Записи в дневнике

Мы спим, пока не любим. Мы дети прaxa… а полюбил — и ты Бог, ты чист, как в первый день создания.

(Слова Дениса Денисова в романе "Война и мир")

23. 09. 2008 Что ж… С утра мне удалось избежать наказания, потому что отец как обычно рано утром ушел на работу, не дожидаясь моего пробуждения. Но на столе он оставил записку следующего содержания — «Не стыдно? Знай, что я был очень недоволен брошенным на лестничной клетке велосипедом. Вечером поговорим». Когда я прочел это, неприятный холодок пробежал по моей спине. Я положил бумажку обратно на стол, в надежде сделать вид, что попросту ее не увидел. Посмотрев на часы, я понял, что уже прилично опаздываю на первый урок. Я быстро оделся и выбежал из дома, даже не позавтракав. У меня кровь в жилах стыла при мысли о предстоящем серьезном разговоре с отцом. Весь путь до школы я провел в неутешительных раздумьях о том, чем мне грозит сегодняшний вечер. И за что мне такое наказание? Хотя понятно за что… Я забежал в класс, запыхавшись и тяжело дыша. Все внимание обратилось на меня. Я почувствовал себя так, точно находился на верховном суде, где мои одноклассники — это присяжные заседатели, а учительница истории — судья. Она смотрела на меня холодным недовольным взглядом, точно пыталась просверлить во мне дыру, все притихли. — Попов, ты в курсе, что у тебя две двойки в журнале? На пятерку в четверти можешь даже не рассчитывать, — она приспустила очки на нос, указала на меня пальцем, а потом перевела его на свободное, дожидавшееся меня место рядом с Сережей, — садись. Весь урок она до меня докапывалась по поводу и без, пыталась меня всячески задеть, а мои одноклассники гаденько посмеивались надо мной, видимо, пытались тем самым еще и к училке подлизаться. Что это за мода вообще у учителей гнобить тех, кто не сделал домашку или опоздал? После пятого урока, я вышел в рекреацию, где толпились младшие классы (всегда боюсь, что в один прекрасный день они собьют меня насмерть). Я почувствовал, как меня кто-то резко дернул за рукав, я обернулся: сзади меня стоял Антон. — Бери рюкзак, пошли. — Куда? У меня еще литература. — Свалишь с литры, у меня есть гениальный план. — Ага, прекрасный план, Уолтер, надежный, как швейцарские часы. — Вообще-то там не так было. Там было охуенн… Не успел он договорить, как директриса оборвала его на полуслове, не дав закончить предложение. — Шастун, не выражайся! — Извините, Елен… Светлан… Марина Семеновна, — Антон потупил взгляд, почесал голову, немного смутившись, а когда она отошла подальше, он продолжил, — так о чем это я? Ах, да… Что вы там по литре проходите? — Пушкина. — Прекрасно, я тебе потом все перескажу, а сейчас бери вещи, и погнали, пока звонка на урок не было. — Но ты же даже не спросил, какое произведение… — Какое? — Антон уже тащил меня за руку к выходу. — Капитанская дочка. — Отлично! Там, значит, было про нравственность и прочую поебень… Ну, в смысле не поебень, конечно, это я так, образно. Швабрин там этот был, гондон штопаный, заложил Гринева за то, что он с Пугачевым лясы точил слишком часто… Выражаясь современным языком, мусорнулся короче. Ну, это я все потом тебе расскажу, давай быстрее. Мы прошмыгнули мимо охранника, сделав вид, что уроки у нас уже закончились, и вышли во двор. — Ну и что за план? — А вот все-то тебе надо знать, — он ехидно прищурился, а потом подмигнул мне, — ну ты сам подумай, сейчас только начало учебного года, погода такая хорошая, зачем на уроках тухнуть, когда можно просто прогуляться?.. — Антон зажал в зубах сигарету, приставил к ней зажигалку и закурил. — То есть, весь твой план заключался в том, чтобы просто свалить с урока? — Ну-у, почти… Родители уехали опять, а ко мне приехал дядя. Ему сегодня нужно съездить по делам за город, поехали с ним? — он сделал глубокую затяжку, а потом медленно выпустил изо рта едкий сизый дым. — Эй, мы вообще-то все еще на территории школы, — я выхватил сигарету из его пальцев, собираясь