Записи в дневнике

13. 09. 2008 Под утро я провалился в тревожный сон на пару часов, а если быть точнее — их (снов) было несколько. Эта череда сменяющихся событий распалила еще большее волнение и смятение в моем разуме. Так часто бывает после каких-то сильных эмоциональных потрясений. Обычно такие насыщенные коротенькие сны случаются как раз таки ближе к восходу солнца, когда сознание балансирует на грани небытия и бодрствования. Все казалось слишком правдоподобным и естественным, словно наяву, хотя происходящее сложно было бы отнести даже в категорию «приемлемо-адекватное». Наверно, ночью я чересчур погряз в размышлениях о себе, об отце, о бабушке, о наших с Антоном отношениях и даже о дяде Толе. Прокручивал в голове различные сюжеты, которые впоследствии выливались в нечто еще более странное и абсурдное. Так бывает, когда начинаешь фокусироваться на одной незатейливой вещи, а потом мысли заводят тебя в раздумья о том, можно ли подорвать экономику рынка, если завезти туда много товаров по цене вдвое ниже, чем у других продавцов. И так вышло, что я метался от одной мысли к другой, меня перебрасывало из нелепых ситуаций из прошлого в возможные происшествия будущего. В то время, как я пытался расслабиться, успокоить свое разыгравшееся воображение и уснуть, мой возбужденный мозг производил активную работу с вычислением причинно-следственных связей моего существования в социуме, продуманными до мельчайших подробностей. Иначе как объяснить то, что мне приснилось ЭТО? Стоял ясный день, как один из тех ранних дней самого начала лета, когда жизнь плавно перетекает из суматохи в мирное русло. Мы с Сережей шли по огромному зеленому парку и беседовали на отдаленные темы. Я теперь даже и не вспомню на какие именно. Вокруг царила тишина и умиротворение, однако меня не покидало навязчивое чувство тревоги и дискомфорта. На мне был красный шейный платок, плотно стягивающий горло. Но развязать я его не мог и не решался, чувство ответственности не позволяло. Будто, если я его сниму, то обязательно случится что-то плохое. Например, меня продует, и я заболею, или папа увидит, что я снял его, и тогда рассердится, сказав, что «это не по-пионерски», а может бабушка обидится на меня из-за того, что я не ношу ее подарок. Бабушка и правда однажды подарила мне шарф, не шейный платок, а именно шарф синего цвета, который сама связала. Так вот, мы шли, и я заметил, как к нам на встречу откуда-то из кустов вышел бездомный. Его вид вызвал у меня моментальное отвращение. Одет он был в рваные лохмотья, на голове лысина, а вокруг торчащие в разные стороны седые волоски, передних зубов у него не оказалось, а на груди болтается лошадиное ухо на веревочке. Оборванец протягивает мне грязную окровавленную руку и посмеивается, так мерзко и пугающе, что я в эту же секунду разворачиваюсь и бегу прочь. Я бежал через весь парк, и бег у меня был такой тяжелый, словно я тянул за собой доверху набитую мешками картошки телегу. Бежал, практически не касаясь пола, оттого расстояние почти не сокращалось, и мне требовалось неимоверных усилий, чтобы хоть немного отстать от тех, кто за мной и не пытался угнаться. Затем парк закончился, и вдалеке показалась лесная местность. Густые деревья стеной проросли передо мной, и я чудом успевал уворачиваться от острой коры и колючих веток. Внезапно стемнело, то ли тучи сгустились, то ли кроны загородили весь свет. Но потом мне на макушку упало что-то маленькое, холодное и твердое. Я вскинул голову к небу и увидел летящие на меня шарики льда. Град усиливался, пробиваясь сквозь густые ветви деревьев, и увеличивался до размера камней. Я искал глазами ближайшее укрытие, но в округе ничего не оказалось кроме высоких сосен и лиственниц, поэтому я снова побежал. Пробежав с полкилометра, я стал вязнуть в маслянистой грязи под ногами. Откуда-то издалека раздавались детские голоса и радостный смех. Дальше я шел, а не бежал, потому что кроссовки застревали в этой гадкой субстанции. С каждым шагом я проваливался все глубже и глубже. Наконец я вышел к небольшому пруду, в котором весело плескалась толпа народу. Они будто и не замечали, что вода была мутная, гадкая, почти что черная. Этот водоем был