Записи в дневнике

27. 09. 2008 Ну и дерьмовый же день вчера был… Хотя сегодня не лучше. Все кажется каким-то нереальным, плохим сном, дурацким видением. Со своей влюбленностью я совсем ослеп. И как вообще можно быть уверенным в действительности происходящего? Как верить людям после всего этого? Какой же я дурак. «Она такая искренняя, честная…», — ага, как бы не так. А его глаза… Идиот, как я сразу то не понял? Он мало ест, вечно что-то скрывает, и зрачки у него такие большие. Это получается, что он все время был под кайфом? И очки, твою ж мать, очки он тоже носил поэтому? А история про то, что его бьет отец, это тоже неправда? Наши отношения тоже ложь? Я не мог сомкнуть глаз всю ночь, мучился от страшных, ужасно страшных мыслей. Сначала я жутко злился, проклинал его, себя, да вообще всех на свете. Ну да, видимо, судьба-злодейка решила, что в моей жизни недостаточно драмы, плеснула немного, но не рассчитала и вылила сразу все ведро, не оставив на дне ни капельки мучений. В меня, все в меня! А потом я засомневался, мне вдруг стало жаль Антона. Гнев сменился поначалу на обиду, а уж потом на жалость. Но поутру этого сострадания и след простыл. Водоворот рассуждений никак не хотел отпускать меня, этот поток вцепился мертвой хваткой в мое сознание и мучил, мучил всю ночь напролет так, что я сам запутался в своих мыслях и уже не знал что есть хорошо, а что плохо. Антон звонил мне много раз, но я ни разу не взял трубку. Побоялся, что еще не все переварил, что не найду нужных слов. Я сам так до конца и не понял, как к этому относиться. Я просто не могу уложить в голове, Антон — мой друг, самый близкий мне человек — наркоман. Как он пришел к этому? Его светлый образ помутнился в моих глазах, покрылся ржавчиной и известкой. Но ведь его еще можно спасти, иначе зачем придумали раствор уксуса с поваренной солью — чтобы этой смесью убить ржавчину! Может, он и вовсе не хотел всего этого? Может, так вышло без его прямой воли на то? Случилось просто, потому что случилось... В моем (нашем) случае спасением будет только правда и доверие. Я готов сделать что угодно, лишь бы спасти его (лишь бы он сам позволил). Пока не знаю что именно нужно сделать, но я сделаю. Не стоит спешить судить человека, не узнав его истинных мотивов и причин. Да, так я и решил. В то время как я завтракал, Света суетилась на кухне. Мне показалось, что она нервничает. Она молчала. Странно, мы с ней не ругались, все было отлично, но она не говорила мне ни слова. Железная губка в ее руках резала слух при соприкосновении со сковородой. Этот противный звук начал действовать мне на нервы, а нервы у меня и так сделались ни к черту. Протяжный вой собаки во дворе отзывался во мне ответным воем сердца. «Почему она молчит?» Резкий хлопок, и сигнализация соседской машины разразилась на всю улицу. Меня передернуло. «Какое противное и склизкое все-таки это молчание». Оглушающий свист чайника на плите. Внутри все сжалось, заскулило. Движения ее рук стали быстрее, а пронзительный скрежет — чаще и громче. «Да скажет она наконец хоть что-ниб…», — не успел я закончить очередной вопрос в своей голове, как Света резко повернулась ко мне лицом, держа засаленную сковороду в одной руке, и невнятно произнесла: — Я все знаю. Почему ты не сказал раньше? — она запнулась на следующем предложении. — Это из-за него ты прогуливал занятия? Кровь застыла в жилах, кончики пальцев похолодели, и дрожь прошла по всему телу. Что она узнала? А главное — как? — Откуда… — Я проезжала мимо его дома на трамвае, и увидела… Ты можешь рассказать мне. Она не могла, не могла ничего видеть. — И я увидела выбитые окна и исписанные стены. Там явно уже никто не живет, съехали, видимо недавно, но… — Постой, о чем ты вообще говоришь? — выпал я, чувствуя, как тело похолодело — кровь отлила. — Как же? О твоем репетиторе… Арсений, если это было с тобой, мне так жаль. Я-я… — голос Светы задрожал, — как я могу тебе помочь? — Так ты не об… "Стоп. Она знает про репетитора". Воспоминания того вечера, точно лавиной, накрыли меня. Снова это ощущение грязи и страха разлилось по конечностям. Но уже скрывать что-либо было бесполезно, поэтому я не стал придумывать очередной бред про репетиции в школе и тому подобное. — Я боялся сказать. Не знал, как на все это отреагирует отец, — я отвел взгляд в сторону, потому что слезы стали наворачиваться на глазах, а в горле уже стоял тяжелый ком, мешающий продолжить. Я решил уйти от подробностей. — Ты сказала про дом. Как ты поняла? — У него на всю стену было написано «насильник» и «растлитель». Явно, что не простые хулиганы так постарались, статью за порчу имущества никто не отменял. — Я врал. Я уже несколько недель не появлялся там. — Арсений… — жалостливо и, будто извиняясь, прошептала Света, ее глаза тоже были на мокром месте. Она поняла. Она все поняла. Она поставила сковородку на стол, сняла перчатки и обняла меня, крепко-крепко. И тут я уже не мог больше сдержать слез, уткнувшись носом ей в живот, я сидел и плакал. Плакал, пока слезы не закончились. В этом всплеске эмоций была заключена не только попытка изнасилования, но и вчерашнее публичное унижение, и то, что я видел за гаражами, и вообще все, что хоть как-то терзало мою душу. Света