Записи в дневнике

19. 09. 2008 Меня осенило. Я бы даже сказал, что я прозрел. Столько лет я отвергал прелести подростковой жизни, что теперь они ощущаются вдвое сильнее, ярче и насыщеннее. До сих пор не понимаю, как я мог все это время прозябать за скучными учебниками ради одной цели — быть самым прилежным и послушным. Сколько же всего я упустил за восемь (с копейками) лет школы. Но, я уверен, еще не все потеряно. Антон стал моим проводником в мир новой, наполненной красками жизни, приносящей настоящие, искренние и неподдельные эмоции. И я ему за это очень благодарен. Сам бы я ни за что не вышел из дома поздно вечером, не гулял бы ночами по улице, не влипал бы в странные истории. Но теперь все изменилось: я стал ЖИТЬ. Я открылся новым приключениям и новым людям, то что меня волновало прежде, отступило на второй план, стало блеклым и невзрачным. Теперь я думал, только о том, что же мне принесет завтрашний день, и ждал его с замиранием сердца. Душа моя расцвела, хотя на дворе стоял не май месяц, а как раз таки наоборот — сентябрь. Но сентябрь этот не был похож на то олицетворение этого месяца, которое мы привыкли видеть. За окном во всю разыгралось то, что принято называть бабьим летом. Лето решительно не хотело отступать и отдавать свои границы, а осень и не пыталась этому воспрепятствовать, поэтому даже во второй половине сентября выдались по-особенному жаркие дни. Как, например, сегодня. Днем погода стояла ясная, как в конце августа. Прийдя из школы, я худо-бедно настрочил заданное нам сочинение по «Евгению Онегину» (кстати довольно странный тип этот Онегин, не понимаю, как может приесться богатая жизнь в Петербурге, да еще и эта его нелюдимость и отрешенность от светского общества… Убил друга на дуэли, не желая быть высмеянным и принятым на дурной счет, разбил сердце бедной девушки, а потом ее же умолял на коленях простить его и клялся в любви…). Семейство пропадало на работе, и я не знал, чем себя еще занять. Но, словно прочитав мои мысли, мне написала Оксана, ей тоже было скучно, поэтому она предложила прогуляться. Я охотно согласился, иначе не знаю к чему бы меня привели роящиеся в голове мысли, кто знает, возможно, меня постигла бы та же участь, что и Онегина — русская хандра. Оксана была задумчива во время всей нашей прогулки, говорил в основном я, так как меня мучила явная нехватка в общении и боязнь неловкой тишины, а она просто участливо кивала или же отвечала односложно. Не уверен, слушала ли она меня вообще, потому что лицо ее не выражало особой вовлеченности. Когда мы сели на старую лавку, с которой осыпалась потрескавшаяся краска, Оксана немного оживилась, стала расспрашивать меня о моих увлечениях, о семье и о моем прошлом. Я по натуре довольно скрытный человек, не люблю посвящать чужих людей в личные тайны, но кое-что о себе я ей все же поведал. Антон был моим единственным исключением из правила, ему мне хотелось рассказать все, что со мной когда-либо случалось, все, о чем я думаю или когда-то думал, а главное — мне хотелось услышать от него то же самое в ответ. Но он и так, казалось, читал меня, как открытую книгу, и слова иногда были излишни. Мы понимали друг друга с полуслова, полужеста, а большего мне и не требовалось. Мы просидели с Оксаной, не глядя друг другу в глаза, довольно долго. Сумерки плавно опускались на еще зеленую аллею, а темы для разговоров заканчивались. Тогда Оксана повернулась ко мне и тихо спросила: — Как думаешь, можно ли по-настоящему влюбиться в человека, которого толком не знаешь? Ну точнее знаешь, но знаком с ним не так близко, как хотелось бы… Она закусила нижнюю губу, а щеки ее покрылись едва заметным румянцем. Меня слегка насторожил такой вопрос, и я серьезно