окружен со всех сторон дягилем и трясиной, а в болотной ряске квакали лягушки. Я стоял и с любопытством рассматривал сие действо, пока не заметил среди купающихся Сережу. Он окликнул меня и помахал рукой, подзывая тоже зайти в воду. На это я ему ничего не ответил, лишь отрицательно помотал головой. В следующее мгновение я почувствовал, как земля подо мной слегка затряслась, и до моего слуха донесся топот копыт. Белая лошадь неслась на полной скорости меж деревьев этого топкого места и топтала своими огромными копытами все на своем пути. Верхом на ней сидел всадник в доспехах и латах. Я присмотрелся повнимательнее и обомлел. В седле уверенно держался Антон. Он скакал на коне кругами, совершенно не замечая меня. Вдруг кобыла запнулась, и Антон упал с нее прямо в поросший мхом овраг. Затем я очутился в старом советском здании музыкальной школы, где я пару лет назад брал уроки фортепиано. Я шел по длинному коридору, залитому ярким светом из больших окон. Белое свечение было настолько яркое, что я с трудом мог разглядеть дорогу, этот слепящий поток заполонял собой все пространство. Я шел вперед, жмурясь и держа руку у лба, как козырек. Однажды я уже видел похожий сон, но концовка была другой… Я шел по прогнившему паркету в белых тапочках, а мимо мелькали кабинеты музыкальных классов. Из-за двери под номером двадцать восемь доносилось мелодичное звучание арфы. Я распахнул дверь и увидел свою учительницу. Она сидела прямо, держа ровную осанку, и медленно перебирала пальцами струны. На ней было темное строгое платье, а лицо закрыто вуалью, поначалу я даже не понял, что это была именно она. Волосы собраны в пучок, кожа бледнее чем у мертвеца, и еще ногти… обгрызаны и исцарапаны. Вдруг она резко повернула на меня голову, и композиция сменилась. Звуки выходили режущими и скрипящими, ноты фальшивыми, а сам мотив стал тревожным и гнетущим. Я хотел сказать ей, что она играет неправильно, и попросить прекратить, но слова застряли где-то в горле. Я издавал немое мычание и махал ей руками. А она продолжала играть на арфе, глядя мне прямо в глаза. Колени задрожали, и я отшатнулся назад, когда увидел, что вместо глаз у нее пустые черные глазницы. Она громко расхохоталась, широко раскрыв рот, и в следующее мгновение ее зубы начали крошиться и вываливаться. Я сделал еще шаг назад, старые доски захрустели, и я провалился под пол. Я проснулся в холодном поту. Рядом никого. Я скинул одеяло на пол и вскочил с кровати с тяжелой отдышкой. Приснится же такое… За окном уже светало, из открытого окна слышалось пение птиц в перемешку с неприятной классической музыкой — арфа расстроена. Наверно, соседка с нижнего этажа снова заставляла сына заниматься с утра пораньше. Если это, конечно, можно так назвать, скорее он просто мучил бедный инструмент. Я выглянул в окно. Ничего примечательного. Тогда я натянул на ноги домашние штаны и вышел на кухню. За столом сидели отец с бабушкой и неспешно потягивали кофе с молоком, а Антон доедал ароматную овсяную кашу. Я налил себе кипяток в чистую кружку, кинул пакетик чая и присел рядом. — Опять кошмары? — спросил папа. Я кивнул, на что он недовольно покачал головой, но все же промолчал. Дверь в ванную комнату хлопнула, я подумал, что это Света. Но на кухню зашла не она. Мама. Как ни в чем не бывало она погладила Антона по русым волосам, потом посмотрела на время и заявила: — Мальчики, вы опять опаздываете, вам следует поторопиться. Мама поцеловала меня в щеку, назвала меня «соней», и сказала, что мне пора перестать засиживаться допоздна за уроками. Я растерялся, потому что совсем запутался. Как она появилась у нас в квартире, вернулась ли она насовсем, и почему меня об этом никто не предупредил? Антона так и вовсе ничего не смущало в происходящем, он спокойно доел завтрак, взял свой рюкзак и пошел в прихожую обуваться. Тогда я не выдержал и хотел было закричать, но у меня опять вырывались только странные звуки, отдаленно напоминающие слова. — Папа заедет за вами вечером. Как закончите, позвоните, — крикнула мама напоследок. Я вышел следом за Антоном, в чем был, а именно в старой домашней одежде. В подъезде он почему-то остановился у окна лестничного пролета и достал из