плакала вместе со мной. Это что значит? Это значит, что я ей чем-то дорог, это значит, что я ей нужен. Выходит, что я не посторонний, не чужой! Значит, если меня не будет, то кому-то от этого станет плохо, значит, кому-то надо, чтобы я был. Мне стало легче от осознания, что я не один. После случившегося я решил, что в школе не появлюсь еще как минимум неделю. Проще всего было бы сослаться на болезнь. Или соврать про каникулы. Хотя какие в сентябре каникулы? Над этим еще стоит подумать, но я туда ни ногой, пока все не забудут мой позор или хотя бы не перестанут обсуждать его. И обсуждают ли меня вообще? Вероятнее всего — да. Я прошел в комнату отца, которую он сам определил как рабочий кабинет, включил наш медленный стационарный компьютер, зашел в свою почту и поначалу подумал, что экран заглючил. У меня высвечивалось больше ста непрочитанных писем. Почти все они были от незнакомых мне людей. Я стал читать каждое по очереди, большинство состояли из одного-двух слов. Все эти люди обрушили на меня башню ругательств, угроз и нецензурщины. Видимо, так и становятся объектами травли. В школе появляться теперь точно не стоит, а то вдруг «ТоликПапинАлкоголик», правда, решит прирезать меня ножом в раздевалке, а «ПринцессаСофия» сожжет мою квартиру, если увидит меня еще хоть раз. Под легкими что-то больно сдавило, я вернулся в свою комнату, закрыл дверь на замок и просто сел на кровать. Я не понимал, что мне теперь делать со всем этим. Одна слеза скатилась по щеке. Я посидел так еще пару минут, потом медленно встал — все мои движения теперь были какими-то легкими, невесомыми и плавающими, но при этом неуклюжими из-за пелены перед глазами — я прочувствовал всю полноту своей ничтожности и никчемности, я сделался маленьким и незаметным по сравнению с окружающим меня миром. Я выключил телефон, закинул его в ящик стола и ушел из дома. Пробыл на улице до позднего вечера, потому что дом показался мне слишком тесным и душным. Возможно, оттого я чувствовал себя таким мелким, что стены сдавливали меня. Но, как оказалось, на улице лучше не стало. Я видел на себе осуждающие жадные взгляды прохожих, а, может, мне просто так показалось. Я шел дворами, чтобы ненароком не наткнуться на кого-то знакомого, они теперь наверняка все меня ненавидят. Сознание мое таяло где-то в забытье, пока ноги волокли меня вперед, минуя старые постройки и гаражные кооперативы. Вернулся я, когда все уже спали. Тихонько прокрался в свое логово, закутался в одеяло и крепко заснул. 28. 09. 2008 Я тупо смотрел в потолок, пытаясь припомнить, где я и что я. Когда мысли начали потихоньку устаканиваться, восстанавливать свой обыкновенный порядок, я вдруг все вспомнил. По ноге прошел холодок, я по привычке оставил на ночь открытым окно. Я забыл, что осень уже отвоевала свои права и вступила в полноценное царствование. В комнате было холодно, даже пахло чем-то по-осеннему морозным. Я опустил на пол сначала одну ногу, потом вторую, потер глаза и обнаружил, что настенные часы показывали четыре часа. «Как рано», — подумал я. Но меня насторожило не это, а шум, слышимый откуда-то с кухни. Я поднялся и, чтобы не издать ни единого звука, двинулся на цыпочках на доносившийся шорох. Было не темно, но и не светло, в целом я уже мог различить очертания предметов и мебели. Я сделал еще шаг, ламинат протяжно скрипнул под ногой, а звук на кухне стих. Я остановился и затаился, даже закрыл рот рукой, чтобы мое частое нервное дыхание не выдало меня. Через пару секунд опять послышался шорох. Тут я уже пожалел о том, что не прихватил с собой чего-нибудь потяжелее, но было уже поздно, теперь я рисковал быть замеченным. А если это грабители? Или убийцы? Мне пришлось собрать всю свою смелость, я не мог струсить. Если же это все-таки незваные гости пожаловали, то я хотя бы смогу закричать, разбудить папу со Светой, тогда у нас, может, и будет шанс на спасение. Иногда моя паранойя сводит меня с ума. Я снова прислушался, вытянул шею немного вперед, пытаясь распознать что за звуки так беспощадно рассеяли мой мирный сон. Не желая опять заставлять стонать пол под ногами, я решил ступать еще мягче и невесомее. Шаг, еще один. Я просунул голову в дверной проем, и мне открылся узкий обзор на открытый холодильник, из-за которого выглядывала знакомая кудрявая макушка. Но лица мне не было видно, лишь край черной толстовки. Этот до боли знакомый мне человек (а не узнать я его просто не мог) стоял около холодильника, скрывающийся за его дверцей, свет от лампочки падал на русые прядки волос. Сам он склонился и что-то жевал. Я (теперь уже смело) сделал шаг вперед, распахивая шире дверь в кухню. — Антон, что… что ты тут делаешь? Тебя выгнали из дома? Ты голодный? Копошение в холодильнике прекратилось. Антон поднял голову, и меня качнуло из стороны в сторону. Рот его был в крови, руки тоже, а глаза такие пустые и безжизненные. «Что с тобой?» — уже готово было сорваться у меня с языка, но почему-то встало поперек горла рыбной костью. Он смотрел на меня, весь бледный, потом его челюсть снова заходила, и он продолжил жевать, не сводя с меня черных глаз. Он молчал так же, как Света вчера утром. Из-под холодильника полилась темная струйка. Я сделал еще шаг к нему