Записи в дневнике

12. 09. 2008 Сегодня я остался дома долечиваться. В детстве мне очень нравилось болеть: я не ходил в школу, со мной оставались папа или бабушка, поили меня вкусным чаем с вареньем и разрешали весь день ничего не делать без зазрения совести (и их, и моей). Сейчас же, когда я уже в девятом классе, мне это не кажется таким веселым. Отец на работе, Светы тоже дома нет, я лежу дома один и не могу придумать, чем себя занять. Все мои повседневные увлечения не приносят мне такого удовольствия, пока я болею, и плюс ко всему из-за больного горла еда на вкус, как мыло. Я проспал до обеда, сходил в душ, немного почитал, а дальше просто лежал и думал обо всем, что лезло мне в голову. Ровно в три часа дня в дверь позвонили. Я обрадовался, потому что сразу понял, кто пришел. Моя бабушка всегда отличалась пунктуальностью. Тем более вчера вечером я краем уха услышал, как отец говорил с ней по телефону, а звонит она только, когда зовет нас в гости или собирается приехать сама. А в гости меня никто не звал… С бабушкой по папиной линии у меня всегда были теплые отношения. В детстве я проводил у нее много времени. Живет она, как сейчас принято говорить, в поселке городского типа. Семья у нас простая, соответственно и бабушка у нас «стереотипная», каждый божий день, кроме понедельника и воскресенья, она встает ни свет ни заря и едет на рынок. Почему всегда кроме этих двух дней? Да потому что в эти дни рынок не работает, вот и все. Мне всегда было интересно, куда все эти бабули едут на автобусе в шесть утра… А потом выяснилось — либо на базар, либо в больницу. Им везде нужно успеть первыми: первыми купить петрушку у «теть Наташи», первыми сдать баночку мочи на анализы и первыми поругаться в очереди. Моя бабушка в этом плане не была исключением. Я побежал открывать дверь, совсем забыв о том, что я вообще-то болею. Бабушка стояла на пороге с большими клетчатыми сумками, в шерстяном платке и галошах. Не представляю, как она одна доперла такую ношу на пятый этаж без лифта. На самом деле бабули — те еще живчики. — Арсюша, золотой, я, как узнала, что ты заболел, сразу купила билеты на электричку. А то знаю я вас, сами лечиться не будете. Поэтому бабушка в помощь. — Бааа, — я взял сумки и пропустил бабушку в квартиру. Она крепко меня обняла (мне всегда это казалось забавным, ведь бабушка на две головы ниже меня, выглядит довольно смешно), а потом поцеловала в щеку, оставив след от ярко-бордовой помады. Следующие минут двадцать она рассказывала, как поругалась с брюзгливым дедом на улице. Потом она прошлась по дому, решив посмотреть, как у нас тут все изменилось за то время, пока она у нас не была. А потом принялась доставать контейнеры с едой, которые привезла с собой. — Я тебе тут и котлеток нажарила, и пирожков, — она выкладывала содержимое на обеденный стол, — И рыбка запеченная вот тут есть, картошечка с лучком, а еще вот ягодный пирог… — Ба, ну зачем столько? Мы же все не съедим. —Съедите, куда ж вы денетесь! Тем более вас теперь трое. Я был очень удивлен тем, что бабушка знает про Свету. А позже я узнал, что они уже виделись. Отец со Светой приезжали к бабушке летом, пока я был в лагере. — Светочка — хорошая девушка, добрая, хозяйственная, заботливая, не то что твоя мать. Бросила родного сына, — бабушка распереживалась, и как свойственно всем пожилым людям, пустила слезу, — Бедный мой мальчик. Ну ничего, у тебя всегда есть бабушка, слышишь? Я вас не брошу, — она уселась рядом со мной на табуретку и еще раз поцеловала меня в щеку, — Найдешь себе скоро красивую девочку, женишься, будут у меня правнучки… Ой, такой взрослый уже, помнишь, как