задумался. Несколько минут я молчал. Могло показаться, что я медлил, оттого что не знал, как ответить на такой вопрос. Но я нашел точный ответ очень скоро, а все оставшееся время просто сомневался, стоит ли озвучивать его вслух. — Можно, — твердо проговорил я. Оксана просияла, глаза ее заблестели, а руки нервно подернули краешек платья. Конечно, ответ мой опирался на представление одного единственного человека. Антона. Иначе и быть не могло. Он, и только он занимал все мои мысли последние пару недель. Дальнейший наш разговор протекал на более отстраненные темы, а к этой мы больше не возвращались. Однако нельзя было не заметить, насколько изменилось настроение Оксаны в положительную сторону. Мы вместе дошли до перекрестка, на котором наши дороги расходились в разные стороны и попрощались, как того и требовали ДРУЖЕСКИЕ отношения. 20. 09. 2008 Сегодня я снова пропустил уроки, но на этот раз у меня была уважительная причина. Эта суббота стала новой памятной датой, красным днем в календаре, который мы будем отмечать каждый год в кругу семьи. Сегодня мы с отцом и Светой ездили в ЗАГС, и я впервые был свидетелем бракосочетания. Этот момент мне захотелось описать во всех красках, не упустив ни малейшей детали, чтобы потом мы все вместе могли вспоминать о нем с некоторой долькой светлой ностальгии в душе. Проснулись мы рано, так как нужно было все успеть и ничего не забыть. Все утро заняли тщательные приготовления. Я невольно примечал теплые взгляды отца на Свету. Она и правда сегодня была особенно хороша, свежа и молода. До места мы добрались в районе полудня. Перед нами была еще одна пара молодоженов: высокий статный жених, невеста в пышном белом платье и куча приглашенных гостей, среди которых были плачущие матеря и гордые отцы, сдерживающие скупую слезу радости за своих детей. Молодые, осыпаемые лепестками роз, шли по красной дорожке, держась за руки и шепча друг дружке слова нежной любви, а я наблюдал за всем этим со стороны. Мне в принципе сегодня, как я себя убедил, выпала роль секретаря, который записывает все примечательные и важные моменты торжества. Но все это было только для моих глаз, потому что мой личный дневник не предназначен для чтения посторонних. Вот наконец, когда новобрачные скрылись на длинном лимузине, нас пригласили пройти в большой украшенный зал для регистрации. Пожилая женщина в стареньком строгом костюмчике и с высокой уродливой прической долго зачитывала текст про корабли под названием «любовь», встретившиеся в море, про какие-то скалы быта и тому подобное. Затем она попросила произнести клятвы верности, расписаться и обменяться кольцами. Все это время я стоял рядом с отцом и представлял нашу дальнейшую жизнь. Света стояла напротив, одетая в простенькое, но довольно милое и аккуратное платье чуть ниже колена, и сжимала маленький букетик белых роз тонкими, подрагивающими от волнения пальцами. Отец же стоял твердо, с воодушевленной физиономией на лице и открыто улыбался. Волосы его были зачесаны назад, белая рубашка заправлена в брюки, составлявшие часть старого свадебного костюма, а на плечах его красовался новый, специально купленный по такому случаю пиджак, потому что на старом не сходились нижние пуговицы. Вся эта церемония имела до того торжественный вид, что я неосознанно простоял около получаса с прямой осанкой подстать отцу. В момент, когда брачующиеся обменивались кольцами, на моих глазах выступила влага, но я продолжал стоять с гордо поднятой головой, стараясь сдержать излишнюю сентиментальность, хотя меня об этом никто и не просил. Я был безумно рад за отца, жены для него лучше чем Света и пожелать нельзя. Старушка закрыла свою коричневую папку с бумагами, сделала театральную паузу, а затем сказала, что влюбленные могут поцеловаться. Тут я отвернулся. Смотреть на поцелуй отца уже не входило в мои полномочия. Отмечать «сие действо» мы поехали в один из ресторанов недалеко от центра города. Так, как этим вечером я не объедался с приезда бабушки. Теперь уже официально мы стали семьей. Конечно, печать и каракуля в паспорте не особо изменили наш прежний уклад жизни, но все же в этом всем чувствовалось начало чего-то нового, крепкого и единого. 