навстречу и увидел, что он стоял в темной вязкой луже. Когда эта лужа разлилась еще больше, лампочка осветила и ее тоже. Эта густая жижа сделалась темно-бордовой в теплом свете от холодильника. Я стал медленно поднимать взгляд выше. Показались сначала ноги, затем окровавленное туловище, и наконец голова с перекушенной шеей. Он ел моего отца. Антон отпустил труп, и тот с грохотом повалился на землю. Я попятился назад, к двери. И в следующую же секунду Антон бросился на меня. Я проснулся. Кулаки сжимали белую простынь, а все тело скрутил болезненный спазм. Я посмотрел на часы — четыре. За окном светло, но пасмурно: тяжелые тучи заволокли все небо. Я понял, что проспал до следующего вечера. Первым делом я пошел в душ — смыть с себя весь этот кошмар. Состояние, в котором я пребывал после перенесенного ужаса во сне больше походило на состояние вареного овоща. Видимо, вчерашний день слишком сильно повлиял на меня в эмоциональном плане и окончательно расстроил мои нервы, так что я проспал около пятнадцати часов. После прохладного душа я включил телефон и обнаружил там двадцать восемь пропущенных от Антона и всего один от отца. с Антоном я поговорю вечером. С отцом тоже, поэтому до его возвращения мне стоит придумать максимально убедительное оправдание. 29. 09. 2008 30. 09. 2008 Вчера приходила полиция. 1. 10. 2008 2. 10. 2008 Ненавижу себя. 3. 10. 2008 Всех ненавижу. 4. 10. 2008 Где теперь тот ранний сентябрь? Почему я не могу вернуть все назад? 5. 10. 2008 6. 10. 2008 Сегодня снилось, что мама вернулась домой, жалела меня, успокаивала. Когда проснулся, потерял сознание. Упал на пол и лежал так до возвращения Светы. 7. 10. 2008 Дерьмово, когда руки не слушаются тебя, но еще дерьмовей, когда не слушаются мысли. 8. 10. 2008 Я всю неделю думал о том, что натворил. Видимо, теперь до конца своих дней придется тащить за собой тяжесть вины, как игрушечный самосвал на ниточке. Отец подарил мне такой на день рождения, когда мне исполнилось пять. Если бы теперь у меня была машина времени, хотел бы я вернуться в то время, а лучше в начало сентября, ведь именно тогда я встретил Антона. 9. 10. 2008 Хотел начать мысль и рассмеялся. Интересно все же, что я уже несколько лет веду дневник, служащий мне психотерапией, а когда эта терапия оказалась нужна как никогда, я просто не смог взять в руку ручку, не смог вывести ни единого слова. Раньше я ни дня не пропускал, регулярно делал записи, уточняя все до мельчайших подробностей, а после случившегося (я даже не могу произнести это вслух, как же я жалок) швырнул дневник под кровать. Только двух людей в своей жизни я любил по-настоящему. Любил так, как только способен любить человек. Правда, это была разная любовь. Да и что теперь говорить, если я окончательно и бесповоротно потерял обоих… 10. 10. 2008 Вчера Света забрала документы из школы и отправила меня к бабушке в деревню. Она думает, что бабушка сможет заставить меня есть. Есть… Я даже спать не могу. 11. 10. 2008 Утром, когда я сидел на берегу речки мне отчетливо вспомнилось, как Антон пришел к нам на ужин. Они с отцом так приятно беседовали, а бабушка все пыталась подложить Антону еще кусочек курицы или котлеты. Наверно, теперь это мое самое любимое и самое больное воспоминание. 12. 10. 2008 Я должен быть на его месте. Я должен лежать в сырой земле под тенью большого тополя. Это меня должны были везти на катафалке, сопровождаемом похоронной процессией, надо мной должен был читать молитву священник, и меня должен был засыпать землей гробовщик! 13. 10. 2008 Иногда я ощущаю фантомные касания его рук, слышу его последние слова, от которых меня бросает в дрожь или холодный пот. 14. 10. 2008 Бабушка слишком сильно беспокоится, грозится положить меня в больницу. Кто знает, может, хоть там мне мозги вправят? 15. 10. 2008 Не думал, что когда-нибудь буду спускать последние деньги на сигареты… А ведь я дал ему слово. 16. 10. 2008 На рассвете меня увезли в город. Ночью у меня началась сильная лихорадка. Чья-то бледная рука заботливо стирала кровь у меня под носом, а потом все вдруг поплыло и потемнело. Дальше ничего не помню. Я чувствовал, что это была рука отца. 17. 10. 2008 Света сказала, что я бредил — просил дать денег еще на один гроб, говорил, что скоро тоже умру. Я этого не помню. Она вызвала врача. Думаю, что начал только сейчас осознавать случившееся в полной мере. 18. 10. 2008 Двадцать восьмого числа я стоял и смотрел на безжизненное тело, лежавшее около двери. Я не замечал людей вокруг. Видел только его глаза, полные злости. Я смотрел в них пристально, долго, и чем дольше я смотрел, тем отчетливее понимал, что это была не злость, а любовь. 19. 10. 2008 Мне бы только знать насколько сильно он меня возненавидел. Остался бы потом на моей стороне или отвернулся? 20. 10. 2008 В больнице еще хуже, чем я думал. Но мне хотя бы пытаются помочь. Поставили капельницы, таблетки выписали. Насильно заталкивают в меня каши и супы. А еще вчера я сидел на лестничной клетке в своем подъезде и смотрел, как тлеет сигарета в мигающем свете люминесцентной лампы. 21. 10. 2008 Психотерапевт посоветовал выплеснуть все на бумагу, раз уж я не могу рассказать об этом вслух. Мне кажется, я все еще не готов. Может, когда вернусь домой… 22. 