затушить и выбросить. — Отдай! — он потянулся ко мне, — если ты боишься, что тебя застукают рядом со мной и с этой сигаретой, так мы сейчас выйдем. — Я за тебя боюсь, дурак. Антон замер с таким недоумевающим и удивленным выражением лица, что мне даже стало смешно. Я прервал неловкую паузу: — По каким делам? И зачем мы туда с ним поедем? — Вообще по делам это громко сказано… Он художник, приехал, чтобы со мной повидаться, и еще ему нужно было в какую-то галерею сходить, но он туда еще утром сходил. Сказал, что после обеда поедет в лес делать зарисовку. Поехали со мной, погуляем там, воздухом подышим, а вечером он нас обратно привезет, а сам поедет на вокзал, у него поезд в восемь вечера. А ты можешь остаться у меня, фильм глянем. Ну, пожалуйста… пожалста-пожалста, поехали, — Антон сделал такое милое умоляющее лицо, что я в этот момент был готов сделать для него все, что угодно: отдать все мои сбережения, переписать квартиру, вырвать из груди сердце, как Данко, чтобы только посмотреть, как пламя будет отражаться в его больших черных зрачках. Глаза его блестели и смотрели мне прямо в душу, и, конечно, же я согласился. Проблема заключалась только в том, что я совсем забыл одну немаловажную деталь — отец на меня все еще злился (а как иначе? Не пройдет же его злость сама собой...), и вечером я должен быть дома. Вспомнил я об этом, уже когда переодевался и собирал вещи в эту мини-поездку. Антон терпеливо ждал меня на диване. Я не мог просто взять и уехать, не предупредив об этом папу или хотя бы Свету. Я выбрал меньшее из двух зол и позвонил Свете. Она сначала сомневалась, а когда узнала, что я еду с Антоном, да еще и в сопровождении взрослого, дала добро, сказала, что как-нибудь прикроет меня перед отцом. Я взял все необходимое, и мы пошли к Антону. Его дядя, Василий Иванович, оказался очень классным, он попросил называть его просто Васей, потому что ему всего тридцать два. Насколько я понял, это младший брат отца Антона. Он много шутил, рассказывал про свою работу, современных художников и выставки. Еще он расспрашивал Антона про какую-то Аню… Мы приехали в отдаленный поселок под названием Игнатова (ехали около часа с лишним, Вася за рулем, а мы с Антоном сзади). Вокруг не было ни души, только живописный лес, узкая речушка и полянка, на которой как раз-таки и расположился Вася. — Я тут на пару часов, поэтому можете побродить пока в окрестностях, чтоб на месте не сидеть. Только сильно далеко не уходите, тут можно заблудиться на раз-два, — сказал Вася, доставая из багажника мольберт и чемоданчик с красками и прочими принадлежностями. Антон взял из-подсидения машины бутылку воды, кофту, и мы двинулись вглубь тесно растущих деревьев. Место это казалось нереальным, находится всего в сотне километров от дома, а ощущение такое, будто попал в другой мир. Лиственницы и дубы плотной стеной обступили нас со всех сторон. Я старался смотреть под ноги, чтобы ненароком не споткнуться об какую-нибудь корягу или ветку, валяющуюся на земле. Воздух, чистый и свежий, приятно наполнял легкие, а пение птиц придавало еще большее умиротворение этому волшебному лесу. — Кто такая Аня? — нерешительно спросил я, глядя, как мысок кроссовка рассекает траву, словно нос корабля. — Это моя старшая сестра, — просто, не раздумывая, ответил Антон. — Но ты не говорил раньше, что у тебя есть сестра, — я остановился в недоумении, а Антон продолжил идти дальше, так что последующие его слова доносились чуть тише, теряясь в шуме листвы. — Да, она старше меня на десять лет и давно уже не живет с нами. Без нее все стало совсем не так… — Антон грустно вздохнул. — Поэтому ты говорил, что дома… пусто? — Наверно, поэтому… — он остановился и подождал, пока я его нагоню. — И много еще я о тебе не знаю? Антон задумался, а потом отрицательно покачал головой, как бы говоря «я ничего не пытаюсь от тебя скрыть, просто к слову не приходилось». Дальше мы некоторое время шли молча, наслаждаясь