Записи в дневнике

24. 09. 2008 Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор. А точнее уже приехал, и не один, как это было в пьесе, а нагрянуло их сразу два, правда, в разное время. Ранним утром, нежась в кровати под лучами восходящего солнца, я досматривал уже десятый сон (в котором, собственно как и в девяти предыдущих проживал с Антоном свою лучшую жизнь, и в котором никакие проблемы настоящего меня не касались), как вдруг меня разбудил страшный звук поворачивающегося в замке ключа. Я распахнул глаза, поначалу даже не до конца сообразил, где нахожусь и что вчера было, легонько пихнул Антона в бок. Однако на него это никак не подействовало, он лишь прикрыл рот, из которого на подушку текли слюни, и перевернулся на другой бок. Тогда я стал тормошить его сильнее, панически дергая его то за плечо, то за ногу. Когда же он наконец проснулся — посмотрел на меня непонимающе, и даже недовольно, но потом словно просиял, увидев мое напуганное лицо. — Вставай, там кто-то пришел, — не переставая, сам не знаю зачем, трясти его. — В смысле, кто пришел? — он по прежнему не двигался, лежал, приподнявшись на одном локте и умиленно разглядывал мое лицо. Через секунду, выражение его изменилось: лоб нахмурился, уголки бровей поползи вверх, а рот искривился не то в удивлении, не то в замешательстве. Он, как какой-то дикий лесной зверь, вскочил на колени на кровати, быстро пошарил взглядом вокруг, зацепился глазами сначала за валяющиеся на полу диски и прочую ерунду, затем перевел свои бойкие глаза на меня. Он вскочил в одних трусах, уже ничего и никого не стесняясь, подбежал к шкафу, вытащил оттуда стопку моих вещей и швырнул мне в лицо. — Одевайся. Быстро. Одежду я натягивал уже на ходу, пока Антон подталкивал меня к балкону. В этот момент я почувствовал себя героем-любовником, которому необходимо было либо прятаться в шкаф, либо лезть по карнизу вниз, дабы не быть пойманным внезапно вернувшимся с работы мужем. Но мужа никакого не было, и быть не могло. Был отец. Я понял это по голосу, тот судя по всему разговаривал с кем-то по телефону в коридоре. Антон всунул мне в руки свою толстовку, вывел на балкон, кивнул на лестницу, а потом жалобно и виновато посмотрел мне в глаза, и в следующую секунду я ощутил его мягкие губы на своих. Этим коротким поцелуем он будто бы извинялся за то, что так получилось, мол, я же не знал. Я не успел опомниться, как дух его уже простыл, а за застеленным закутком послышались едва различимое неловкое приветствие и оправдание. Не теряя времени и не желая быть замеченным, я побежал вниз по металлической пожарной лестнице, попутно натягивая на себя толстовку. На улице было холодно и ветрено, хотя и солнечно. Я нащупал в кармане телефон и посмотрел на время. Было только полвосьмого утра. Уже не спеша, обычным шагом я направился в сторону своей старой хрущевки. Я опомнился, что сегодня среда, только когда проходил мимо автобусной остановки, кишащей школьниками и офисными работниками в строгих костюмах. «Что же будет?» — подумал я, сотрясаясь от ужаса. Я же должен был быть вчера… И не предупредил… И что же в самом деле теперь будет?.. С каждым шагом ноги не слушались меня все больше и больше, точно были не мои. Я не хотел домашнего скандала, и, видимо, тело мое тоже знало об этом, и потому так неохотно несло меня к месту неизбежного. «Ну ладно-ладно, отец на работе, до вечера далеко, успею еще что-нибудь придумать!» — успокаивал себя я. Я быстро вбежал на свой этаж, открыл дверь, и в это мгновение меня обдало холодным потом. Дверь не заперта. Значит дома кто-то есть. «Должно быть это Света». Но как бы я ни пытался себя успокаивать, придумывать