10. 2008 Весь день думал об Антоне. Что бы он сказал, увидев, куда я себя загнал? Все еще не могу нормально спать даже со снотворным. Сейчас мне его не хватает как никогда прежде. Я успел прокрутить в голове невероятное множество мыслей, предположений и догадок. И все, к чему я приходил, сводилось к одному — я очень сильно скучаю. Я много раз слышал о том, что незаменимых нет, но это все — бред. Он — незаменим, никем и никогда. А это значит, что без него я никогда не смогу быть счастливым. 23. 10. 2008 "Надо жить дальше", — беспрестанно твердит мне психотерапевт. Будто я сам не знаю… Но могу ли? Не знаю, сколько еще времени должно пройти, чтобы я смог вернуться к нормальной жизни. 24. 10. 2008 Меня каждый день навещают родственники. И зачем они сюда таскаются? Будто им есть до меня дело… Они якобы отвлекают меня от плохих мыслей. А мне и без того плохо. Идиоты. Если бы только Антон был рядом… Мне было бы непременно легче, я в этом уверен. 25. 10. 2008 Нашу лазейку спалили врачи. Мы с моим соседом по палате тайком сбегали туда покурить. Не могу бросить сигареты, они — единственное напоминание, оставшееся мне об Антоне. Этот запах едкого дыма возвращает меня в тот вечер на крышу, где он рассказывал мне страшилки, а я любовался им и слушал его с замиранием сердца. 26. 10. 2008 Меня наконец-то выписали. Теперь только седативные и Светина домашняя еда держат меня на плаву. Сижу все время либо на кухне, либо в своей комнате. В зал выходить страшно. Сережа пришел проведать меня. Не то чтобы я был ему рад, но было приятно, что он не забыл про меня. 27. 10. 2008 Сегодня весь день пытаюсь собрать мысли в кучу. Руки дрожат. Тогда дрожали от шока, потом от голода, а теперь от препаратов. Завтра будет ровно месяц со дня его смерти, я должен взять себя в руки. Рыдать я не буду, слезы закончились еще на первой неделе. Я решил, что должен поделиться со своим дневником, рассказать о том, что меня сломало и вывернуло наизнанку. Но это все завтра, потому что от таблеток меня уже клонит в сон. 28.10.2008 Света сегодня разбудила меня довольно рано. Я еле разлепил глаза. Сон давил на голову и тело. Света сказала, что нужно съездить на кладбище. Я ничего ей не ответил. Даже головой не кивнул, просто принял как факт. Ближе к полудню Света сказала мне одеваться. Мы вышли из квартиры, спустились по лестнице и вышли на улицу. Она села в машину, а я рядом с ней. Мы в тишине поехали туда, где я был всего один раз месяц назад. Я не следил за дорогой. Не знаю почему. Наверное, не хотел с каждой секундой все отчетливее ощущать, как под сердцем ноет и как в теле поднимается ураган. Я старался не вспоминать роковой день, когда копали могилу и ставили крест. Но когда Света припарковала машину и открыла мою дверь, протягивая руку, я понял, что нельзя отворачиваться и не принимать того, что случилось, потому что это глупо. Я стоял и смотрел, как Света положила цветы на землю около памятника с фотографией отца. Человек на фотографии смотрел на меня с улыбкой, с такими блестящими глазами, что мне показалось, точно он вот-вот заплачет. Света подошла и встала подле меня, взяла за руку, крепко сжала и тихонько всхлипнула. Она запустила пятерню в мои волосы, потрепала, а спустя время порыв ветра снова их запутал. — Я оставлю вас, — она положила руку мне на щеку, вмиг стало теплее, — поговори с ним или просто помолчи. Я посмотрел на его фото еще раз сквозь пелену слез. Поговорить? Спустя столько времени? Я поник, потерял взгляд в земле под ногами, в пожелтевших кончиках травы. Сердце ныло при каждом ударе о ребра. Ворох воспоминаний ожил в голове. Мысль о том, чтобы остаться наедине с отцом напугала меня. Я резко поднял голову на Свету, но на том месте никого уж и не было, ее и след простыл. Я остался с ним. Один на один. И о чем мне с ним говорить? Просить прощения за то, что я наговорил тогда, толком и не подумав? Не поздно ли? Я сжал губы в тонкую линию. Мне стало стыдно. Почему после его смерти я не могу даже одними губами беззвучно сказать "прости меня"? Это же не сложно. Но что-то мешало, что-то не давало полной уверенности в моих действиях, словах. Но больше било по мне другое — он не ответит мне, не посмотрит на меня с нежностью и с той заботой, свойственной ему одному. Только папа мог вселить в меня ту уверенность, которой сейчас так не хватает. Он больше не пожмет мне руку в знак примирения и не притянет к своей широкой и теплой груди, обнимая и успокаивая. Казалось, это было так давно, точно в прошлой жизни, и боль от этого чувствовалась еще сильнее. Стоя около могилы отца, глядя на его фотографию на холодном камне и на надпись с его именем, датой рождения и смерти, я чувствовал горечь, снедающую меня изнутри. Мне просто нужно еще немного времени, чтобы принять, отпустить. Чтобы потом я смог снова прийти на отцовскую могилу, поздороваться с ним и сидеть в тишине, наслаждаясь природой этого тихого, безмолвного места. А пока низко кружащие ласточки нагоняли только грусть и тоску.