природой вокруг. — Смотри, там белка! — крикнул я. — Где? — Да вон же, на дереве прямо перед тобой. — Арс, это не белка, это куница. — А ты откуда знаешь? — Я здесь уже бывал. — Ну вот, а говоришь, ничего не скрываешь, — посмеявшись, сказал я. Мы вышли к прозрачному ручью. Антон наклонился, умыл лицо, зачерпнул в ладонь немного холодной воды и выпил, затем он повернулся, посмотрел на меня с улыбкой и присел на камень, подзывая меня сесть рядом с ним. — Красиво тут… Вот бы сейчас была ночь… — Антон шмыгнул носом, и я, заметив, что он подрагивает от холода, достал из рюкзака большой мягкий плед и накинул ему на плечи. — Зачем тебе ночь? Было бы темно, и мы не смогли бы увидеть, как ты говоришь... бобра? — Куницу! — Антон посмотрел на меня так, мол, ну ты и чудик, — Как это зачем ночь? Тогда я бы рассказал тебе еще одну страшилку, мы бы развели огонь и поставили палатку. Ночевали бы тут вдвоем на природе… От этих слов внутри разлилось что-то приятное и согревающее, несмотря на прохладный ветер, дующий нам прямо в спину. — Ты можешь и сейчас рассказать страшилку, необязательно дожидаться темноты, мне и так стремно будет. — Ну раз уж ты настаиваешь… — Антон прокашлялся до жути смешно, как те двоюродные дяди, которых сложно назвать родственниками, перед произнесением тоста на празднике. — Она, правда, коротенькая. — Давай уже! — не сдерживая смеха, почти прокричал я. — Ладно-ладно... Однажды, когда я гулял в парке с сестрой, мы увидели мальчика. Он бежал куда-то или от кого-то, но мы не заострили на этом внимания и продолжили прогулку. Как вдруг видим, на нас бежит мужчина, он остановился и спросил: "Не видели, куда мальчишка побежал?". Мы с сестрой переглянулись, подумали, что это его отец, и указали в сторону, куда убежал мальчик. Мужчина нас поблагодарил, правда, улыбнулся так неприятно и помчался дальше. Вернувшись домой, мы с бабушкой и сестрой смотрели по телевизору новости и то, о чем там говорили повергло нас в настоящий ужас. Оказывается, тот мужчина, который искал мальчика, был вовсе не его отец, а убийца, он убил того ребенка. А мы ему помогли в этом. Получается, что мы — его соучастники. Я и слова не мог вымолвить, сидел с открытым ртом от удивления и округленными глазами. Ветер словно дал мне пощечину, от которой странный разряд тока пробежался по спине до самого копчика, а щеки жгло, как после самого настоящего удара. Эта история не шла ни в какое сравнение с выдуманной историей, где Антона изуродовали. Мне захотелось промыть уши с мылом — реальность порой бывает слишком жестокой. — Нет слов, — еле-еле смог я прохрипеть после затянувшегося молчания, нарушаемого только журчанием ручья. — Самые настоящие ужасы вокруг нас. Мне и возразить было нечего. Антон был прав, хоть хорошая выдумка и может напугать не хуже правды, но все же вымысел и рядом не стоит с тем, что происходит на самом деле. Мы сидели в тишине и не знали, чем себя занять, всё смотрели по сторонам и наслаждались ускользающим сентябрьским теплом. Кроны деревьев начинали уже немного желтеть, трава совсем потемнела, отчего казалась почти черной. Воздух потяжелел вокруг от навеянной мрачной атмосферы, сгустил яркие краски природы, ветер нагонял холода. Слишком уж не хотелось встречать октябрь, кутаться в тонны одежды, крутить, как веревку на шею, зимний шарф, но больше всего не хотелось таскать сменку в промокшем от налипшей на подошву грязи мешке. Да и потом с Антоном нормально не погуляешь, то промозглый холод, то темнеет рано, то еще что-нибудь. Мне хотелось лишь остановить время, и не на пару мгновений, а навсегда, чтобы был вечный сентябрь перекликающийся на границе с августом, чтобы перед сном погружаться в нескончаемые, тревожащие сознание, думы о влюбленности. Да! Влюбленность! Первая и чистая, как ручей, у которого мы сидели. Хотелось запускать руки в эти мысли, как в воду, мочить лицо, волосы, разуться и стоять в них по щиколотку. Именно тогда, когда я сидел на камне