рюкзака бутылку брусничного сока. На улице начало смеркаться. Он протянул мне алую жидкость, и я сделал большой глоток, чтобы смочить пересохшее горло. В миг мою гортань обожгло чистейшим спиртом. Я закашлялся и сплюнул остатки на бетонные ступеньки, голова закружилась, и меня повело в сторону. Антон разозлился и плеснул красную водку мне в лицо. Я попятился от него, как от прокаженного. Глаза невыносимо щипало, и я ничего не видел. Отступал на ощупь маленькими шажками, чтобы не оступиться. Антон залпом допил содержимое бутылки и схватил меня за край белой футболки, оставляя следы грязи и крови. Он тащил меня на самый верхний этаж, я упирался, хватался за покосившиеся перила, но все без толку. Он выволок меня на последнюю лестничную клетку дома и толкнул на пол. Я упал на колени и зарыдал, а когда поднял взгляд, передо мной стоял мой репетитор по математике. Я был оглушен шумом внутренней тревоги. Он гадко ухмылялся и облизывал губы, а потом намертво вцепился пальцами в мои волосы и ударил головой об окно. По стеклу прошла трещина. Он снова крепко приложил меня лбом об холодное стекло так, что то разбилось, и осколки полетели вниз. Я коснулся рукой головы, и увидел на пальцах капли вязкой красно-бордовой густой крови. Она начала стекать на лицо, лилась по щекам, потом по шее и по рукам. А Павел Алексеевич взял меня за грудки, притянул к себе и прошептал: — Ты думаешь, что ты немой, но на самом деле ты слеп. Не видишь, что от катастрофы тебя отделяет один поворот ключа в замочной скважине. Слова спасают жизни, а ты молчишь. Он столкнул меня с подоконника в разбитое окно, и я полетел вниз, считая этажи до падения на землю. Двадцать восемь этажей. В момент приземления я очнулся. На этот раз по-настоящему. Я протянул руку в сторону и наткнулся на мирно сопящее теплое тело. Он рядом. Я открыл глаза, посмотрел на часы: десять утра. Это всего лишь кошмары, однако меня до сих немного потряхивает. Я легонько положил свою ладонь на кисть Антона, все еще не мог поверить, что он настоящий, лежит сейчас рядом со мной и не пытается меня убить. Антон зашевелился, потянулся и тоже открыл глаза. Заспанным он выглядит еще милее: кудрявая челка сбилась на бок, реснички подрагивают от утреннего яркого света, ну и, конечно, слюни стекающие на подушку. Да, возможно, слюни — это не самая милая часть, но выглядит это так смешно и даже чуть-чуть красиво, что я не мог не упомянуть об этом. — Доброе утро, — начал я, прощупывая почву. — Доброе, — Антон ласково улыбнулся, но руку все же вытащил из моей ладони. — Завтрак? — Завтрак. Я все еще слегка побаивался выходить на кухню. Вдруг там все повторится, ведь я не был до конца уверен, что это не очередной дурацкий сон. Там за обеденным столом уже собралась вся «семья». Бабушка нажарила оладьев со сметаной и смотрела, как папа со Светой уплетают их за обе щеки. В такие моменты мне становится стыдно за то, как мало времени я уделяю своей любимой бабушке, она делает для нас все и даже больше. Кроме нас у нее никого не осталось, а мы всегда ищем какие-то нелепые отговорки, чтобы лишний раз не ехать к ней в деревню. Мы с Антоном примостились с другой стороны стола и вместе со всеми принялись завтракать. Я то и дело поглядывал на него, но никак не получалось поймать его взгляд. Он молча пил горячий чай и изредка вступал в разговор со Светой. Его словно подменили. Вчера он был веселый и общительный, а сегодня какой-то потерянный и отстраненный. Отец даже подумал, что мы поругались. После завтрака нам предстояло ехать на главный вокзал и провожать бабушку на электричку. Решено было по пути подвезти Антона домой. Но мне совсем не хотелось его отпускать, я слишком сильно к нему привязался. Меня пугало, что он практически со мной не разговаривал этим утром, только смотрел в мою сторону как-то виновато и улыбался. Мы все вместе вышли из подъезда к машине, отец загрузил бабушкины сумки в багажник, она еще раз окинула взглядом нашу старую пятиэтажку, тяжело вздохнула и села на переднее сидение. Мы со Светой и Антоном уместились сзади: я по центру, а они по краям. Не с первого раза папа завел свои белые Жигули (я их называю «слезоточивый ВАЗ»), и мы выдвинулись в сторону