***

Арсений закрыл ручку колпачком, вложил ее в дневник и убрал его во внутренний карман теплой осенней куртки. Он еще раз кротко взглянул на неизменную черно-белую фотографию отца. Подул ветер, и Арсений услышал, как Света окликнула его. Она стояла на влажной после беспрестанных дождей дорожке и махала ему рукой. Он встал с тяжелым вздохом и огляделся вокруг. Листва тополя шуршала над головой, совсем уже пожелтевшая. Легкие порывы ветра срывали листья, и они медленно падали на землю, застилая ее золотым покрывалом. Птицы не пели, только одинокий ворон вцепился в сук ветвистого тополя и изредка гаркал на кладбище. Арсений поднял голову и увидел, как черные крылья промелькнули в густой листве. И снова тихо. Света снова окликнула Арсения, он крикнул в ответ: "иду", — и побежал к машине. 29.10.2008 Я готов. Спустя столько времени я готов написать... нет — рассказать, что случилось. Это произошло ровно месяц и один день назад. Помню, я тогда успел написать, что включил телефон и увидел много пропущенных от Антона и один от отца. Я твердо решил, что оставлю разборки с Антоном на потом, ведь на горизонте была проблема помасштабнее — отец. Весь день мне не было покоя. Я лежал на кровати в своей комнате и думал. Думал о том, что будет вечером, когда он вернется с работы, размышлял о том, что скажу ему, и что он вообще будет спрашивать, в каком будет расположении духа. Я надеялся и верил, что выяснение отношений закончится как в прошлый раз — небольшим нравоучением и домашним арестом на пару дней. Я накручивал себя, думал, что если вдруг отец рассердится и поднимет на меня руку? Но я вовремя вспоминал, что он никогда не был сторонником насилия и рукоприкладства в воспитании. От этого дышалось легче. Мне тогда не хотелось, чтобы отец садился напротив меня на кухне и вел беседу, как с равным себе взрослым человеком. Мне хотелось другого. Хотелось пробыть в роли ребенка как можно дольше, ведь детям многое прощается. Помню, как я лежал и представлял, что расскажу ему всю правду, и он поймет меня, обнимет, и я снова расплачусь. В груди от этих фантазий делалось так тепло, что я успел уверить себя, будто так и будет. Как же я ошибался тогда. Я долго ждал и был готов к встрече с ним, так что когда отец открыл дверь, я вышел к нему в коридор уже без чувства страха. Он спокойно закрыл дверь, разулся, снял верхнюю одежду и сказал: — Подожди меня на кухне, там поговорим. Я ничего не ответил. Зашел на кухню, сел на стул и, сложив руки на столе, опустил на них налитую свинцом голову. Я слышал тяжелые отцовские шаги по коридору, скрип двери ванной, журчание воды и шуршание полотенца. Слышал отчетливо, но в то же время отдаленно, будто сидел под стеклянным куполом. Я поднял голову, когда отец с шумным вздохом сел напротив меня. — Может, тебе есть, что сказать мне? — начал отец. Я молчал. Смотрел прямо, глаза в глаза. — Нет, мне нечего тебе говорить, — вся былая уверенность пропала под его тяжелым взглядом. — Хорошо... почему ты не рассказал про Павла Алексеевича? Мне стало не по себе. Я тогда вспомнил то противное ощущение, которое испытывал в доме репетитора. Это было несколько недель назад, а мы обсуждаем это только сейчас. Глупо. Ужасно глупо было вспоминать про это именно тогда. Это как ткнуть ногтем в затянувшуюся ранку. — Я побоялся, что ты не поверишь... ты же так хорошо отзывался о нем, и я стал понимать алгебру после занятий с ним, это даже было видно по оценкам... — Арсений, твое здоровье, не важно какое... физическое или психическое — на первом месте. Ты должен был в первую очередь рассказать мне обо всем. А репетитора мы нашли бы другого. — Прости, — пробормотал я. То, что он говорил мне, было куда приятнее банальной фразы "я люблю тебя", гораздо чувственнее. Я посмотрел на него со скромной улыбкой. Его лицо застыло в беспокойстве, невероятной жалости ко мне и обиде на самого себя, за то что он не знал, не догадывался. Тогда-то я и подумал, что наш разговор будет легким, и мы разойдемся на дружеской ноте. Но он продолжал: — Теперь, что касается твоей успеваемости. Ты видел свои оценки? Там же двойка за двойкой. Я обомлел. Только что речь шла о попытке изнасилования, а его теперь волнуют мои оценки. — Ты смотрел мой дневник? — Да, мне пришлось. Звонила твоя классная руководительница и жаловалась, что Попов с самого начала года ведет себя просто отвратительно. Она спросила, в курсе ли я твоих оценок и, полистав твой дневник, я был неприятно удивлен. Я слушал ее жалобы на то, что ты не только домашнее задание не делаешь, но и классную работу не пишешь! Это что такое, Арсений?.. Я стоял, выслушивал и краснел за тебя! Ты зачем вообще в школу ходишь? Я опустил взгляд в пол, во мне начинали закипать недовольство и обида, но мне нечего было ему ответить. — Это из-за Антона? — после затянувшегося молчания продолжил отец. Я молчал. — Значит, слушай меня, Арсений. Как я понимаю, все это из-за Антона, поэтому я запрещаю вам общаться, пока твои оценки не улучшатся вместе с успеваемостью. — А может, я хочу с ним общаться! — не выдержал я. С чего он вообще взял, что может решать, с кем мне общаться, а с кем не общаться? — А я тебя сейчас не спрашиваю, что ты хочешь, а чего не хочешь. — Но пап!.. — я оживший, разозлившийся вскочил со стула. — Сядь... я сказал, сядь! — рявкнул отец. Я нехотя плюхнулся на стул, откинулся на спинку и сложил руки на груди. — Арсений, я понимаю, что тебе это не