рядом с Антоном, я понял, что меня тянет к нему не только физически, но и душевно. Мне хотелось забраться к нему в голову, увидеть и потрогать его нутро, прочувствовать весь спектр его эмоций, действий и слов, какими бы удушающими они не были. В то мгновение смелость зародилась в моей груди, она разрасталась усиливающимся ураганом. Я подставлял лицо палящим солнечным лучам, щеки пылали. Жар растекался по всему телу, и я вызволил ураган на свободу, сказав: — Давай еще одну страшилку. — Серье-е-езно? — Антон с заговорщической улыбкой развернулся ко мне. Пальцы его в предвкушении подрагивали на коленях. — Да, — гордо выпятив грудь, заявил я, — сегодня проверяем меня на прочность. — Раз так, слушай. Моя мама очень верующий человек. Она всегда говорила, что за каждым грешником придет ангел с пылающим мечом. Когда, я сказал, что пойду на выпускной бал, она ударила меня и сказала, что мне нельзя посещать сборище грешников. Но я все равно пошел. Мне вмиг стало стыдно. Я вспомнил про обещание, данное отцу (хотя фактически я ничего не обещал, но все же испытывал чувство долга). Но времени на роящиеся и съедающие мысли в голове не было, ведь Антон продолжал: — Вот только, когда я пришел домой, мама ничего не сказала. Той же ночью я проснулся от того, что услышал, как открылась входная дверь. Я встал с кровати и увидел маму. Ее ночная рубашка была в крови, а в руке она держала обугленную палку с пригоревшей кровью на конце. Она сказала: "Остался один грешник" — и пошла ко мне. — Эта не страшная, но хорошая. Стой, это же не правда? Ты ведь ее выдумал? — Нет, блять, у меня полоумная мать, которая хотела меня замочить палкой, — Антон прыснул со смеху, видя мое замешательство, — что, даже мурашки по коже не пробежали? — Не-а, это же выдумка, враки-враки у собаки, — я был так горд собой, что улыбка озарила мое лицо, грудь выпятилась вперед, а разворот плеч заострился под косыми лучами солнца. — Не дело, Арс, не дело... Я услышал, как зашуршала одежда Антона, он куда-то наклонился. Я не спешил раскрывать глаза — лучи грели щеки, оглаживали веки, расслабляя лицо. Но не успела улыбка на моем лице стать еще более блаженной, как Антон крикнул: "А сейчас появились мурашки?!" — и плеснул на меня водой. Я издал полный неожиданности возмущенный вопль, руки дернулись, сложились бревнами перед лицом, так и не успев прикрыть меня от атаки. Вода тяжелыми каплями упала на колени, грудь и волосы. Подул ветер, и Антон второй раз окатил меня брызгами с задорным смехом. Я поджимал колени к груди и кричал: "Антон! Хватит!!" — но он меня уже не слышал. Мурашки рассыпались по всему телу, холод забрался под одежду, шлифуя, как наждачка по дереву. Я засмеялся, когда вода больше не летела прямо в меня, провел рукой по лицу, смахивая брызги на камни, и взглянул на Антона, надеясь, что мое лицо не внушало далее ничего хорошего. На что Антон только сильнее рассмеялся. Он схватился за живот и согнулся по полам, хохоча так громко, что, казалось, листва на деревьях пошатнулась. Я надул щеки, сдерживая попытки не рассмеяться самому, все кричал имя Антона и топал ногами по камушкам. — А еще другом себя называет! — не сбавляя смешливого тона, прокричал я и схватил оставленный Антоном плед, укутываясь в него по самый нос. — Да, называю! — Антон сидел внизу у ручья на корточках и смотрел на меня весь взъерошенный, заливаясь смехом, — А нечего говорить, что мои страшилки не страшные, в следующий раз топить буду! — Пощади, — театрально умолял я, вытирая краем пледа влажную щеку. Казалось, мурашки украсили не только тело, но и лицо, — я слишком молодой, чтобы умереть так глупо. Хотя-я-я... нет, не буду говорить. — Эй, нечестно, начал — говори. — Не-а. — Ну, погоди у меня, — Антон окунул руки в ручей, зачерпывая как можно больше воды. — Ладно! Ладно! — я в испуге потянулся к нему, дотронулся до плеча и потянул на себя, чтобы тот присел наконец-таки и успокоился. — Скажу. Смерть от твоих рук была