развилки на трассу, потому что так быстрее. Ехали молча. Все кроме бабушки. Она продолжала рассказывать приукрашенные истории про некоего сына дедушкиного друга, который спился и видел русалок на пруду. Все остальные молча слушали, не хотели перебивать, а, может, просто задумались и вовсе потеряли суть повествования, как я. Я смотрел вперед на дорогу, и сердце выпрыгивало из груди, потому что в паре сантиметров от меня сидел Антон. Он смотрел в окно, повернувшись спиной и не обращая на меня внимания. Стало даже как-то обидно. Я положил руку на сидение между нами и стал медленно ползти пальцами к руке Антона. Я коснулся его, а затем сцепил с ним мизинцы. Он никак не среагировал, даже не повернулся, а потом и вовсе спрятал руки в карманы толстовки. Я почувствовал, как в горле встал неприятный тяжелый ком. Я не мог в тот момент спросить его напрямую, что происходит, поэтому сделал вывод, что по какой-то причине я ему неприятен. От этих мыслей в уголках глаз скопилась влага, но я сидел с невозмутимым видом как ни в чем не бывало. Света заметила это, покосилась на меня, но не сказала ни слова, только уселась чуть поудобней. Когда мы подъехали к дому Антона, он поблагодарил нас за приглашение и за чудесный вечер, а потом просто вышел. Он захлопнул дверь машины у меня перед носом и пошел к подъезду. Я смотрел ему вслед в надежде, что он обернется и помашет мне на прощание или хотя бы улыбнется, как он обычно это делает, но ничего из этого не случилось. До вокзала я ехал в подавленном настроении. Я уже и сам никого не слушал и ни с кем не разговаривал, этот ком мешал выговорить хоть слово. На перроне бабушка еще долго всех целовала и обнимала. Потом, когда уже объявили о скором отправлении поезда, она взяла свои сумки, еще раз поцеловала меня в щеку, встала на ступеньку вагона и сказала: — Арсюша, запомни, — она поставила на пол одну сумку и погрозила пальцем в наставляющем жесте, — Первая любовь — самая сильная, так что смотри, не потеряй того самого человека, а то будешь жалеть потом всю оставшуюся жизнь, как твой дядя. Мой дядя (папин брат) и правда сокрушается, что упустил «ту самую» двадцать лет назад, а потом так никого себе и не нашел. Но я подумал, что это бред полнейший, потому что людям свойственно сходиться, расставаться, находить новые «половинки». Вечная любовь — это что-то из серии фантастики. Даже мои родители не смогли терпеть друг друга так долго. А все, что написано в книгах и показано в кино — это чистейшей воды выдумки. Скорее всего тогда моему умозаключению поспособствовала утренняя холодность Антона в мою сторону, и я решил, что никогда-никогда никто не сможет меня полюбить так же как в романах великих классиков. Так, как могу полюбить я. Итак, проводив бабушку, мы вернулись домой, а перед этим еще заехали за рассадой в цветочный магазин и на заправку. И весь остаток дня я посвятил чтению новой книги. На самом деле не такая уж она и новая, уже пару месяцев пылится на полке. 14. 09. 2008 Утро началось без происшествий. В воскресенье у меня планировался «ленивый» день, так как у меня не наблюдалось особого энтузиазма что-либо делать. Я снова скатывался в размышления об Антоне. Меня пугает то, насколько прочно этот парень впечатался в мое сознание, а теперь, когда он не объявлялся уже сутки, так тем более не выходит из головы. Я все никак не мог понять, откуда взялась такая холодность в его жестах, движениях, в его глазах… Возможно, я как обычно слишком утрирую, но по-другому просто не получается. Невольно ловлю себя на мысли «А что будет если?..». Что будет, если он так и будет избегать меня, если дальше просто не захочет со мной видеться? Не знаю ответ на этот вопрос, и знать не хочу. Утром я слонялся по дому, как неприкаянная душа. Погода выдалась пасмурная, такая же хмурая, как мое состояние. Я смотрел сначала в одно окно, меня заволокло странными мыслями, чем-то похожими на мои сны, стихийными и непонятными. Потом смотрел в другое окно, из него открывался вид на наш двор. Со вторым окном обстоятельства были чуточку менее плачевными, там я видел, как папа со Светой пересаживают цветы в новые горшки, купленные вместе с рассадой. Побродив призраком около