нравится, но пойми меня, я делаю это не из-за того, что мне не нравится сам Антон, а потому что ты в последнее время стал совсем безответственным. Это ради твоего же блага. Ты в выпускном классе, у тебя в конце года экзамены. Потом ты вспомнишь мои слова и скажешь "спасибо". Я смотрел на отца и ничего не понимал. Его слова не укладывались в моей голове. Ради моего блага, гладкого поступления? Ложь, наглая ложь. А обо мне он подумал? О моей дружбе с Антоном? Я сжал челюсть так, что мое лицо покраснело. Кулаки дрожали от того, настолько сильно я их сжимал. "Спасибо" я ему скажу потом... Да. Скажу спасибо за то, что не буду видеться и проводить свободное время с человеком, которого люблю больше своей жизни. С человеком, рядом с которым все проблемы, боли и печали забываются и терзают мою душу. Антон — это все, что у меня осталось. Хоть это и громко сказано, после того, что я увидел. Но я все еще люблю его. Я не мог позволить забрать отцу мое время с Антоном. — А мне все-таки есть, что сказать, — я вперил злой взгляд в лицо отца. Мне не хотелось упустить ни одной эмоции, ни одного дрожащего мускула. — Да, я прогуливал уроки из-за Антона. Да, моя успеваемость ухудшилась из-за него. Потому что я люблю его! Я провожу с ним все свое время, мы болтаем по телефону часами! И знаешь еще что? Он меня тоже любит! И ты не можешь запретить мне быть вместе с ним! Я затих. Мое признание обрушилось, как гром среди ясного неба, ослепительное, ужасающее и ошеломляющее. Я жадно и шумно дышал через нос и смотрел на отца. Я помню его лицо точнее любой фотографии, живее любого видео. Брови его, казалось, почти ушли за линию роста волос, глаза смотрели на меня одновременно со злостью, с жалостью, обидой и... разочарованием. Я тогда сдулся, словно шарик, с неприятным звуком полетел по кухне и залетел куда-то под холодильник или антресоль. Я растерял весь запал, а гнев мой разбился о вазу или кружку. Если бы я и правда держал в руках кружку с водой, она раскололась бы со звоном, перерастающим в писк. Мне стало противно. Противно сидеть напротив отца, который и слова не мог сказать, даже когда мы молчали минуты две, а может и все десять. Какой черт меня за язык тянул сказать все это? Я тогда встал из-за стола. Стул со скрипом отодвинулся, и я уверено и тяжело шагая вышел в коридор. Накинул на себя что попало, обул кроссовки и открыл первую дверь. Я остановился, заглянул на кухню: отец под тяжелый вздох спрятал лицо в руках. Сжав губы, я открыл вторую дверь и захлопнул ее уже за спиной. Мне стало наплевать на отца. Именно наплевать, я не стесняюсь. Ему нужно время, чтобы обдумать тот факт, что его сын любит парня, согласен, но он мог же сказать хоть что-то! Я признался, и это признание стоило мне неимоверных усилий, пусть оно и было сказано в порыве эмоций. На сердце давил камень, стоило лишь вспомнить, как отец смотрел на меня в то время, как я вываливал на него все это, не подумав толком головой. Безрассудно и по-детски. Глупо. Как жаль, что я понял это только сейчас. Я бежал сломя голову. Бежал со слезами на глазах. Холодный осенний воздух терзал мои легкие, а по мышцам растекался жгущий яд нервной усталости. Я пробегал между высоких деревьев, родных хрущевок, фонарных и электрических столбов и чувствовал себя бездомной собакой, которая бежит, куда глаза глядят. Только не возвращаться бы в душную, старую и желтую кухню к отцу, где все ,казалось, пропахло гарью, едкой и мерзкой. Только бы не слушать опять, как кто-то указывает мне, как жить, что делать и с кем общаться. Я добежал до дома Антона, притормозил, вскочил на крыльцо подъезда и забежал в распахнутую дверь. Я быстро перешагивал, чуть ли не перелетал через бетонные ступени. Голова кружилась от нехватки кислорода, я не успевал дышать. Легкие вот-вот разорвало бы от сдавленного в них воздуха. Но я добрался до нужного этажа и подошел к двери Антона, сгибаясь в три погибели. Отдышавшись, я выпрямился и нажал на звонок. Подождал. Тишина. Второй раз. Тишина. Третий. Тишина. Четвертый, пятый, седьмой, девятый и протяжный одиннадцатый. Я услышал, как внутренняя дверь открылась, как замок входной двери щелкнул, и почувствовал, как она чуть толкнула меня в плечо. Антон стоял в проеме и ничего не осознавал первые секунд десять. Только потом он понял, что на пороге стою именно я. Он взял меня за вялую руку, затянул в квартиру, захлопнул за мной дверь и обнял той самой "мертвой" хваткой. Пальцы его запутались в моих волосах. Я шмыгнул носом и всхлипнул, почти что пискнул, точно напуганная мышь. Я поверить не мог, что отец запретил мне с ним общаться. С Антоном, с моим Тошей... Я слышал над ухом тихие приговаривания и пришептывания Антона, он спрашивал, что со мной, а я не хотел отвечать. Я спрятал мокрые глаза в его плечо и вжался в него сильно-сильно, словно хотел раствориться в нем, стать одним целым, чтобы нас никто не разлучил. Не знаю, сколько мы простояли в дверном проеме квартиры в объятиях, но для меня это длилось вечность. — Я звонил тебе, — тихо сказал Антон, когда я успокоился, — хотел поговорить с тобой. — Я тоже, поэтому и пришел. — Пойдем в комнату, а то стоишь, как не родной. Антон взял меня за руку и повел к себе. Увидев его комнату, я