21. 09. 2008 Воскресенье приобрело для меня новую силу. Последние несколько лет этот день ничем не отличался от других дней недели: мы с отцом спали до обеда, завтракали чем попало, потом каждый занимался своими делами, и наконец вечером мы вместе смотрели фильм или слушали музыку. Но с сегодняшнего дня все изменилось. Меня разбудил звонкий хохот Светы, доносящийся с кухни. Я встал, умылся и вышел на сладкий запах сырников с вареньем. Папа и Света стояли рядом лицом к плите, подпевая радио и пританцовывая. Отец подавал тарелки, в которые его новоиспеченная супруга накладывала завтрак. Заметив меня, они синхронно обернулись. — Мы тебя разбудили? Прости, — сказала Света, мягко улыбаясь мне, — садись за стол, уже почти готово. Я расположился на шатающейся трехногой табуретке, налил в кружку кипяток, кинул пакетик чая и задумался. Все и правда изменилось, уже не кажется таким отрешенным и одиноким воскресное утро. Жизнь понемногу наполнялась красками, свежий ветер из открытого окна больше не навевает скуку, а поникший фикус словно приподнялся с новыми силами в лучах восходящего солнца. Я посмотрел на часы — шесть часов утра. Я безусловно и раньше слышал, что влюбленные часов не наблюдают, но чтоб настолько… И чего им не спится в такую рань? Или они думают, что теперь у них каждая минута на счету? Этого я не могу сказать. Все расселись за столом, и комната наполнилась звуками звенящих о тарелки вилок. Никто не говорил, видимо, каждый думал о своем, но вместе с тем мне показалось, что мысленно у нас протекает самый насыщенный разговор из всех возможных. Все, что можно было обсудить из последних новостей, мы обсудили вчера за ужином, а сегодня мы просто посылали друг другу теплоту и понимание. После завтрака Антон позвонил мне и попросил поставить его на громкую связь. Он горячо поздравлял всех нас и желал много того, чего обычно желают на праздник по любому событию. Отца со Светой глубоко тронули его слова, и они снова звали Антона в гости. Весь день мы провели в кругу нашей новорожденной маленькой семьи. Ближе к вечеру звонила бабушка и грозилась приехать к нам через неделю. Сережа тоже написал небольшое поздравление и просил пожать от него руку отцу. На самом деле много кто еще писал и звонил, но уже не мне, всех я не запомнил, то были какие-то дальние родственники и коллеги по работе, которых я не знаю. Закончилось все игрой в настольные игры и длинным чаепитием с ягодным тортом. Я был счастлив, и ничего меня не тревожило в этот день, я оставил все свои проблемы и мрачные мысли в далеком потаенном уголке моего сознания и запер ту дверцу на ключ. 22. 09. 2008 Кто сегодня снова получил двойку? Тут уж не сложно догадаться — это я. Как так вышло? Тут тоже все предельно просто: на радостях последних дней я напрочь забыл про существование некоторых предметов, а в частности английского. Ну если так посудить, он мне и не особо-то нужен. А как говорит бабушка — «Не велика беда, уж больно слишком высокого они о себе мнения, эти и-но-стран-цы». Она всегда растягивала это слово, как бы насмехаясь над самим его смыслом, а потом прибавляла — «Слава Богу, что мы живем в России, а не в Америке!» И значит, сидел я на уроке, никого не трогал, думал о своем… о своем предмете