часа, я решил перекусить. Но у судьбы, видимо, были другие планы. Я получил сообщение от Оксаны с предложением прогуляться. Теперь, наверно, нужно ввести в курс дела и рассказать, кто такая Оксана. Вчера я этого не сделал, потому что попросту забыл, скорее всего это не показалось мне таким уж важным событием. Так вот, вчера на заправке я решил зайти в магазинчик. Я так соскучился по долгим поездкам на машине куда-нибудь на курорт, что решил хоть на толику снова ощутить атмосферу дорожных поездок, поэтому пошел на заправку вместе с отцом: он расплачиваться, а я поглазеть на задранные вдвое цены. Проходя мимо стендов с газировкой, я случайно столкнулся со светловолосой девочкой. Она не ожидала моего появления и выронила на пол все, что держала в руках, а именно чипсы, зубную щетку, шампунь, пару чупа-чупсов и банку энергетика. Я, как настоящий джентльмен, извинился и помог ей все это собрать. — Вот сука, блять, — прорычала сквозь зубы она. — Прости, я не хотел… — мне и впрямь стало немного стыдно, хотя по сути ничего умышленно плохого я не сделал. — Да не ты, я про ситуацию в целом, — она помялась с ноги на ногу, потом прищурила один глаз из-за ярко слепящего через витринное стекло солнца, — А ты смешной, — она прижала товары к груди и протянула мне свободную руку, — Меня Оксана зовут. Я мимолетно обрадовался тому, что «сука, блять» — это не про меня, и ответил на рукопожатие. — Арсений. Оксана показалась мне довольно простой и открытой. На моей памяти не было еще ни одной девушки, которая могла бы сочетать в себе такую миловидную внешность и замашки дворовых пацанов. Выглядела она очень ухоженно: светлые (наверняка крашеные) волосы, платье в цветочек чуть ниже колена, сверху несоразмерно большая черная кофта, разноцветные браслеты и фенечки на руках, поношенные белые кеды (но чистые, как будто перед этим их постирали в машинке) и светлые глаза, которые затягивали своей глубиной. Оксана не была похожа на других девочек, тех, что наносили на лицо тонны макияжа, надевали туфли на каблуке и мини-юбки, но и на серую мышь она тоже не смахивала. В ней была сокрыта природная красота и своеобразный уникальный стиль, придающий ей изюминку. — Вот блин, теперь не получится беспалевно вынести все это из магазина. — В смысле? — не понял я. — В смысле тут нет камер, а продукты нынче дорогие, Арсений. Но теперь уже не важно. Я никак не стал это комментировать, потому что не знал, как отношусь к воровству. Я ведь не знаю всей истории, возможно, у ее семьи просто нет денег, а, может, бунтарство — ее фишка. Мы разговорились, и оказалось, что Оксана живет через две улицы от моего дома. Мы обменялись номерами телефонов, а потом отец расплатился, залил бензин, и нам пришлось попрощаться. И вот сегодня Оксана позвала меня на прогулку. Я, конечно же, согласился, потому что больше не в моих силах было выносить самому ураган мыслей в своей голове. Мы уселись на лавочку в небольшом парке, о котором мало кто знает. Точнее это был даже не парк, а маленький островок зелени в спальном районе. Оксана достала пачку сигарет и закурила. — Ты куришь? — я очень удивился. Не видел раньше, чтобы девочки курили. — Бывает… Я заметил, что ногти на ее тонких пальцах были покрыты черным слегка ободравшимся лаком. Хоть я и против курения, но не в моих силах отрицать тот факт, что сигарета смотрится очень эстетично в купе с задумчивым грустным видом и красивыми пальцами рук. Я абсолютно точно безнадежен. Оксана много шутила и рассказывала про свои летние приключения, а я сидел и все никак не мог понять, кого она мне напоминает, и почему рядом с ней мои тяжелые мысли не хотели покидать сознание. Позже выяснилось, что мы учимся в одной школе, но она на год старше, перевелась к нам только в этом году из-за какого-то конфликта с учителями. Мы просидели так около часа, потом прошлись по безлюдным улочкам и закоулкам дворов, а когда начало темнеть, разошлись, как в море корабли. Кажется, я понравился ей. Я не совсем понял, но, думаю, она пыталась флиртовать, насколько вообще это возможно. Да, признаюсь, чем-то она меня все же зацепила, но такого эффекта, как от общения с Антоном я не чувствовал. И вряд ли когда-то еще почувствую…