окунулся в воспоминания о ночевке. А потом вспомнил листки на доске объявлений в школе, смешки и косые взгляды. Целый ураган бушевал внутри. Я снова не знал, с чего начать. Меня смутил чемодан, раскрытый на кровати, распахнутый шкаф и вещи, разбросанные по комнате. Но про это потом. Я начал диалог с другого: — Антон, ты... знал, что Оксана украла мой дневник и вырвала из него страницы? — Антон сел на край кровати и посмотрел мне в глаза. Взгляд его дрожал, предательски блестел. — Страницы, где я писал все, что было со мной и... тобой? — Арс, я, блять... — он отвернул голову и почесал шею, — я знал и хотел, правда хотел, прийти к тебе, поддержать, но зассал. Я поэтому звонил тебе, хотел встретиться и все обсудить, чтобы ты ничего не надумал. Арс, мне так жаль, я и подумать не мог, что Оксана сделает что-то настолько жестокое. Если бы я только узнал пораньше!.. — Не вини себя, — я махнул рукой. Я не мог смотреть на Антона, что так раскаивался передо мной. Слова встали поперек горла. — Ты же не она, и ты не мог знать, что она выкинет такое. Просто ты мне был нужен тогда, а тебя... — Прости, прости, — перебил меня Антон. Он склонил голову передо мной. Его слова сбивали с толку, с мыслей. Я забыл, что хотел сказать следующим. — Я слышал, что меня называли голубым, хотя на голубого пса я не похож — ни голубого уха, ни голубого брюха. Антон чуть улыбнулся, и тут же посмотрел на меня. Сердце защемило от его взгляда. Я пришел к Антону для серьезного разговора, но сам же невольно пытался разрядить обстановку. Душа хотела радоваться с ним и отдыхать. Я не заметил, как мысленно стал возвращаться в светлые дни, когда все было наполнено простотой, легкомысленностью и сентябрьской свежестью. — Мне жаль, правда, но старайся не обращать внимания на то, как другие будут тебя называть. Все это неважно, — Антон говорил так, будто для него это не в новинку. Он воспринимал все это гораздо мягче, нежели я. — Я знаю, знаю. В который раз я не знал, что сказать. В голове было до ужаса тихо, в то время как в груди торжествовали ужас и мрак в чистом виде. Оглушенный тишиной, я присел рядом с Антоном на кровать. Сложа руки на коленях, я не решался, что спросить следующим. — Антон, мне Света рассказала, что дома у Павла Алексеевича, ну ты помнишь, мой репетитор по математике, на всю стену было написано «насильник» и «растлитель»… это твоих рук дело? Я просто вспомнил, как ты спрашивал, где он живет, и все так складывается, понимаешь ли... — Ну-у-у, да, это я сделал. — Зачем? — я повернулся к нему лицом, нахмурив брови. — Как зачем? Он собирался сотворить с тобой просто ужасные вещи, хотел шантажировать и заставить молчать. Этот педофил заслужил, чтобы на стенах его дома красовалась обличительная правда. — Но почему ты не сказал мне? Зачем все делать втайне от меня? — Я хотел сказать, правда… — Сколько раз я еще услышу эту фразу, Антон? — оборвал его я. — Ты так же ответишь и про наркотики? Что ты хотел рассказать, но никак не находил времени? — Че-чего? Антон побледнел, глаза его широко распахнулись. Он раскрыл рот в молчании и смотрел на меня взглядом полным потрясения. Он отвернулся, потом снова взглянул на меня и неуверенно помотал головой. Значит, я все-таки был прав, тот мужчина передал ему пакет с наркотиками. Мое сердце было разбито. Я поверить в это не мог. В голове не укладывалось. Он говорил, что он ничего не скрывает от меня, так почему я узнаю только сейчас, что он натворил с домом репетитора? А может он еще и побил его?.. Про наркотики вообще молчу, скрывать такое... просто немыслимо. Мне не хотелось теперь сидеть рядом с ним. Все тело пробило желанием сбежать отсюда, но я сдержал этот порыв, ведь мы еще не договорили. Столько всего нужно сказать, узнать. — Почему ты мне ничего не рассказывал? Я же не чужой, я же все могу понять. — Арс, я просто не хотел втягивать тебя во все это дерьмо. Пойми, я погряз в этом настолько, что просто боялся за тебя. Ты ведь, — Антон коснулся моей руки, — совсем не такой как я. Добрый, светлый, заботливый и с таким большим чувством ответственности. Ты бы не вынес этого. Не вынес меня... — Нет, я безответственный. Может, добрый, заботливый, но не ответственный уж точно. Во мне говорил отец. Его слова ударили по голове так, что я поверил ему. Родитель же наверняка лучше меня знает, видит со стороны как-никак, без прикрас. — Арс, ну не говори так, прошу тебя... Теплая рука Антона смахнула челку с моего лба. Волосы были чуть влажными от волнения и налипали на лоб. Мой взгляд заметался по комнате. Я точно впервые увидел чемодан на кровати, распахнутый шкаф и вещи, брошенные в спешке. Тогда-то я вспомнил, что еще собирался спросить. — Антон, твои вещи… — А, это, — он оглянулся на чемодан, — совсем забыл сказать. Я уезжаю, потому… подожди. — Что такое? Антон смотрел, будто в пустоту. Взгляд его затуманился, потом вдруг прояснился. Произошла яркая смена эмоций на его лице: сначала непонимание, потом сомнение, и наконец осознание. — Если ты знаешь, что я замешан в этом деле, значит это ты рассказал моим родителям про наркоту? — Что? Я? Да ты… да я… да как ты вообще мог подумать такое обо мне?! Моему возмущению не было предела. Я вырвал свою руку из ладони