воздыхания, если быть точнее. А Алена Васильевна как назло меня к доске вызвала, словно кроме меня людей в классе не было… Ну я и вышел, промямлил что-то невнятное и далеко не складное, так она мне и влепила жирную красную двойку в дневник. Еще и отца в школу вызвала, мол, у меня успеваемость снизилась. Кстати я сегодня узнал, что Антон собирается сдавать английский на ЕГЭ. Не буду забегать вперед, лучше распишу все по порядку. Первая половина дня, как могло уже быть ясно, прошла не совсем гладко. Плюсом ко всему перечисленному на меня в столовке накричал завуч за то, что я якобы не соблюдал очередь, которой в принципе отроду (точнее с постройки школы) там никогда не наблюдалось, все всегда толпились, как стадо баранов в одной куче, а я судя по всему просто попал под горячую руку. Я что ли виноват в ее плохом настроении? Так еще после этого мне дверью по носу заехали, и это был не кто иной как Дима Позов. Лучшего друга у меня увел и в добавок пол-лица расквасил — герой, нечего сказать! Вернулся я не в лучшем расположении духа. Отец (у них со Светой что-то вроде медового месяца, но проводят они его дома, потому что ремонт тоже на какие-то деньги надо делать) встретил меня с укором, учительница уже, видимо, успела ему нажаловаться, какой я плохой бездельник и тому подобное. Он сразу же потребовал дневник. Я поначалу хотел сказать, что забыл его в школе, потерял, или что его по дороге съела собака, но потом понял насколько глупо это бы выглядело, и покорно протянул ему мой приговор с гневной подписью на последней странице. Оказывается, не только я делаю записи в дневнике. Вот только мои записи жизнь никому не портят. И если уж ей так хотелось где-то написать на меня донос, то завела бы себе личный дневник, куда плакалась бы вечерами на своих непослушных учеников. Я четко представил себе, как учительница возвращается домой после тяжелого рабочего дня, достает толстую тетрадь в кожаном переплете из ящика стола, наливает бокал вина и начинает писать «Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать всю ту боль и унижение, которые я испытала…» Я даже чуть было не посмеялся, но вовремя вернул себя на землю под строгим холодным взглядом отца. Он выглядел и правда разгневанным, однако промолчал, а спустя какое-то время лишь спросил, когда ему нужно прийти в школу. Я поделал кое-какие уроки, алгебру и геометрию я не решился даже начать, заранее знал, что мои попытки разобрать новые задачи окажутся провалом. Я даже смирился с приближающейся ко мне четверкой, а то и тройкой в четверти. Потом я сел почитать. Читал долго, потому что сюжет затянул меня с головой. Читал я до самого вечера. На вечер у меня были планы. Точнее не только у меня, было бы правильнее сказать: у нас с Антоном. Когда приблизился час моих «дополнительных занятий», я взял рюкзак, вышел из дома, быстро сбежал по лестнице, на улице я несколько раз оглянулся по сторонам, чтобы убедиться в том, что по близости нет знакомых (не знаю, отчего меня это так волновало, наверно, я все же боялся, что отец захочет внезапно прогуляться до магазина за бутылочкой пива и застанет меня там, где меня быть не должно), пригнулся, проходя мимо окон бабки-соседки, любящей совать нос не в свое дело, и юркнул в гараж. Там я старался не производить лишнего шума и не привлекать внимания (судя по всему внимания тараканов). Я вытащил старый велосипед, заваленный грудой ненужного хлама, сел на него и быстро поехал в назначенное место. На улице было тепло, поэтому оделся я легко, я бы даже сказал «по-летнему». На мне была простая черная футболка, шорты и старые протертые кеды. Я крутил педали изо всех сил, насколько мне позволял мой велосипед. По радио с утра передавали хорошую погоду, даже