отговорки и объяснения происходящему, это нисколько не помогло и попросту оказалось бесполезным. Потому что это было. Все это было на самом деле. И ботинки сорок четвертого размера у двери, и большая куртка серо-коричневого цвета на вешалке, и красный от злости отец, выжидавший меня на диване, тоже был. Сердце мое неумолимо забилось в груди. «Я пропал». — Арсений! — крикнул отец. Я, как мышь, незаметная и юркая, проскользнул в дверь, снял обувь и медленно поплелся получать заслуженное наказание. — Где ты был? — четко, с расстановкой спрашивал он. Смотрел на меня, не отводя взгляда, тяжело пыхтел, как товарный поезд, и все сверлил и сверлил меня глазами. — Прости-прости-прости-прости, я был… Эм… Я был у Антона. Взгляд отца немного смягчился, и морщины на лице разгладились. — А должен был быть дома, ты наказан! Или ты забыл? — он подошел ближе. — Я ведь не запрещаю тебе гулять с Антоном, но сколько можно тебе повторять, что я должен быть в курсе того, где ты и с кем! Мы всю ночь не спали, я между прочим должен быть сейчас на работе, а вместо этого сижу тут и гадаю, когда же ты наконец соизволишь вернуться домой. — Прости-прости-прости, у меня телефон разрядился, а у Антона нет зарядки на Нокию. Пап, — я боязливо посмотрел ему в глаза, — я знаю, что поступил глупо, и я правда сожалею об этом… — Сегодня ты под домашним арестом! Чтоб сидел дома, смотри мне, — он погрозил указательным пальцем, затем взглянул на наручные часы, взял портфель, и через минуту за ним захлопнулась входная дверь. Я остался стоять посреди зала, не до конца осознавая произошедшее. Это значило, что я прощен и просто наказан на один день, или же это значило, что я сделался главным разочарованием его жизни, и он не хочет меня больше видеть? Как бы там ни было, я решил, что этот день должен провести с пользой для семьи, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Я пропылесосил всю квартиру, помыл полы и посуду, вытер пыль, вычистил каждый уголочек дома, приготовил ужин, сделал все уроки и думал уже, не стоит ли мне начать молиться, чтобы уж наверняка довершить образ покорной крестьянки. Но, к счастью, этого и не пришлось делать, так как вернулась Света. Кажется, тогда я полюбил ее еще больше, она единственная не злилась на меня и не осуждала (Антон не в счет). — Сегодня что, родительское собрание будет? — Света провела пальцем по ранее жирной кухонной вытяжке, но не обнаружила там ни крупицы грязи. — Свет, не смешно… — Да ладно тебе, он отходчивый, ты и сам знаешь. Позлится немного и забудет. — Ага, как же… Был послушный сын отличник, а стал раздолбай-прогульщик. — Ну не преувеличивай, все не так плохо, а ты уже на себя клеймо навесил, — она помолчала, а потом, закусив нижнюю губу, спросила, — в школе тоже не был сегодня? Я отрицательно покачал головой. — Ничего, нагонишь, — Света встала со стула, подошла ко мне и с такой материнской любовью заключила меня в объятия, что я уж было подумал, а не разрыдаться ли мне у нее на плече. Я чувствовал себя грешником на исповеди, а Света казалась мне ангелом, сошедшим с небес. Люди верят, что Бог может решить все их проблемы, но Бог мне и не нужен был в тот момент, мне как раз таки не хватало этого ангела, который приголубит, утешит и даст понять, что еще не все потеряно. Вечером, когда отец вернулся работы, я заметил, что мои попытки «улаживания» дел подействовали на него наилучшим образом — он больше не сердился, наоборот был весел и добр. Видимо, Бог все же услышал мое раскаяние. 25. 09. 2008 В школу я сегодня, конечно же, пошел — по-другому просто нельзя было. Там все по-старому, меня отчитали за пропуски, за плохие оценки и еще по ряду других идиотских причин. В общем-то, все было скучно и однообразно, потому что вот уже как девятый год ничего не меняется. 