Антона и чуть отсел от него, как от предателя. — Не ты рассказал? Боже, прости, я подумал… — Подумал? Да как тебе только в голову такое пришло?! Я твоих родителей в лицо даже не знаю, как я мог им рассказать об этом? Ты просто вдумайся! — Да, я понял-понял, сглупил, — Антон протянул ко мне руку, хотел дотронуться до плеча, но я не позволил. Махнул рукой и со шлепком ладонь Антона убралась подальше от меня. Я был на взводе. Я всполохнул, словно пропитанный в бензине хлопок. — Арс, я ужасно виноват перед тобой. Я многое тебе не рассказывал, но можно ты выслушаешь меня сейчас? У меня осталось последнее, что я еще не успел сказать тебе лично. Я смотрел на Антона как на огонь. Мне стало совестно перед ним. Я сжал губы и кивнул головой, подсев к нему чуть ближе. Как бы ни было больно и обидно, я обязан выслушать и попытаться понять, а может даже и простить. — Из-за того, что родители каким-то образом узнали про мою зависимость, они приняли решение, на которое ни я, ни ты не сможем повлиять. Они отправляют меня в наркологическую клинику. Я не знаю толком, куда и насколько, но уезжаю я завтра утром. И мне не хочется прощаться с тобой на такой ноте, понимаешь? Я вслушивался в его слова, пытаясь отыскать в них решение всех проблем, я задирал подбородок и кротко кивал, когда Антон делал паузу, чтобы собраться с мыслями. Сердце остановилось в груди. Мне стало почему-то холодно. Ужасно холодно. Кончики пальцев рук онемели и дрогнули от осознания — он уезжает, мы расстаемся и не известно, как долго продлится это расставание. Когда все успело обернуться на сто восемьдесят градусов? Что я упустил? Я же наверняка мог предотвратить это, если бы увидел чуть больше, чуть раньше. Я кивнул головой, словно соглашался со своими мыслями. — Я понял. — Иди, обниму, — Антон раскрыл руки, и я упал в его объятия. Какое совпадение. Отец запретил мне общаться с Антоном, и он уезжает не понятно насколько. Моя последняя надежда на то, что все будет хорошо, треснула, хотя скорее рухнула и обвалилась, как старая, дряхлая хижина. Я словно попал в очередной кошмар, длинный и запутанный, из которого нет выхода. Может, я сейчас ворочаюсь в постели с мокрыми от слез ресницами? Нет, Антон был рядом, он настоящий. От него исходило тепло живого тела, сердце его билось, а дыхание колыхало волосы на моей макушке. И ноги мои ныли от бега. Все наяву. Тело отзывалось с трепетом и нежностью на поглаживания по спине, плечам и голове. Я ластился к Антону, словно кот, который чувствовал разлуку с хозяином. Мне было мало. Ужасно мало этих объятий. — Поверить не могу, что это последний раз, когда я вижу тебя, — прошептал я. Мои слова не нужно было воспринимать буквально. Я имел в виду последний раз перед разлукой, а не в принципе последний раз. — Самому не вериться. Последний раз... Мы замолчали. Приятное неловкое молчание воцарилось в хаосе и беспорядке. Так тихо и спокойно, что пробирало аж до мурашек. — Тош. — М-м? — Я, кажется, люблю тебя. — А я тебя. Это не то, что я хотел сказать. Совсем не то. Я понял, что хочу рассказать ему, как рассказал отцу о нас. Не только хотел, но уже и собрался с мыслями. Однако одновременно спокойный и бушующий взгляд Антона переубедил меня. Но переубедил — громко сказано. Я просто испугался. Испугался, что это посеет еще одно зерно для ссоры. А Антон говорил, что не хочет расставаться, не поговорив и не поняв друг друга. Я прикрыл глаза, пока Антон легонько покачивал меня, не выпуская из объятий. Вдруг вибрация телефонного звонка нарушила воцарившуюся идиллию, оглушила. — Это твой, Арс, — Антон выпустил меня, и я достал телефон из кармана джинс. На экране высветилось «Света». Я насторожился. Почему она, а не отец? Неужели он теперь и вовсе не хочет со мной общаться? Я со страхом взглянул на Антона, он лишь пожал плечами. Я ответил на звонок и с тихим «алло» приложил телефон к уху. Голос Светы дал под дых, ее слова выбили из колеи. — Сейчас буду! — крикнул я в динамик и сбросил вызов. Вскочив с дивана, я немедля побежал в коридор. Антон подорвался за мной. Пока я неуклюже обувался, он смотрел на меня, не зная, что сказать. — Арс, ты куда? Отец ищет? — Нет, там… там... нет времени, — я выпрямился, в порыве обнял Антона, оставил смазанный поцелуй на щеке и вылетел из квартиры. Я не помню, как быстро я добежал до своей хрущевки. Помню, как рука заныла, когда я дернул дверь подъезда, как ноги заплелись, пока я взбегал по лестнице, как сердце пропустило глухой удар, когда я увидел отца лежавшего на полу в коридоре. Света сидела около него, всхлипывая и приговаривая, что все будет хорошо. Мне было страшно задать главный вопрос. Но он тогда был лишним. Все было на лицо. Отец жадно глотал воздух, а в глазах его был страх. Он задыхался. Я не мог сдвинуться. Что мне сделать? Скорая едет или мне вызвать еще раз? Так продолжалось некоторое время. В голове все смешалось: всхлипы Светы, тяжелое дыхание отца, топот на лестничной клетке, голоса медсестер и врачей. Я ничего не понимал. Худая женщина оттащила Свету от отца, а остальные уже столпились вокруг тела. В ушах звенело. Я дрожал. Пришел в себя, когда врач печально сказал: — Мне жаль, мы ничего уже не можем сделать, он умер до того, как мы приехали.