жаркую. Однако я бы обозначил это по-другому — душно. Весь мой день сегодня был наполнен душными людьми, а погода определилась им подстать. Ни малейшего ветерка, воздух будто бы замер, заполняя пространство своей удушливой сухостью. Несмотря на то, что уже был вечер, прохладнее не становилось, казалось, наоборот случился накопительный эффект теплоты. Небо над головой раскинулось чистое, безоблачное, вдали пестрел розовый закат. Одно только мутное пятно выделялось среди этой монотонности: небольшая темно-серая туча над окраиной города. Деревья стояли еще зеленые, не готовые потерять свою свежесть, они тянулись вдоль проезжей дороги. У меня абсолютно точно сложилось впечатление, что сейчас начало июня, ну или во всяком случае конец мая. Я доехал до небольшого заросшего парка, забытого и неухоженного. Антон не заставил себя ждать, он прибыл на место даже раньше меня. Заметив его еще издалека, я почувствовал, как все тело наполнилось какой-то горячей радостью. Мне и до этого было жарко от такой физической работы, так еще и все тело полыхало от предвкушения долгожданной встречи. Думаю, лицо мое сделалось ярко-красным, прям под цвет заходящего солнца. Антон стоял с задумчивым видом, оперевшись на свой велосипед. На нем были серые джинсовые шорты чуть выше колена, белая футболка с длинным рукавом, кроссовки, но больше всего мое внимание привлекли его носки, они были радужные в полоску и сразу же бросались в глаза. Он казался мне еще более привлекательным в последних лучах света — его слегка вьющаяся челка свисала на лоб, чуть закрывая ярко-зеленые глаза и придавая ему больше миловидности, выбившаяся прядка волос на макушке смешно торчала вверх, а губы были искусаны и слегка обветрены. Весь этот образ милого мальчика портила одна маленькая деталь: торчащая во рту сигарета. Ну портила она, может быть, для других, а для меня она являлась уже неотъемлемой частью этого человека. Антон приветливо улыбнулся мне, а когда я подошел чуть ближе, он заключил меня в крепкие объятия, которым я сразу же поддался. Я не могу держать с ним дистанцию, о которой мы условились. Эти границы местами расплывчаты или вовсе стерты в моей голове. Я не знаю, что мне можно делать, а чего нельзя, как близко мы можем находиться друг к другу, и на какие темы дозволено общаться. Все это я решительно не признавал, потому что не понимал. Не понимал, где заканчивается дружба, и начинается то, что осуждается в нашем обществе. Я твердо решил, что не буду брать на себя никакую инициативу, чтобы не оттолкнуть Антона, пусть все будет так, как тому суждено быть. Из-за небольшого волнения, которое бывает всегда рядом с предметом своего обожания, я простоял какое-то время, молча глядя Антону в глаза. Он первым разорвал зрительный контакт, стал хлопать руками по шортам, потом полез в карман, где зазвенела мелочь, пересчитал и кинул ее обратно. — Мороженое хочешь? — спросил он. — Какое мороженое? — я не сразу нашелся, а поначалу и вовсе не понял вопрос, поэтому выдал первое, что пришло в голову, чтобы не сойти за умственно отсталого. Но, видимо, не получилось. — Малиновое. Я знаю одно место, точнее ларек, где продается оху… — он поднес кулак к губам и немного закашлялся, — обалденное малиновое мороженое. Мы уже было собирались сесть на велосипеды и поехать в это «одно место», как вдруг неожиданно для меня Антон резко наклонился подобрать найденные на земле пять рублей, а затем потянулся к моей обуви, присел на корточки и завязал развязавшийся шнурок. Я бы и не заметил, если бы не он. Но почему он просто не сказал мне об этом, а сам завязал? А может он и не за монеткой вовсе наклонился, а нарочно, чтобы исправить мою оплошность… Но суть не в этом, а в том, что