25. 09. 2008 Я потерял дневник. Нигде не могу его найти, поэтому пишу на листочке. Вклею его, когда потеряшка найдется. Так должна была продолжиться моя запись четверга: То, что было после школы, оказалось гораздо интересней. После уроков я спокойно шел себе домой с рюкзаком наперевес, разглядывал желтые листья деревьев, пинал мелкие камушки, попадавшиеся мне под ноги и строил планы о том, какую бы еще придумать отговорку для отца, почему я уже несколько недель не хожу на дополнительные занятия по математике. Зайдя в квартиру, я переоделся, пообедал и уже было собирался взять что-нибудь почитать, как вдруг телефон, лежавший на тумбочке, прямо возле моего уха, раздался громкой стандартной мелодией звонка. На экране высветилось «Оксана». Тогда я подумал, что должно быть случилось что-то серьезное, потому что обычно она отправляла мне СМС и никогда до этого не звонила. Я взял трубку. — Привет, — раздался нежный девичий голос с нотками смущения, — не хочешь выйти прогуляться? — Можно… Только не допоздна. — Отлично, жду тебя у подъезда, — сказав это, она бросила трубку. — Стой, чт… Я не успел договорить, потому что в телефоне уже слышались гудки сброса. Я поднялся с кровати, подошел к окну, и увидел Оксану, сидевшую на лавочке прямо под моим подъездом. «Интересно… очень интересно». Я наскоро накинул куртку, обулся и спустился вниз. Оксана встала и подошла ко мне. Что-то изменилось в ней с нашей последней встречи, только вот я долго потом еще не мог сообразить, что именно. И только к концу нашей прогулки, во время того самого разговора (не буду пока забегать вперед) я понял, что изменилась ее манера поведения. Оксана больше не вела себя как пацанка, она старалась держать осанку, контролировать все свои жесты и держаться достойно, но при этом легко и непринужденно. Позже я подметил еще, что волосы ее были аккуратно зачесаны в низкий хвост и подколоты милыми заколочками с мишками, а на губах блестела нежно-розовая помада, как у диснеевской принцессы. Она точно расцвела, похорошела (или мне так показалось), и ее ненавязчивый цветочный парфюм придавал ей еще больше шарма и изящества. Мы шли вдоль тенистой аллеи в парке, говорили о каких-то абсурдных и не имеющих никакого смысла вещах, обсуждали все понемногу: кино, музыку, искусство. Оказывается, Оксана очень начитанная девушка, у нее нетипичное мировоззрение и нестандартные вкусы. В ней крылось что-то возвышенное и душевное. Она много улыбалась и смеялась, и если меня не подводят мои наблюдения, даже кокетничала. Оксана в этот день предстала передо мной как девушка-мечта. К сожалению или к счастью, не моя мечта. Мое сердце уже принадлежит другому человеку — «Но я другому отдана; Я буду век ему верна»… И все же с ней было так легко, Оксана всегда находила, что ответить, не допускала неловкого молчания, а если таковое случалось, то она просто начинала заливисто хохотать, как бы подмечая всю нелепость сложившейся ситуации. Погода весь день стояла пасмурная, поэтому мы даже не заметили, как начало темнеть. Было лишь ощущение, что облака постепенно наливались свинцом, готовые поглотить своей тяжестью все вокруг. Воздух стоял свежий, ветра не было, так что природа и город застыли в одном моменте. Время, казалось, остановилось вовсе. Оксана ловко, точно горная лань, перепрыгивала через ямки на дороге, шла на носочках по бордюру с грацией кошки, а затем спрыгивала, цеплялась за мою руку и звонко смеялась. Она всем своим видом излучала какую-то бодрость и радость души. Я невольно улыбался в ответ ее