Исповедь одинокого повара

Увы, мне пришлось снова прийти в это «замечательное» кафе и насладиться не самой свежей едой, а дополнительно и зрелищем с бесплатной функцией поломки психики. Зато интересно проведу время и, казалось бы, не в самой худшей компании. Коллектив этого заведения разнообразен, но многих связывает одно любимое занятие посреди обеда – курение. Невозможно спуститься в подвал, чтобы сходить в туалет или закрыться в вонючей раздевалке (все-таки иногда так хочется побыть одной) – вся лестница вместе с площадкой усыпана курильщиками, нервно рассматривающими тебя и твои заплетающиеся от неловкости ноги. А ты ведь пытаешься случайно не упасть на них, иначе тебе обеспечен не только перелом шеи, но и отвал головы за то, что ты посмел прикоснуться к таким золотым людям. Но зато мне удалось подружиться и с другими практикантами – тремя девочками и двумя мальчиками. Одна девочка приходила реже, так как была вынуждена присматривать за маленьким братиком (та самая с айфоном). Вторая не выделялась чем-то ярким, если не считать излишнюю любопытность и растопыренные уши. Но из всей этой толпы зевак из дешевого техникума больше всего запомнилась милая девочка среднего роста с глубокими карими глазами, а эти веснушки на розовых щечках и маленьком носике… ах, она так прекрасна! С первой встречи мне хотелось рассматривать эти веснушки вечно, но жаль, что у этих поваров нет такого понятия как «свободная минутка – это не повод кричать на подростка, а скорее получение возможности немного отдохнуть». На протяжении нескольких дней я общалась с ней так, будто бы знала ее всю жизнь. У нас было много общих тем для разговора: начиная от травли в школе и заканчивая выбором глинтвейна в спиртном магазине. И я была так удивлена, когда, однажды, приехав попозже на практику и тем самым заработав «наказание» в виде чистки двух килограммов чеснока, и тогда подушечки пальцем невыносимо горели, а легкое нажатие на ногтевую пластину сопровождалось тяжелым вздохом сквозь сжатые зубы, эта красавица прибежала ко мне на помощь! Признаюсь, я не думала, что в обществе обосранных оболтусов я смогу найти того, кто продолжит смотреть невраждебно в мою сторону и подавать хоть какую-то надежду на выживание. И все было так прекрасно, если бы не одна ситуация, в ходе которой я пересмотрела свои дальнейшие планы, в целом, на жизнь. А дело в том, что целую неделю я стояла на линии раздачи готовых блюд, прикрываясь маской, материла излишне душных людей, приказывающих подростку, а также эта маска помогала скрыть сопли и слезы от обиды, когда ходить на практику одновременно с температурой и болью в горле становилось невыносимо. Конечно, я могла бы сходить в поликлинику, а потом принести справку с больничного, но в тот момент я не была привязана ни к одному заведению, так как еще не успела это сделать после дня рождения, и пришлось, по-идиотски, терпеть. На раздаче я стояла с другой девочкой: это была девушка лет двадцати, с ярко-высветленными волосами, но с отросшими темными корнями, со светло-голубыми глазами и приоткрытым ртом. У нее были небольшие дефекты речи, когда она начинала быстро говорить, то все слова складывались в одно, и поэтому приходилось несколько раз переспрашивать. Я узнала, что на днях она выходит замуж и вообще, что, возможно, она находится в положении. Но, несмотря на это, девушка продолжала курить по восемь сигарет в день и таскать тяжелые гастроемкости, игнорируя советы, физическую помощь и предупреждения. И мне было так скучно с ней говорить: мой внутренний мир глобально отличался от ее идей, убеждений, а воспитывать ее по своим меркам я не посчитала нужным, потому что зачем это, в принципе, делать? На пятый день мы подумали, что все пройдет хорошо, но не тут-то было: поток людей надвигался, а блюда еще недостаточно нагрелись. Из-за этого та самая угрюмая женщина нехило завелась и стала швырять гастроемкости с гарнирами обратно на стол, а оттуда – в пароконвектомат, который посчитал отличным решением отказать в работе в эту долгую для всех минуту. На этом яркие впечатления не закончились: все лопатки, ложки, которыми повара накладывают еду на линии раздаче, полетели через весь горячий цех на мойку, а следом и пустые грязные гастроемкости. Спектакль сопровождался изнывающими криками и находиться в этом помещении становилось, действительно, небезопасно. Поэтому всех практикантов выгнали покурить, а тех, кто не пошел с ними, ждала учесть в виде ловли грязной посуды. Собрав то, что нужно было передать уборщице, я направилась в маленькую комнату с противным запахом гниющих продуктов и сырости, как что-то неглубоко уперлось мне в лодыжку, а затем улетело на пару метров под ноги. Это была железная квадратная лопатка, боль от удара которой появилась через несколько секунд. Ойкнув, меня грубо оттолкнули в стену, так как я загородила путь той женщине. Не испугавшись, не заплакав от обиды, а разозлившись, я покинула помещение и зашла в курилку, увидев двух девушек, одна из которых была мне весьма симпатична, с дрожащими руками, державшими из последних сил сигареты. – Девочки, это пиздец… – подытожила я, не найдя других слов в ту минуту. Один парень все это время находился в кондитерском цехе, а второй продолжал ловить грязную посуду. Я предупредила дам, что находиться в горячем цехе небезопасно, и уж лучше посидеть здесь, чем поймать головой железную кастрюлю. А лучше бы, стоило сбежать отсюда, как можно подальше. И никто не хотел со мной спорить, спасибо и на этом. Однако двери распахнулись, и к нам подошла женщина лет пятидесяти с безразличными светлыми