мы с тобой и с дедушкой на речку ходили? Дедушка на тебя, наверно, с небес смотрит, думает, какой внук хороший вымахал… Бабушка еще долго рассказывала истории из прошлого, которые я слышал уже тысячу раз. Вспоминала, каким я был, когда был помладше, как они с дедушкой познакомились и втайне ото всех обвенчались в церкви сразу после войны, про корову Машку тоже не забыла. Я любил слушать ее истории. Каждый раз, как в первый раз. По сути только в них и осталась вся ее жизнь — в воспоминаниях о прошлом. Еще я почему-то только сегодня узнал, что мой дед сидел в тюрьме за кражу соседской свиньи. Я уверен, что осталось в бабушкиной памяти еще много чего интересного, о чем я до сих пор не знаю. В субботу у отца всегда сокращенный день, поэтому уже в пять вечера он вернулся домой в компании Светы и мешка новых дисков для видика. Бабушка общалась со Светой на кухне, параллельно нарезая салат из свежих овощей к ужину, а папа сидел в гостиной с отверткой и пытался починить наш старый магнитофон. Я решил составить ему компанию и присел рядом, рассматривая набор домашних инструментов. — Слушай, — после этих слов обычно следовало какое-то интересное предложение по типу «А может, позовем сегодня на ужин соседа Тольку? Давно уже собирался с ним увидеться, да все никак, а сегодня как раз выходной», так получилось и сейчас, — А может позовешь сегодня к нам на ужин своего нового друга? Как там его, Антон? Поблагодарим его за помощь… — Ээээ, — я немного замялся, потому что не знал, согласится ли Антон прийти. О таком принято предупреждать заранее, — Ну, я могу ему позвонить и спросить… — Звони! Я фильмы принес с работы, можем все вместе посмотреть. Я не стал говорить отцу, что у Антона дома плоский телевизор и целый шкаф с дисками, поэтому вряд ли получится впечатлить его «кавказской пленницей» или «операцией Ы» и другими приключениями Шурика. Я набрал Антона, и к моему удивлению он сразу согласился (как сказала бы бабушка — «дал добро»), даже обрадовался такому предложению, сказал, что будет к половине седьмого. Вообще странная компания у нас вырисовывается: я, папа, папина «невеста», бабушка и Антон. Нам бы в цирке выступать… Отец со Светой — воздушные гимнасты, бабушка — дрессировщица тигров, Антон — жонглер, а я — клоун! Вот это я понимаю, квинтет! На стол уже было все накрыто. У меня сложилось впечатление, что сейчас начнется празднование чьего-то дня рождения. Гости расселись, не хватает только одного. Самого главного и желанного. По крайней мере для меня. Да, кстати, соседа Тольку папа в итоге тоже позвал. Нам даже пришлось достать пыльный сервиз из шкафа, потому что посуды на всех не хватало. А еще меня заставили идти в гараж за дополнительным стулом. Я покопался в куче наваленного хлама, вокруг папиных жигулей и отыскал-таки этот несчастный стул. Когда я вышел из этой каморки на белый свет, увидел подходящего к дому Антона. — Привет, прости, я немного задержался. Какие-то пиз… мелкие короче попросили купить им пачку сигарет в ларьке, — он весь светился, но по глазам было видно, что он чувствует себя немного виноватым. Я слышал, как Антон частенько ругался матом, но при мне как будто бы сдерживался. Меня это сначала настораживало или даже обижало. Почему рядом со мной он просто не может быть самим собой? Но потом мою голову посетила другая мысль, а что если он просто не хочет портить о себе впечатление или боится показаться грубым и невежественным. А это значит, что он хочет, чтобы я был о нем хорошего мнения. Жаль, он не знает, какое я на самом деле имею о нем мнение… Лучшее из всех возможных. — И ты купил детям сигареты? — я