. Я принёс ему его костюм и сказал собираться. Он долго спрашивал куда мы едем, но времени объяснять у меня не было. Я заранее обговорил этот вопрос с Генри, и он дал добро, при условии, что с нами в сопровождение поедет одна из его медсестёр. Антон не стал допытываться, с трудом поднялся и оделся. Я помог ему собраться, умыться и причесаться.       На улице нас уже ждал экипаж. Ничего не спрашивая Антон молчаливо ехал всю дорогу, иногда бросая на меня любопытный взгляд. Я в ответ лишь мягко улыбался. Мы взяли с собой кресло на колёсах, на случай если Антону будет тяжело идти. Мы приехали очень скоро и когда Антон вышел из кареты и понял, куда мы приехали, он замер. Перед нами стояла высоченная Статуя Свободы. До неё нужно было еще пройти по пирсу. Но то, что мы видели сейчас, уже захватывало дух. Антон, как завороженный медленным шагом побрёл по набережной, ближе к Статуе. Я шел рядом, поддерживая его за руку, но смотреть на него не мог. Лишь кинул пару быстрых взглядов, а дальше просто опустил глаза в пол. Когда мы подошли достаточно близко, Антон остановился, и я почувствовал, что ему тяжело стоять. Медсестра, что везла за нами кресло на колёсах, подошла ближе и мы наконец усадили Антона в него. Он всё также восхищенно смотрел на статую, пока мимо ходили толпы туристов. Вскоре его взгляд стал тускнеть, он опустил голову вниз. Я присел перед ним и взял за руку. Пытаясь понять, о чем он сейчас думает, я неподвижно смотрел на него , всё сильнее сжимая его руки в своих. Вскоре он поднял на меня свой взгляд и слегка улыбнулся.       – Вокруг люди, Арсений. – прошептал он. Я широко улыбнулся от этого заявления.       – Ты даже не представляешь, как мне сейчас всё равно. – Проговорил я и коснулся губами его рук. В ответ Антон погладил мою щеку, вытирая выступившую слезу, которую я даже не заметил.       – Спасибо за это. – Тихо произнёс Антон.       Мы пробыли на набережной еще с пол часа, прежде чем вернулись в больницу, где нас уже ждал Генри. Антон сразу лёг спать, а я пошел к доктору на разговор. Генри долго пытался уговорить нас остаться в Нью-Йорке, дорога домой может очень тяжело сказаться на состоянии больного. Я прекрасно понимал это, но не мог принять решение самостоятельно. Ближе к вечеру, когда Антон проснулся, я завёл с ним этот разговор. Я очень деликатно пытался объяснить почему нам стоит остаться в Нью-Йорке. Генри не говорил ему всю правду о его состоянии, как и я. Но казалось, что Антон всё прекрасно понимает. Он выслушал меня внимательно, но после, очень тихо, но твёрдо попросил вернуть его домой. Потому что он очень скучает по маме. Я не стал придавать его словам большого значения, но и спорить с ним я не смог. Он был настроен очень серьёзно. Дорога предстояла непростая.       Весь следующий день мы провели в сборах. Генри дал большую подробную инструкцию. Как, когда и какое лекарство давать Антону. Он протянул мне небольшую баночку с каким-то раствором.       – Будешь разводить ему это лекарство ½ с обычной питьевой водой и давать при приступах кашля. Они чаще всего проявляются, когда он спит. Оставайся ночью с ним. При этих приступах, он в прямом смысле задыхается, испытывая невероятную боль, так что ты должен быть всегда на чеку. Не оставлять его одного. Только внимательно следи за дозировкой. Это не витамины, это лекарство может и убить.       Эта приободряющая речь Генри, конечно не внушила ни капли уверенности. Но я поблагодарил его за всё, что он сделал для нас и крепко обнял на прощание. Перед самым отъездом Генри успел еще поговорить с бортовым врачом и дать тому отдельные наставления. Тот был не рад, что мы везём такого больного пациента, ведь это теперь его проблема. Но возразить ничего не мог. Перед поездкой я получил письмо от Кэтти, которая настоятельно просила связаться с ней, когда мы прибудем в Лондон. Мы собрались и отправились в путь.