бы подарком для меня. Антон смотрел на меня и ничего не говорил, лишь брови насупил, выгибая внутренними кончиками вверх, и, натянув плед мне на голову, взъерошил волосы. — Дурак, блин. — Сам такой, — ответил я и показал Антону язык. Я не помню сколько времени мы провели у того звучного ручья под кронами деревьев. Но время мне казалось тогда не подвластным счету. Сердце размеренно билось в груди. Листья шелестели над головами, тихо нашептывая что-то. Мне и правда хотелось остаться ночевать в этом лесу, разбить палатку на опушке, собрать опавшие ветки, разжечь костер и глядеть на вечные звезды и собирать их в созвездия "Лебедя" или "Козерога". Солнце медленно падало за горизонт, краснея и окрашивая небосвод последними яркими полосами. Мы вернулись к Васе, когда он уже складывал мольберт, чтобы загрузить его в машину. Он попросил нас собрать кисти и краски в мешочек, а палитру бросить к нему в рюкзак. Когда дело было сделано, и все было погружено в багажник, мы с Антоном уместились на заднем сидении машины. Вася хлопнул крышкой багажника, и мы поехали обратно. Закат сменялся сумерками. Желтая полоса на горизонте догорала, словно спичка, а небо на другой стороне почернело и не спеша заволакивало другую сторону. Вася подбросил нас до подъезда Антона, а сам помчал на вокзал. — Ну что, погнали ко мне? Я взглянул на слабо освещенное лицо Антона и кивнул ему. Он, воодушевленный моим согласием, отворил мне дверь подъезда, придерживая, как самый настоящий джентельмен. Не успел я разуться, как Антон выпрыгнул из кроссовок и побежал куда-то в комнату. Я лишь проводил его взглядом, пока аккуратно клал обувь на низкую тумбочку. — Короче, — Антон высунулся из комнаты и медленно подошел ко мне, — щас мы закинемся едой, а потом бежим смотреть "Брат 2". — А четверг?.. — Не дотерплю! — почти заныл, как маленький ребенок, Антон. — Сегодня смотрим его, а потом будем болтать всю ночь напролет о всякой хероборе. Я лишь согласно улыбнулся. Глаза Антона горели как никогда, словно в дремучую тайгу с треском и грохотом попала молния и подожгла хвою. Пламя танцевало в его огромных черных зрачках и будто хотело укутать меня в своих объятиях. И я готов был безрассудно прыгнуть или бесстрашно пройти за завесу огня и сгореть в ней дотла. Антон ухаживал за мной, как пекутся матеря о своих детях: подал полотенце, когда я мыл руки, налил мне стакан водички, положил приборы передо мной и первому поставил тарелку с горячим борщом. (Антон просто обожает борщ, и я теперь тоже его полюбил) Ели мы молча, медленно. В нашей тишине было больше слов, чем в речи, одних жестов хватало, чтобы понимать друг друга. Я только посмотрел на рядом стоящую тарелку или пустую салфетницу, как Антон уже протягивал мне еще кусок черного хлеба или полотенце для рук. Антон поставил греться электрический чайник, и мы, закончив "нормальный человеческий ужин" сидели в гудящей тишине. Антон разлил чай по кружкам и кивнул мне головой на выход из кухни. — Я думал мы попьем чай на кухне, — просипел я, вставая из-за стола. — Я тоже так думал, но пива для фильма у нас нет, поэтому только так. Мы прошли в зал, а дальше все как в прошлую среду: Антон достал диск из коробки, вставил его, включил видик и уселся рядом со мной. На экране замелькали знакомые лица из первого фильма, и даже Якубович прошел по светлому коридору останкинского телецентра. Я не успевал следить за событиями, локации сменялись слишком быстро, а когда пошли диалоги про политику и деньги, то я совсем запутался. Потасовка там, драка тут, перестрелки, канонады выстрелов и взрывы звенели в ушах страшно долго. Я, вроде как, понимал, что творилось, почему за главным героем гонялись, но в груди поселилось чувство недосказанности. Тяжесть что-ли какая-то засела, но она пропала, когда на экране замелькала Америка. Зеркальные небоскребы показались на горизонте, мосты Нью-Йорка пугали своей тяжестью. Дух захватывало при виде величия и великолепия неведомых