спрашивал не в упрек, а скорее из любопытства. — Купил. Если не я, то кто-нибудь другой точно купил бы. И не такие уж они и дети. Лет четырнадцать-пятнадцать, как тебе, — Антон зажмурил один глаз, прячась от яркого закатного солнца. — Стой, подожди, ты что считаешь меня мелким? — Нет, ты в самый раз, — он довольно подмигнул мне, — Но курить в таком возрасте рано, хотя я и сам начал в девятом классе, — он сделал небольшую паузу и посмотрел мне в глаза, — А ты пообещай, что никогда, слышишь, никогда не притронешься к сигаретам. Не нужно гробить свое здоровье, у тебя еще все впереди. Меня смутила такая формулировка. Почему тогда ему можно «гробить» свое здоровье? У него ведь тоже вся жизнь впереди. Болезни, о которых предупреждают на пачках сигарет, никто не отменял. Тогда почему бы просто не бросить? — Обещаю. Когда мы зашли в квартиру, все внимание переключилось на Антона. Он поставил на паузу импровизированное застолье, и все присутствующие принялись его разглядывать и расспрашивать. Папа пожал ему руку и предложил сесть рядом со мной за столом. Дядя Толя то и дело намеревался подлить нам в граненые стаканы чего-нибудь покрепче. Бабушка каждые пять минут подкладывала Антону в тарелку все, что не приколочено, хотя он не успевал съедать предыдущее. Он вообще мало ел. — Такой худенький, надо побольше кушать. Эту фразу бабушка повторяла каждый раз перед тем, как наложить новую порцию, следовательно это происходило также каждые пять минут. Когда все вдоволь наелись и напились, начались заунывные песнопения. Отец показал Антону свою коллекцию виниловых пластинок, юбилейные монеты в мешочке и несколько раритетных постеров и плакатов музыкальных групп. Спасибо, хоть до семейных фотографий не дошло. Антон без капли стеснения общался с моими родными и дядей Толей. Он произвел фурор. Раньше мои близкие были знакомы только с Сережей (а Сережа не самый яркий персонаж), поэтому папа оказался под сильным впечатлением от моего нового друга. Антон много философствовал, вступал в дискуссии на взрослые темы, слушал бабушкины наставления (все те же по поводу невесты и женитьбы). Я видел, что ему было приятно и интересно с ними общаться, хотя обычно подростки сторонятся беседы со взрослыми. И тогда мне показалось, что Антон и есть этот самый взрослый, хотя он всего на два года старше меня. Папе так понравился Антон, что он предложил ему остаться у нас ночевать, чтобы еще немного продлить всем веселье. Надо же, Антон — гвоздь сегодняшней программы. Так за разговорами мы просидели до одиннадцати вечера. Потом сосед ушел к заждавшейся его жене. Бабушка уже начинала засыпать за столом, и Света постелила ей на диване, поэтому пир пришлось заканчивать. Отец принес из кладовки раскладушку и поставил ее посреди моей комнаты. А я любезно предоставил Антону свою кровать. — Ты что, будешь спать на раскладушке? Ты же завтра ходить не сможешь. Мне пришлось однажды спать на такой, у меня потом еще неделю конечности не функционировали, — он смотрел на меня так удивленно, будто спать на раскладушке — это что-то из ряда вон выходящее, но признаться честно, сам я на ней никогда не спал. — И что ты предлагаешь? Могу лечь на полу, мы с Сережей так часто делали, чтобы все было по-честному, — параллельно нашему разговору, я пытался подобрать в шкафу подходящие Антону домашние вещи. — Мы можем вместе лечь на кровать. Она не такая уж и маленькая, — Антон пожал плечами, оценивая мое спальное место. — Ну раз уж ты предлагаешь… А тебе не будет тесно? — Да брось, Арс, не ломайся, — он ехидно улыбнулся и взял одежду у меня из рук. Антон не стал уходить в другую комнату, чтобы