сверкающим глазам. С аллеи мы свернули в беседку в конце парка, заросшую виноградной лозой. Оксана вскочила на потрескавшуюся лавочку с облупленной краской, и лицо ее приняло выражение более серьезное и строгое, но в глазах по-прежнему сверкали искорки детского озорства. — Знаешь, — она немного замялась, — я позвала тебя не просто так… Я не решался и даже не хотел перебивать ее, а впрочем она бы и не позволила. Тирада Оксаны, а если можно так сказать — признание (конечно, можно, ведь так оно и было) началось внезапно и приобрело стихийный характер. Стихийный, потому что это повлекло за собой все новые и новые откровения. — Не хочу выглядеть нелепо… — продолжала она, — но я не могу не сказать тебе этого. Тогда на заправке, когда я в первый раз увидела тебя, ты мне сразу понравился. Со мной такое редко случается, знаешь ли… Да и вообще это было всего один раз, и то давно. И ты… Ты не похож на других мальчишек, они все глупые, и в голове у них только ветер. А еще, знаешь, они бывают грубыми… Но ты не позволяешь себе такого, ты честный и открытый. Наверно, это меня и зацепило в тебе. Точнее не только это, — Оксана стушевалась и стала мять в руках краешек своего льняного платья, — еще ты, как бы это сказать… привлекательный, такой высокий и красивый, и я бы, наверно, хотела с тобой встречаться… Если, конечно, ты сам этого хочешь… Знаю-знаю, что я очень спешу, и знакомы мы всего-ничего, но ты мне правда очень нравишься… Вот… — Оксан, ты очень хорошая и красивая, правда. Но… — Но у него уже есть кое-кто, — выпалил Антон, сжимая мое плечо и уводя меня в сторону. Для меня это было слишком неожиданно. Не успел я еще отойти от предыдущего потрясения признания в любви, как вдруг навалилось новое (не признание, а потрясение) — Антон. Как он вообще там оказался? И как много он успел услышать? Не буду таить, но его заявление вызвало во мне чувство благодарности за избавление от ответа, но еще больше оно вызвало чувство какой-то необъяснимой теплоты и любви. Не к Оксане, разумеется, а к Антону. Да-да именно любви! Такой нежной и чувственной, как первые весенние цветы. Он отвел меня подальше от беседки, так чтобы Оксана не могла нас слышать. — Арс, откуда ты ее знаешь? — вкрадчиво, полушепотом спрашивал Антон. Я видел пылающую ревность в его глазах, отчего мне сделалось еще приятней. — Помнишь, я тебе говорил, что мы познакомились на заправке. — Так это с ней ты гулял тогда? — Ну да… А что, что-то не так? — Все не так, Арс. Сейчас я тебе расскажу, что не так. Он повернулся к беседке и направился к Оксане, начиная кричать ей еще издалека. — Какого хрена ты тут делаешь? Не смей, слышишь, не смей больше подходить к Арсению! — Антон, я просто… Ты не понимаешь! — лицо Оксаны сменяло немыслимое множество эмоций, она, точно актриса в театре, перебирала их как маски: спина ее выгнутая от испуга сгорбилась, брови насупились от недопонимания и неприкрытого удивления. — За что ты так со мной? — она готова была разрыдаться — ее голос уже срывался на жалкие всхлипывания. — За что? — завопил Антон, — ах, за что же… Дай-ка подумать, — он сделал вид, что задумался, поднес кисть руки к подбородку и нахмурился, а потом закричал еще громче, чем до этого, — Ты сама прекрасно знаешь! Проваливай! Признаться, раньше я никогда не видел Антона таким разъяренным, в его глазах плясали черти, готовые выпрыгнуть и закинуть к себе в котел каждого, кто попадется у них на пути. Меня напугала такая смена его настроения, и я невольно сделал шаг назад, хотя он и так уже отошел от меня на приличное расстояние. Оксана побледнела, слезы беспрестанно текли по ее щекам. Я ничего не понимал, мне стало ее так жалко, что