глазами. Позвав нас обратно, мы колонной очутились в одном помещении с разгневанной особью и были готовы, к чему угодно. Если кратко – нас назвали виновниками всей ситуации, потому что девочки, стоящие на раздаче, были обязаны включить ее раньше. Но кто бы нам разрешил это сделать, трогать чужое имущество без контроля ответственных за раздачу? Нам бы за такое попало, а в конечном итоге тот цирк, что мы наблюдали минут пять назад, показал, что можно было и не спрашивать разрешения, а стоило бы подумать своей головой и включить самим. Ну ладно, с кем не бывает. Пока на нас кричали и покрывали обвинениями, я заметила активную борьбу в «оправданиях» беременной, которая утверждала, что на самом деле она ни в чем не виновата. Но, не выдержав взгляд зелено-карих глаз, пребывающих в нескрываемом бешенстве, беременная в девятнадцать замолчала и заплакала, затем и вовсе поспешила снова убежать в курилку. Гнев пропал, и женщина тихонько всплакнула от чувства вины, а потом растолкала практикантов обратно по рабочим местам. Желания продолжать находиться здесь просто не было: хотелось выйти и не вернуться. Но обязанности никто не отменял, и сквозь отвращение пришлось наливать ни в чем не подозревающим людям морсы из гнилья, котлеты из тухлой массы и супы, кто знает из чего. Но больше всего меня поразило следующее: вернувшись, беременяшка подошла ко мне и заявила, что, в отличие от всех практикантов, одновременно и синхронно страдающих в унисон, только она по-настоящему старается. Это заявление вызвало во мне нескрываемую ухмылку, благо медицинская маска скрыла это. Кто бы еще, если не она, мог такое сказать в лицо? Ну, она молодец, что призналась в этом так откровенно и прямо, не упомянув гордость за спиной у каждого соратника. Да любой трезвый и понимающий человек не будет произносить такое вслух или рассказывать кому-то, в любом случае он бы промолчал и оставил этот факт при себе. Но нам же как-то нужно показать себя, похвастаться перед ровесниками, и подтвердить свой высокий интеллект. Если бы мне сказали, что я молодец, я бы поблагодарила и на этом закончила разговор и вернулась к работе. Но только не эта девица поступила бы так же: услышав в свой адрес «молодец», она заявила, что у поваров есть на нее планы, и в будущем она станет директором этого кафе. – Да хоть сейчас! – я подняла руки вверх. – Уволь меня, прошу. Умоляю… – Да что ты такое говоришь… – засмеялась она, ткнув меня в плечо своей потной рукой. Единственная привычка, которая заставляла меня невольно производить анализы личности, заключалась в вечных объятьях и касаниях этой потной ладони спины и попы. Видимо, ее родственники проявляли так свои истинные чувства, и теперь девочка делает это с почти незнакомыми людьми, отлично. Или, она пытается так наладить контакт, прибегая к телесным касаниям. Но ведь не всем людям приятно, когда их трогают без разрешения. Точнее, практически никому такое не понравится. Через какое-то время к нам подошла та самая женщина, намного поспокойнее, чем полчаса ранее и тихонько рассказала свой тяжелый жизненный рассказ, который могла бы говорить во всех интервью, а в итоге рассказывает обычным подросткам, одному из которых хочется верить, что он станет самым лучшим, имея отсутствие возможности сложить двести плюс двести без калькулятора, и второму, который просто хочет надеть наушники и сесть монтировать свои короткие видео с любимыми персонажами. Но я не я, если не прокомментирую душераздирающую историю о становлении сильной личности! Поэтому, в конце лирики прокомментировала, что крики никак не помогут в работе практикантов, от них она не усилится, а наоборот – подростки испугаются и останутся в ступоре, в растерянности, в незнании, что нужно делать дальше. И эта женщина обняла меня и извинилась, ничего себе, как я могу менять что-то поведенческое в людях. Тем более, в таком возрасте, когда человека уже ничего не перевоспитает. Но от этого никому не хуже, и весь оставшийся день она разговаривала намного тише, хотя объяснила, что без криков не может быть на работе, так как, из-за вспыльчивого характера, хотелось выбросить негативные эмоции. Ну, это уже оправдание. Интересный факт: я тоже вспыльчивая, но почему во время таких атак несдерживаемой агрессии я ухожу куда-нибудь, чтобы успокоиться в одиночестве и не испортить отношения с людьми своими бессмысленными криками? Мне тоже хочется узнать, в чем я не права. Или стоит начать разбрасываться ножами… Это эффективный метод? Однако я несколько раз прокручивала в голове слова беременной наивной девушки, которая верит любому слову, брошенному в ее нескромный адрес. Согласившись с ней, я только усилила ее падение в океан лжи, через который нелегко пробираться, потому что вода превращалась в тяжелую темно-синюю слизь, не отпускающую меня наверх. Может быть, стоит ей помочь? Только вот она отрицает, что нуждается в чей-то помощи. Девушка считает, что справится со всем одна, но на самом деле, процесс никуда не идет – он стоит на одиноком ровном месте, без какой-либо силы протолкнуться вперед. Остается выслушивать то, что мы, самые обычные смертные практиканты, не достойны работать будущими директорами этого кафе. Вечером этого же дня я в шутку написала куратору практики о произошедшей ситуации и столкнулась с тем, что в колледже подняли вопрос о моем перенаправлении на другое предприятие общественного питания. Ничего себе, я думала, что они не воспримут эту ситуацию всерьез, так как рейтинг заведения низкий, и по сути такие события для него являются нормой. Однако двое преподавателей не в шутку испугались за меня и мою жизнь.