мне городов по другую сторону планеты. Все это казалось таким далеким, но когда послышалась русская речь, наоборот представилось чем-то родным. Подумать только, русские привычки, менталитет встретились лицом к лицу с типичным американским обществом. Но моя заинтересованность вмиг стухла, когда началась очередная потасовка. Сколько их было за фильм, считать трудно! Меня уже не так интересовал фильм — Антона тоже, как мне показалось. Я все поглядывал на него и видел, как он неувлеченно следит за событиями любимого фильма. Лишь песня Земфиры немного приковала внимание. До моего слуха доходило хриплое и тихое подпевание Антона. Мне самому хотелось подпевать строчкам песни, но я не знал слов, только мотив был мне знаком. Конец фильма был близок, и сам Антон ближе подсел ко мне. Я уже и не смотрел на экран телевизора, глядел на Антона и вихрь нарастал в груди, подступал к самому горлу. Я боролся с покалывающим в кончиках пальцев желанием уложить голову ему на плечо, слегка потереться скулой и закрыть глаза, пока на фоне играли песни Наутилуса. Я тяжело вздохнул и не успел повернуть голову на экран, как Антон приобнял меня одной рукой, прижимая к себе, нежно так, словно боялся навредить. Я поперхнулся воздухом. Щеки запылали. Сердце, казалось, пропускало удар каждую долю секунды. Я, стараясь не дергаться лишний раз, подобрал ноги на диван и прижался к Антону. Когда титры побежали на черном фоне, я лениво сел на диване и потянулся. Я чувствовал себя овощем, а точнее сухофруктом. — Как тебе? — протяжно зевая, отозвался Антон. — Первый фильм больше понравился, а во втором патриотизма больше, что ли, — я завел руки за спину, разминая каждую затекшую мышцу, и повернулся к Антону, — но столько перестрелок... бр-р-р, с ума сойти можно. — Да лан, нормально... зато! Зато ты теперь знаком с классикой, надо будет тебе потом еще парочку фильмов показать. Сколько у меня на тебя планов, ты бы знал, Арс, ты бы знал... Я посмеялся. Антон выглядел так, будто спал последний час фильма — глаза его слипались, покрасневшие белки блестели в потемках, а в уголках губ скрывалась сонная и довольная улыбка. Меня в очередной раз посетило желание прильнуть к нему и расцеловать, куда только смогу дотянуться. Нежность расцветала в моей груди, словно почки на деревьях, еще чуть-чуть и бутоны не оставят места легким для воздуха, а сердце взорвется, как от выстрела дробовика, окрашивая все в вульгарный и огненный красный цвет. (Это на меня, видимо, фильм так подействовал) Антон попросил меня помыть кружки с остатками чая, пока он расстелет кровать и поищет мне одежду. Я справился в два счета с этой задачей (еще и тарелки после нашего ужина помыл) и, шаркая ногами по паркету, зашел в комнату Антона. Она такая же светлая и вылизанная как и гостиная (кажется, это зовется минимализмом). Просторное окно располагалось напротив двери, рядом широкий стол, шкаф и просторная двухспальная кровать. Я не сдержался и, повинуясь детскому ребячеству внутри себя, прыгнул на кровать звездой лицом вниз. — Пять минут, полет нормальный? — отозвался Антон и захлопнул дверцу шкафа. — Нормальный. Я поднял голову, улыбка в очередной раз растянула мои губы. Антон стал для меня одним большим словом "счастье" в моей нудной и однотипной жизни. Я жил учебой. От выходного до выходного. И так по бесконечному адскому кругу. Я был, как те офисные клерки, "белые воротнички", которых отец часто упоминал в разговорах. А Антон аккуратно вошел в мою жизнь, поставив под сомнение роль идеального сына, и устроил самый настоящий бунт с похищениями и перестрелками. Он — принц из сказок для девочек, что спас принцессу из когтистых лап злодея. И еще много-много других сравнений... Я перевернулся на спину и сложил руки на животе. Антон бросил мне футболку и шорты. Я лениво поднял шорты над собой. — Чистые, не парься. — Нет, блин, грязные, — я передразнил развязный тон Антона. Он стрельнул на меня глазами, в которых мелькнули