переодеться, даже не отвернулся к стене. Он стоял лицом ко мне, и его это нисколько не смущало. А вот меня еще как… Когда Антон снял свою мешковатую кофту с длинным рукавом, я непроизвольно отвел взгляд в сторону и покраснел. Мне показалось, что я увидел что-то, чего не должен был видеть. Хотя в школьной раздевалке я постоянно вижу полуголых одноклассников… Но долго так не продлилось, мои глаза слово магнитом тянуло к его телу. Я раньше и не замечал, что Антон настолько худой. У него тонкие руки, выпирающие острые ключицы, плоский подтянутый живот, над которым виднеются ребра, и все это сопровождается мертвенно бледной кожей. Но почему-то мне это понравилось. Мне в принципе ВСЕ нравится в Антоне. Было немного странно видеть другого человека в моей одежде. На нем она казалась какой-то большой. До этого у меня не было таких друзей, с которыми мы могли бы обмениваться вещами, а все потому, что у нас с Матвиенко разные размеры, и мои вещи ему малы. Чертов жирдяй! Всю малину портит. — Почему ты на меня так смотришь? Со мной что-то не так? — Все так, — я, кажется, покраснел еще больше. Мы улеглись ближе к полуночи, но еще долго не могли заснуть. Я не переставал задавать Антону дурацкие вопросы, только потому, что мне хотелось слушать его немного хриплый, но такой приятный голос в ответ. — А за границей ты был? — Был. Мы лежали вплотную, так как места на кровати было и правда немного. Антон слегка переоценил ее масштабы. Но так было даже лучше, комфортней что ли. Я лежал лицом к стене и чувствовал его дыхание на своем затылке. Я не хотел поворачиваться лицом, будто смущался и прятался от него. — А где ты был? Антон подтянул одеяло немного выше, укрывая мои плечи. — В Испании был, во Франции, в Германии тоже и в Швеции. Много где был. — Тебе понравилось? Хотел бы там жить? — я все не унимался, думал, что если я замолчу, то Антон испарится как по волшебству. — Понравилось. Не хотел бы. — Почему? — Мне и здесь нравится. Мигрировать куда-то слишком сложно, в первую очередь морально, это не для меня. Хотя родители хотели бы уехать в Канаду. У отца есть филиал фирмы в Канаде, ему там очень нравится. Потом я задавал ему вопросы про учебу, про хобби и интересы, про друзей, и наконец дошел до главного. Отношения. — Ты говорил, что у тебя была девушка. Почему вы расстались? — сказав это, я спрятал лицо в подушку и лежал, затаив дыхание. Мне очень хотелось услышать ответ, но в то же время я боялся стать свидетелем нечто такому, что заставило бы меня промыть мозги изнутри, чтобы забыть услышанное. Мало ли что там могло произойти. В фильмах при таких откровенных разговорах обычно вскрывается какая-то жесть. — Не сошлись характерами. Ай-яй-яй, типичная фраза взрослых. Я в такое не верю. Должна быть другая причина. — Нет, так не пойдет, что это значит? Зачем вообще начинать встречаться если вы несовместимы? — Это слишком сложно. Я не хотел бы, чтобы ты знал об этом. — Ты мне не доверяешь? — Конечно, доверяю. Просто чаще всего после своих откровений я получаю кулаком по еба… по лицу. Не всем правда приходится по вкусу… Не хочу, чтобы ты считал меня каким-нибудь фриком. — Я не буду. Не смогу так думать про тебя… Обещаю, что никому не расскажу, — я повернулся на другой бок, чтобы посмотреть Антону в глаза, — Скажи, пожалуйста. — Арс, я… Я гей, — он сразу отодвинулся подальше, видимо, чтобы не смущать меня еще больше, — Называй как хочешь… Голубой, гомосек, пидор… Я молчал. Молчал и смотрел глаза в глаза, не разрывая зрительный контакт ни на секунду. Мне даже показалось, что я не моргал. А вот Антон наоборот бегал глазами по моему