я хотел броситься за ней, но Антон, заметя мой порыв, подбежал и выставил руку мне в грудь, говоря таким жестом: «Не надо, не делай этого, будет только хуже». Оксана схватила свою маленькую сумочку и со всех ног бросилась бежать, задыхаясь от горячих слез. Антон взял меня за руку и завел обратно в беседку. Теперь я боялся сказать ему лишнее слово, боялся, что он снова взбесится и начнет кричать теперь уже на меня. Но он глядел на меня ласково и немного виновато, испытывая вину за развернувшуюся сцену. — Арс, если бы я раньше узнал, что это именно эта Оксана… — он огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, приобнял меня за плечо. — Черт, она… Это самый подлый и коварный человек из всех, кого я знаю. — Мне кажется, ты обошелся с ней слишком грубо, она милая и искренн… — Нет, — сказал, как отрезал Антон, — она не милая. Ты даже представить себе не можешь, на что она способна. Я знаком с ней достаточно долго, чтобы позволить себе так судить о ней. Мы дружили в прошлом, в детстве еще, нам было лет по одиннадцать-двенадцать. Я ей тогда очень нравился… В моей голове пронеслась мысль о том, кем надо вообще быть, чтобы тебе не нравился Антон? По нему же все девчонки в школе сохнут. А он тем временем продолжал: — Но я ценил ее как друга, понимаешь? Мне тогда и дела не было до девчонок, меня интересовал только футбол и баскетбол. И я как-то раз намекнул ей об этом, заметь, не прямым текстом сказал: «Ты мне не нравишься», — а только намекнул, мол, так и так, не судьба, видимо. Так она на меня взъелась, позвала своих братьев и мальчишек со двора тех, что постарше были, подговорила, и они впятером избили меня за гаражами. Мне тогда нос сломали и челюсть выбили. Их было пятеро, Арс, пятеро!!! А я один, и они издевались надо мной, пока я не потерял сознание. А Оксана стояла в сторонке и тупо смотрела на то, что со мной делали, в ее глазах не было ни капли сочувствия. Она просто мстительная стерва, не верь ей, при первой же возможности она подставит тебя, и это в лучшем случае. Мне все же было жаль Оксану. Кажется, я правда ей нравился… А, может, она просто таким образом опять пыталась добраться до Антона?.. Хотя не похоже было, чтобы она знала о нашей с ним связи. — Я не знал, — только и смог ответить я. — Я знаю, что ты не знал, — он улыбнулся, и весь его напускной гнев от воспоминаний как рукой сняло. — Кстати, а что ты тут вообще делал? —Я? — лицо Антона изменилось, исказилось и помрачнело, но в ту же секунду вернуло себе прежний доброжелательный вид. — Я тут гулял, воздухом вечерним дышал, — он наклонился и чмокнул меня за ухом, отчего у меня по коже пробежали мурашки, и я засмеялся. Антон проводил меня до дома, еще раз поцеловал, но на этот раз в губы. Было уже темно, так что никто бы даже и не заметил нас, стоявших в кустах шиповника. А затем мы разошлись, как в море корабли. И вот запланированный листок оказался четырьмя листками. И все же не помню, куда я положил дневник… 26. 09. 2008 Здравствуй, новый дневник. Не так скоро я предполагал завершить свои отношения со старым, но выбирать тут не приходится. Почему каждый раз, как только все начинает налаживаться, обязательно случится какое-нибудь дерьмо, которое по масштабам будет перекрывать все предыдущее вместе взятое? Сегодня в шесть утра я в испуге вскочил с кровати — дурной сон. Опять. Однако и наяву у меня на душе, отчего-то лежал тяжелый бетонный пласт, не дававший мне вздохнуть полной грудью. Было какое-то плохое предчувствие, сопровождаемое внутренней паникой. Больше я не мог заснуть, все равно нужно было скоро вставать и собираться в школу. Пока я лежал так с закрытыми глазами, мне то и дело