такой простой жест с его стороны вызвал во мне еще больший прилив нежности и умиления. Такое простое на первый взгляд действие на самом деле заключает в себе гораздо большее, чем просто дружеская помощь. Я вдруг осознал в момент, что никто более не делал для меня чего-то подобного. Никогда. А он сделал, хотя я его об этом даже не просил. Вот мы доехали до этого ларёчка. За прилавком сидела пожилая женщина на вид лет шестидесяти и читала газету «Правда». Судя по всему к ней не часто заглядывали покупатели, раз она так удивилась нашему появлению. Она в миг засуетилась, предлагая нам все подряд, а когда узнала, что мы хотим мороженое, вместе с ним дала нам бесплатно пачку фруктовых мармеладных мишек. Антон высыпал ей всю мелочь, грузом оттягивающую передний карман, взял протянутые в руки покупки и поблагодарил ее за такую щедрость. На том и попрощались. Не мы с Антоном, конечно, а с этой приятной бабулей, на груди синего халата которой красовалось имя «Людмила». Мороженое и правда оказалось бесподобным, я раньше никогда такого не ел. После небольшого привала мы решили посоревноваться наперегонки, кто быстрее доедет до старого тополя в конце проселочной дороги. Меня всегда в таких делах постигал непреодолимый азарт, и я настроившись на победу рванул со старта раньше времени, заставляя свой старый велосипед развить максимальную скорость. Антон в свою очередь тоже не намерен был мне уступать, тем более велосипед у него был новее и лучше — скоростной. Проехав около трехсот метров, он нагнал меня и сидел уже на хвосте. Тогда я вложил последние силы и, задыхаясь от жгущего грудь воздуха, набрал скорости и вырвался вперед. Я ликовал и смеялся, радуясь, что выиграл гонку и оставил Антона позади. Но я не учел один очень важный момент — моих усилий хватило на победу, а вот мой железный друг не справился с такой нагрузкой. На полном ходу слетела цепь, и я сорвался с дороги в каменистый овраг, исцарапав себе все лицо, руки и колени. Я сидел на пыльной щебенке и продолжал посмеиваться, но уже не от радости, а от комичности сложившейся ситуации и легкого испуга. В следующую секунду побледневший и взволнованный Антон подбежал ко мне, бросив свой велосипед посреди дороги, и стал нервно крутиться вокруг меня, не зная в первую минуту, чем мне помочь. От его напуганного вида, мне стало еще смешнее, и я залился звонким хохотом, а Антон непонимающе смотрел на меня, стоя рядом и до сих пор пытаясь сообразить, что со мной делать. Но увидя меня уже валяющегося в слезах от смеха, он тоже засмеялся. Антон помог мне подняться на ноги и довел меня до покрытого зеленой травой места под деревом. Он бережно усадил меня, осмотрел всего с ног до головы, а потом выдал: — Ну ты и лох чиллийский. — Я победил! — У тебя все колени в крови, и лицо выглядит так, словно его пытались пропустить через мясорубку, или будто тебя задрал медведь. — Я победил! — гордо повторил я, но уже не так громко как в первый раз, а более проницательно, настаивая на своем. — Ты подебил! Если бы я знал, что ты упиздошишься, я бы тебе и так победу отдал. — А мне «так» не надо, мне надо, чтобы по-честному. — А-а-арс, — сочувственно и с нотками нежности протянул он, — ну и зачем? — Не знаю, по-моему было весело, — я улыбнулся и легонько толкнул Антона в бок. Мы посидели еще немного под деревом, а потом пошли пешком до речки, чтобы «отмыть мои кровавые следы битвы с медведем». Вода в речке зацвела у берега, но Антон поводил рукой, разметая и баламутя водоросли, зачерпнул немного в ладони и принялся смывать запекшуюся кровь с моих коленей. Несмотря на то, что вода в реке была холодной, руки у Антона оставались по-прежнему теплые. А вот и второй «жест доброй воли», пробудивший бабочек