искры. Сев на кровати, я стянул футболку, аккуратно сложил ее и надел предложенную Антоном. У меня в голове даже не мелькнуло мысли, чтобы отвернуться к нему спиной или хотя бы полубоком. Мне тогда мысль о том, что мы уже ночевали вместе, показалась слишком очевидной и наивной. Я не задыхался от неловкости и смущения, когда стянул с себя штаны и влез в шорты. Антон же притих. Я не знал, смотрел ли он на меня или нет, но слышал и краем глаза видел, как он провел рукой по лицу и вперил взгляд в темно-синее окно. Сложив штаны и положив на них футболку, я повернулся к Антону и сказал: — Тош, а вещи... — Давай мне, — он подорвался со стула, нервно взял у меня из рук одежду, сложенную стопочкой, и раскрыл шкаф, — к себе уберу на полку. Его голос чуть осел, и тогда я осознал всю неловкость ситуации. Сердце, как от удара кувалды, со свистом прилетело в голову, а мое "Тош" эхом проносилось в голове. Мне стало жарко. Я был уверен, что мои щеки горели красным в желтом свете настольной лампы. Я лег на кровать солдатиком. Антон выключил настольную лампу и прилег рядом со мной. Молчание резало без ножа. Неловкость застряла меж зубов нитью, и ее хотелось перекусить. Я первым разорвал мешающуюся нитку. — А твой папа похож на Васю? Или они совсем разные люди? Антон мне тотчас ответил. — Есть что-то в них схожее, но скорее лицом да и только. Вася куда приятнее. — А твой отец что, ну... совсем ужасный человек? — Не знаю... но мне он не нравится. На людях он, знаешь, такой весь приличный, добрый, вежливый и счастливый отец двоих детей, а как домой приходит, то и доброго слова не скажет. Ты ему че только в рот не клади, ничего хорошего от него не дождешься. Мое сердце больно ударилось о ребра. Я посмотрел на Антона, и стало только больнее в груди, он сжался, напрягся весь. Никогда его столь грозным и злым не видел. Мои руки так и тянулись к его рукам или волосам, чтобы приласкать, успокоить закипающую в его жилах кровь. — Понятно, — просипел я. Мы снова затихли. Я задумался. Что меня интересовало в Антоне, что спать не давало по ночам? В голову ничего толкового не приходило кроме "какой твой любимый цвет" или "кошки или собаки". — Газированная или негазированная вода? — выпалил я. Антон взглянул на меня, а я на него. Взгляд его так и говорил мне, что вопрос глупый, но мне было все равно, хотелось узнать его ближе, подобраться непозволительно близко и не отпускать потом. — Газированная, а ты? — Негазированная. — Почему? — Газированная горькая, что ли... не нравится мне она, фи. — Ничего ты не понимаешь, Арсений. И так мы болтали без умолку. Выбирали что-то одно, спрашивали "почему", и это растягивалось на целые истории из жизни. Так я узнал, когда и где Антон впервые напился, как блевал после первой пачки сигарет, как накопил сам денег на диски с фильмами "Брат" и "Брат 2", как он вынес из магазина с друзьями пару бутылок темного пива и еще много всего. А я слушал, слушал, слушал... В груди зародилась некая тоска, что мне нечем таким похвастаться. Если бы я познакомился с Антоном чуть раньше, заметив я его на линейке годами ранее, допустим, то не лежал бы сейчас с печальной улыбкой на лице у него дома без смешных и пьяных историй. Антон будто почувствовал это и заговорил: — Хочешь анекдот расскажу? — Ты еще и анекдоты знаешь? — Я ходячий сборник анекдотов. — Давай, трави, — я повернулся к нему лицом. — Цирк. Конферансье объявляет: "Смертельный номер! Иван Повидлов будет есть говно!". Выходит мужик в черном плаще на голое тело, в высоких сапогах и в кожаных перчатках. Свет меркнет. Барабанная дробь. Из-за кулис выносят накрытый крышкой горшок. Актер снимает крышку, заглядывает внутрь, морщится, закрывает крышку, отдает горшок и уходит за кулисы. Конферансье говорит: "Иван Повидлов есть говно не будет! Там волос!". Я прыснул в кулак. — Ну даешь! — Чего даю? — Жару. — Жару? — Угу, жару. — Углей подбросить? — Давай. — Приходит мужик в аптеку: "Дайте мне пачку