мерещились разные лица, посмеивающиеся надо мной в нервическом припадке. Спустя некоторое время беспокойного лежания я скинул с себя одеяло, поднялся и вышел на кухню. Отец допивал свой крепкий кофе без молока и сахара, а Света стоя спиной к нему мыла тарелки. — Доброе утро, — сказал я, немного помявшись в дверях, а затем уверенно шагнул вперед и сел напротив папы. — Доброе. Сегодня без прогулов, я надеюсь? — И в мыслях не было, — бодро выдал я, показывая свою решительность и непреклонность в этом деле. Отец посмеялся. «Хорошо, хорошо», — заключил он и сделал последний глоток. Он отставил кружку, посмотрел на меня внимательно и улыбнулся. В этой улыбке, как мне показалось, закралась какая-то давящая недосказанность. Он задумался, а потом осторожно начал: — Послушай, я не хочу давить на тебя, и мне правда нравится Антон, но не кажется ли тебе, что он не всегда положительно на тебя влияет? Я опешил. Его слова свалились мне как снег на голову. — Что… что ты имеешь в виду? — Я понимаю, что ты еще молод и тебе хочется все попробовать, но ты сильно изменился после общения с ним. Противный холодок пробежал по всему телу от затылка до кончиков пальцев. Меня смутило его «хочется все попробовать…», нет, про наши с ним тайные отношения никто не мог знать. Наверно, он не это имел в виду. Волна раздражения вспыхнула в груди. Как Антон, это яркое пятно в моей жизни, мог плохо на меня влиять? Да наоборот же он пробуждал во мне только все самое светлое и хорошее. — Не понимаю, о чем ты говоришь… — Ты все время пропадаешь с Антоном, совсем перестал учиться, а у тебя между прочим экзамены скоро, а у Антона вообще выпускной класс. Может, для него такая жизнь и привычна, но ты ведь никогда не был таким. Не подумай, чтобы я отговаривал тебя общаться с ним, напротив, он очень смышленый малый, но пойми, важно и свою голову иметь на плечах. Я определенно не понял ничего из сказанного. А отец просто встал, погладил меня по голове, поцеловал в макушку и пошел дальше собираться на работу. Выйдя из дома, я уже начал сомневаться в подлинности своих слов по поводу прогулов. На улице бушевал ветер, срывал листы с деревьев, ломал ветки — собиралась гроза. Холодные порывы были до того сильные, что меня сносило в сторону. Конечно, отцу так легко обо всем рассуждать, у него ведь есть машина, и ему не приходится пробираться сквозь парк, объятый разъяренной непогодой. Пересилив себя, я все же дошел до школы. Людей сегодня было меньше чем обычно, видимо, из-за того, что творилось на улице. Мне показалось, что все уставились на меня с осуждением и насмешкой. Я шел по школьному коридору к кабинету физики, а по обе стороны от меня стояли ученики других классов, разбившись на кучки. Они шушукались и показывали на меня пальцем. У некоторых в руках были какие-то листочки. Ко мне подошла Ира, погладила по плечу и, неловко улыбаясь, сказала: «Ты только не переживай, все скоро забудут об этом. Как только появится что-то более интересное для сплетен, никто и не вспомнит». Потом мой одноклассник Андрей пронесся мимо меня, прокричав мне на ухо что-то вроде «педик недоделанный», все засмеялись. Я услышал, что девочки, стоящие позади меня переговаривались о нас с Антоном. Одна из них говорила: «Антон не может быть геем, мы с ним целовались в восьмом классе», — а другая ей отвечала: «Но ты же сама все видела, этот Арсений настоящий извращенец, раз ему уже девочек мало, и это-то в девятом классе! А будет потом?!?». Отовсюду слышалось «он ненормальный», «голубой», «небось уже свадьбу с Антоном спланировал». Я сделал еще пару шагов вперед, и то, что я увидел, заставило мое лицо искривиться в неестественном