лицу, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию. Наверно, он уже мысленно собрал свои вещи и ушел домой. — Арс? — он первым нарушил затянувшуюся тишину, — Прости… Я хотел быть честным, тем более ты бы все равно об этом когда-нибудь узнал… Наверно. Я не смог бы скрывать это от тебя вечно. Но я подумал, что, может, лучше это будет не сейчас, а когда-нибудь потом, — Антон хотел было взять меня за руку, но потом передумал, боясь усугубить ситуацию, — Да, мне нравятся мужики, и я не могу с этим ничего поделать. Ну, точнее не мужики, а парни… , — он снова делает паузу, а потом продолжает, — Арс, скажи хоть что-нибудь. Мне уйти? В этот момент весь его напускной образ взрослого исчез, я впервые увидел в нем ребенка. Ребенка, отчаянно пытающегося получить хоть какую-то реакцию на свои проказы. Ребенка, который не знает будут его сейчас ругать или погладят по головке. Его мимика выражала слишком много тревоги. А я все это время пытался понять, как я к этому отношусь. В мои личные нормы никогда не входило оскорбление или унижение людей нетрадиционной ориентации. Я вообще относился к этому нейтрально до встречи с Антоном. А если быть точнее, то никак не относился, потому что никогда с такими людьми не сталкивался напрямую. Ну или же я так думал. Но потом до меня начало доходить, что если Антон гей, значит ему не нравятся девушки, никакие: ни одноклассницы, ни Ира, а следовательно и его бывшая девушка ему никогда не нравилась так, как может понравиться человек мужского пола. Исходя из этой выстроенной в моей голове цепочки, я пришел к выводу, что раз его привлекают парни, то и меня он может считать привлекательным. За считанные доли секунд в моей голове пронеслись все события, хоть как-то связанные с Антоном. Я вспомнил о том, каким чутким и нежным он бывает со мной, хотя я ни разу не видел, чтобы он так же общался с кем-то другим. Я успел подумать даже о том, что, возможно, я тоже гей. Иначе как объяснить то, что мне симпатичен парень? Даже не так… То, что я одержим Антоном? (Хотя девочки мне тоже нравились, взять, например, Машку. Имя вот только у нее как у бабушкиной коровы…) Я думал об Антоне постоянно. Представлял его образ двадцать пять на восемь, мое сознание выдавало сны с его участием, и что самое странное — мое тело на это бурно реагировало. Да чего уж греха таить, я даже пару раз на него мастурбировал. Мне хотелось чаще с ним видеться, хотелось подольше стоять в его крепких объятиях, хотелось… поцеловать его. Когда Антон уже собирался встать с кровати, я схватил его за край футболки и впечатался в его губы. Это сложно было назвать поцелуем, я просто касался своими губами его теплых и сухих губ. Сердце забилось чаще, и меня бросило в жар. А затем я медленно отстранился и уткнулся носом в его шею. Мне просто срывало крышу от его запаха. Я вцепился пальцами в его спину, плотно прижимаясь, чтобы он никуда не ушел. — Арс, ты чего? — Мне кажется, что ты мне нравишься. Тут я немного слукавил. Он не просто нравится мне, я влюблен в него. Влюблен целиком и полностью, бесповоротно. Я не смог заснуть этой ночью. Сердце бешено стучало в груди, отдавая пульсациями в висках и кончиках пальцев, будто перед этим я пробежал марафон. Антон мирно сопел мне в макушку, обнимая одной рукой, а я лежал у него на плече и наблюдал за ним спящим. Такой красивый… Иногда я легонько водил пальцем по его щеке и вдыхал умопомрачительный аромат свежести его. И не потому что окно было настежь открыто, впуская в комнату влажный воздух с улицы, а потому, что его волосы и кожа пахли лавандой, сочной зеленой травой и тропическим лесом. Я не понял, пропал я или наоборот нашелся…