гандонов!". Продавщица: "Мужчина, а повежливей можно?" — "Дайте пачку презервативов!" — "Ну а ещё повежливее?" — "Дайте, пожалуйста, пачечку контрацептивов!" — "А скромнее можно?". Мужик достаёт свою балду, кладёт на прилавок и говорит: "Оденьте джентльмена!". Я заливисто рассмеялся и упал на спину. Ладонь моя легла на лоб, а другой пару раз ударил по подушке. Я хрипло вдохнул воздух. Меня так рассмешил анекдот, что слезы скопились в уголках глаз, и я, собирая их пальцами, взглянул на Антона: он лежал на боку, подпирал кулаком голову и глядел на меня в темноте нежными глазами. Я задохнулся, когда продолжал втягивать воздух (но не умер), поперхнулся и застыл. Сердце застучало так громко, я точно почувствовал его в руках. — Ты когда-нибудь целовался? Ну, прям по-настоящему, с языком... — вымолвил я. Сердце ухнуло вниз, когда Антон отвел взгляд. — Да. — И как оно?.. — вопросы сами срывались с моих губ. Мой голос эхом разносился по комнате, отражался от стен, возвращался ко мне, заставляя краснеть, а сердце биться быстрее. — Мокро. — И все? — Еще приятно. А к чему такие расспросы? — Антон вернул взгляд на меня и (мне стыдно, но он правда так сделал!..) поиграл бровями. Мое сердце остановилось. Я почувствовал, как жизнь покинула мое тело, а нотки здравого смысла выпрыгнули из окна и разбились в труху. Я сглотнул вязку слюну с фразой: "Потому что хочу поцеловать тебя". Антон смотрел на меня, сверлил взглядом, который я прочитать не мог. Его глаза говорили так много, что я терялся, метался, как мои мысли тогда. Язык чесался. Мне хотелось закрутить флирт, дешевый и нелепый, как в порнухе (я не святой, как можно было подумать!). Руки чесались весь день. Они хотели коснуться щеки Антона и притянуть к себе для поцелуя. Я вспомнил, как Антон ночевал у меня. Его откровенное признание, что он гей, и мой мимолетный поцелуй, который я оставил на его губах. Мне хотелось послать в болото Антона и его просьбу не торопить события, потому что я не мог. Больше не мог. Я влюбился окончательно и бесповоротно. Ехал по трассе с полным баком, а до заправки еще далеко. И эта ровная дорожная гладь манила, она хотела чтобы по ней разъезжали машины, ведь без них она помрет. Я сдался. Поддался искушению. — Просто... я всегда видел поцелуи в фильмах, читал их описание в книгах, а на деле... на деле и представления не имею какого это. А любопытство штука интересная. Я теребил футболку в пальцах, мял ее, растягивал в разные стороны, лишь бы спрятать дрожь в руках. А Антон будто чувствовал — положил свою руку поверх моих ладоней, огладил большим пальцем. Я весь подобрался, грудь заметно напряглась, и со странной смесью надежды и страха я посмотрел на Антона. Но не успел ничего сделать. Он склонился ко мне и накрыл мои губы своими. Я не шевелился и, казалось, не дышал. Глаза закрыть даже не мог. Лежал и ждал чего-то. Антон не спеша смял мои губы. Я будто ожил. По телу пробежалась волна, как от удара. И я, слегка коснувшись щеки Антона, ответил на поцелуй. Граница нашей дружбы стерлась окончательно, а обещание треснуло сухой веткой в наших руках. Мне слов не хватит описать то, что я чувствовал тогда. Их просто нет! В груди бурлило все сразу: страх, нежность, азарт, непривычная для меня страсть, радость и грусть. Мои глаза жгло, словно вот-вот заплачу, губы подрагивали, когда я отстранялся от Антона, чтобы набраться смелости для еще одного поцелуя, рука легла на кудрявый затылок, склоняя его ниже, ближе, теснее. Мы опомнились, когда Антон совсем навис надо мной, словно не желал отпускать, а я тихо сказал: — Тош, я... Антона словно ужалили. Он весь подобрался, лег рядом со мной, раскрыл руку, и я лег у него под боком, обнимая. Я прижался к его груди, прислонился ухом и слышал, как сердце стучит, быстро-быстро, как гоняет кровь по телу, не останавливаясь и на секунду, чтобы начать новый круг. — Спокойной ночи, — прошептал Антон в мою макушку. — Сладких снов, — пробурчал я и закрыл глаза.