выражении. Руки задрожали, на глазах выступили слезы, а дыхание сперло так, что у меня закружилась голова. Весь стенд для школьных объявлений был обклеен вырванными страницами из моего дневника. Я, не двигаясь, стоял на месте и смотрел на исписанные моим почерком страницы. Глаза цеплялись то за одно, то за другое предложение, в голове все смешалось. «…положил свою руку поверх моих ладоней, огладил большим пальцем», «Антон не спеша смял мои губы», «… склоняя его ниже, ближе, теснее»… Я не успевал переводить взгляда с одного оборванного листка на другой. Мне хотелось вчитаться в строки, которые я писал какие-то жалкие два, а то четыре дня назад. Я чуть поднял голову и прочитал запись той ночевки когда впервые поцеловал Антона. Сердце мое болезненно, но приятно сжалось. А вот там чуть левее запись как Антон завязывал мне шнурки, а под ней моя фраза: «Смерть от твоих рук была бы подарком для меня»... Нет, так не должно было быть. Этого не могло произойти. Это слишком личное, интимное. Это было мое успокоение, моя психотерапия. Моя рука невольно потянулась к листку, где Антон целовал меня вчера. Казалось, тот вечер еще не растворился, не успел стать моим позорным воспоминанием о наших чувствах. Первая мысль, которая пронеслась у меня в голове — «я подставил Антона». Я стал оглядываться по сторонам в надежде встретиться с родными успокаивающими глазами, но их нигде не было. Его нигде не было. Я лишь гадал, а успел ли он уже узнать об этом или нет. Но мне сделалось слишком плохо. Не в силах больше выносить такой позор, я побежал прочь от этого места, ставшего слишком ненавистным мне в этот день. Я бежал, и тело мое содрогалось от всхлипываний. От всхлипываний… Точно также, как вчера убегала Оксана… Вот тварь! Она, именно она украла мой дневник, пока я говорил с Антоном. А ведь он предупреждал меня, а я ему не верил. Когда я был уже далеко от школы, я остановился перевести дыхание. Грудь жгло изнутри, слезы не давали мне разглядеть, где я находился. Я уперся руками в колени, нагнувшись над землей, и что было мочи закричал: «СУКА!». Мне хотелось рвать и метать, разбить кому-нибудь лицо. Больше всего хотелось вмазать Оксане, чтобы кровь хлынула из носа, чтобы синяки остались на ее накрашенном лице. Но мое воспитание не позволяет мне бить девочек, поэтому я просто шел дальше, сгорая от стыда и обиды. Я шел через какие-то заброшенные гаражи и постройки, ветер бил меня по лицу, срывая с глаз слезы. Обходя серый невзрачный многоэтажный дом, я заметил в переулке две фигуры, одна из которых показалась мне очень знакомой. Я, так чтобы не быть замеченным, подошел поближе. «Антон… Это Антон!» Я сдержался, чтобы тут же не броситься ему на шею и не начать умолять о прощении. Я подошел на достаточно близкое расстояние, чтобы суметь расслышать, о чем он говорил с невысоким на его фоне мужчиной средних лет. Этот мужчина говорил: — Будет хватит, когда я скажу! — он был недоволен. — Но я же уже все отработал, — Антон перед ним оправдывался. — А как же проценты? — Какие еще проценты? Мужчина оскалил зубы, поправил ремень на своих брюках, притянул к себе Антона за шею и что-то прошептал. Этого я не услышал, потому что говорил он тихо, а у меня в ушах, не переставая, свистел ветер. Он сунул Антону в руку какие-то бумажки и небольшой прозрачный пакет. — Ты же не сможешь слезть сам. Не валяй дурака, а просто делай, что тебе говорят, и проблем не будет. Сегодня вечером жду у себя, и не опаздывай, тебе придется хорошо поработать, — мужчина гадко улыбался, поглаживая свою лысину и постоянно причмокивая. Антон покорно взял то, что ему протянули. Этого мне хватило. Я развернулся и побежал домой.