в моем животе. Закончив оттирать «мою победу», Антон сорвал росший неподалеку подорожник, плюнул на него, назвав это дезинфекцией, и прилепил его мне колени и локти. Я превратился в болотное чудище. Мне сразу вспомнился мой недавний сон, в котором люди купались в грязной тине в пруду. Затем Антон облизал большой палец и вытер капельку крови у меня на щеке, потому что «не буду же я умывать тебя болотной водой…» Мы посидели еще немного на берегу, слушая стрекотание сверчков и кваканье лягушек, и стали собираться в обратную дорогу. Солнце окончательно закатилось за горизонт, на местность опускались сумерки. Воздух сделался необычайно горячим и сухим, а небо заволокла разросшаяся грозовая туча, омрачившая вечер раньше времени. Мы, не спеша, двигались в сторону оставленного нами ранее города. Ехали рядом, так, что слышны были даже самые тихие сказанные слова. Начал накрапывать мелкий дождик, ощущающийся на коже, как покалывание мороза в сильный зимний холод. Впереди сверкнула молния, а затем послышался грозный раскат грома. Антон нахмурился и предложил прибавить ходу, чтобы не быть застигнутыми грозой. Но было уже поздно, мы не успели. Дождь усиливался, превращаясь в плотную стену ливня, одежда вся промокла, обувь тоже. Мы кое-как добрались до того самого маленького ларечка, где хозяйствовала Людмила, и забежали внутрь. Только за нами закрылась дверь, как раздался очередной громовой раскат. Мне показался он настолько сильным, что земля задрожала под ногами. Продавщица просияла при виде нас, но оглядев нас получше, взгляд ее стал недовольным. — Что же вы так, мальчики? — прижимая руки к груди, воскликнула она. Людмила усадила нас в своей тесной каморке, напоила горячим чаем и сказала, что никуда не отпустит нас, пока гроза не стихнет. Мы сидели, замотавшись в облезлый плед, который нам также любезно предложила бабуля, и маленькими глотками отхлебывали ароматный чай. Стакан дрожал в озябших пальцах, а из него валил густой пар. Антон прижался ко мне поближе, чтобы пледа хватило еще на то, чтобы укрыться спереди. Людмила сидела рядом, склонясь над кроссвордом, освещенным тусклым светом лампы, и изредка спрашивала значение того или иного слова. Она каждые пять минут приговаривала «Все-то у них мудрено, мозги сломать можно». Мы с Антоном переговаривались почему-то шепотом, будто темы у нас были сугубо личные, не предназначенные для посторонних ушей. — Я знаю одну страшилку, в которой продавщица заманила к себе детей конфетами, а потом зарубила их топором, — тихо проговорил Антон, внимательно следя за моей реакцией. Но меня эта ни сколько не напугала, я даже перевел все это в шутку. — Это типа «Преступление и наказание» только наоборот? Месть неупокоенной души старухи-процентщицы? Антон пихнул меня ногой, видимо, обиженный, что ему не удалось навести на меня ужас, а потом хмыкнул и все же посмеялся. Я повернулся к нему лицом — мокрые волосы его беспорядочно прилипли ко лбу, губы посинели от холода, подбородок подрагивал, а зубы стучали друг об друга. Мне вдруг захотелось заключить его в свои теплые (такие же холодные) объятия, а еще лучше поцеловать… Но я быстро отогнал от себя эти мысли, тем более присутствие Людмилы в комнате никто не отменял. Да и портить отношения с Антоном мне не хотелось. Через полчаса, или около того, ливень перестал бушевать, оставив после себя лишь мелкий дождик. Было уже поздно, мы еще раз поблагодарили за все продавщицу, взяли велосипеды и поехали дальше. Не сложно представить, в каком виде я заявился домой. Уже предвкушая завтрашнюю ссору с отцом, я тихонько прокрался к себе в комнату, лег на кровать и забылся крепким сном. Велосипед кстати я бросил на лестничной клетке, за это мне тоже влетит.