kiss it off me

Sometimes a person just needs that random person to motivate them and keep them going.

      Донхёк, расскажите, что вы чувствовали?       Что он чувствовал?..       Донхёк из последних сил, сдерживая внутреннюю истерику, проходит в открытую дверь ванной комнаты, свет не включает, позволяет лампе над зеркалом белизной освещать его и так побледневшее лицо. Что ты чувствуешь? Этот едкий внутренний голос бьёт по вискам, не даёт ни малейшего позволения на вдох полной грудью, на обычный шажечный отступ от разрывающих внутренних чувств.       Что он чувствует? Чего добивается? Чего хочет? К чему стремится? Почему это происходит? Чем он это заслужил?       Глухие вопросы без единого существующего во всем мире ответа.       Обычно это начинается, когда он чувствует, что с ним может случиться что-то плохое или когда возникает мысль, что снова, прямо сейчас, может случиться паническая атака.       «— Это так устрашает, съедает изнутри, и как только это начинает происходить, кажется, что я умру. Это учащённое сердцебиение, чувство того, что я задыхаюсь, руки и ноги немеют, всё тело дрожит, не могу контролировать свои мысли. Я помню, как впервые почувствовал себя таким счастливым, когда смог зайти в лифт и выйти на улицу, один, без панической атаки и головокружения. Первые несколько месяцев я не мог делать особо ничего, в тот самый период обострения, потому что через несколько минут меня начинало трясти, мои руки и ноги словно немели. Это действительно так печально, потому что то, что вызывает мои панические атаки — это то, что я действительно любил делать, но я так хочу от этого избавиться».       — Как вы сейчас с этим справляетесь, Донхёк?       — Как я с этим справляюсь?.. Я просто смирился с этим. Я никогда не принимал прописанных лекарств, потому что половина основана на лёгких наркотиках, если бы принимал всё, не сидел бы тут с вами. Я просто постоянно держу его при себе. Эффексор. Одна мысль о том, что он у меня есть, заставляет меня чувствовать себя подавлено. Принял пару раз, помогло, не спорю. Насколько бы я ни хотел быть лучше, сохранять спокойствие во время панической атаки и практиковать дыхательные упражнения, говоря себе, что всё будет хорошо, что я не умру и что чувство пройдёт через несколько минут, настолько и я хочу исчезнуть. Мне не хочется жить, я не чувствую, что кто-либо нуждается во мне. Существует Донхёк — не существует — одно и то же. Я бесполезен.       — Можете ли вы описать ощущения в более обширном смысле? Почему вы так считаете? Знали бы вы, насколько ошибаетесь на свой счёт, Донхёк.       — В обширном смысле?.. Попробуйте представить себе ощущение, когда вы стоите у края обрыва. Вы боитесь высоты и нервничаете из-за того, что подходите слишком близко. А теперь представьте, что вы случайно поскользнулись и упали навзничь. Тот стресс, который вы испытываете, находясь в воздухе, зная, что у вас осталось всего несколько мгновений — это и есть ощущение моей панической атаки. Это так же ужасно, как я описываю. Порой я надеюсь, что моё сердце вскоре откажет и я не должен буду так жить и проходить через это изо дня в день.       — При панических атаках попробуйте «подавить» их другими словами, заставьте их сосредоточиться на происходящем вокруг. Когда у вас паническая атака, бывает трудно сохранить связь с реальностью, ведь при головокружении вы даже на ногах держаться не можете, верно? Лучший способ справиться с ситуацией, который я нашла, это способ «пять, четыре, три, два, один»: пять вещей, которые вы видите, четыре вещи, которые вы слышите, три вещи, которые вы чувствуете, две вещи, которые вы обоняете, и одну вещь, которую вы пробуете на вкус, это может быть жевательная конфета, сосульки или любая жидкость. Отвлекающие факторы — ваш главный помощник в борьбе с паническими атаками. Если «пять, четыре, три, два, один» не работает, попробуйте вместе с ними квадратное дыхание. Вдох на пять, задержка на пять, выдох на пять. Именно по этой причине многие люди, которые думали о самоубийстве, остаются в живых. Когда вы просыпаетесь с желанием умереть, вы говорите себе, что можете сделать это и на следующий день, потому что до сих пор вы справлялись с каждым днём. Разве может быть плохим ещё один день жизни, не так ли? Поэтому вы берётесь за день и стараетесь занять себя. Просто делайте что-то, что не даст вам думать об этом. Когда-нибудь вы, надеюсь, поймёте, что жизнь не так уж плоха, особенно если вы активно работали над тем, чтобы она стала лучше, а если вы уже сдались, вы можете быть более открыты для всего «хорошего», что приходит на ваш путь, и ценить это.       — Меня вырвало таблетками после того, как я проглотил десять штук, — выпаливает резко, не раздумывая более, продолжая. — Мне потребовалось несколько часов, чтобы немного протрезветь, но когда я это сделал, я осознал, что сделал, и начал громко плакать, пока не заснул прям там, на холодном полу ванной. Остаток недели я не ходил на учёбу, не выходил из комнаты, видел лишь потускневшие шторки и белые стены спальни. Если честно, дошло до того, что я подумал о самоубийстве. После всего этого переворота внутри меня, когда я принял те таблетки, даже они не поменяли моё мнение о жизни. Знаете, многие прокручивают свои хорошие моменты, порой то, что случалось с ними, или же то, что должно было бы или помогло держать им себя в руках и остаться в этом мире, должно же быть что-либо! Но я не видел ничего, мои мысли были настолько смутными, сумбурными, темными, мне, наоборот, хотелось побыстрее закрыть глаза. Снова, даже то, насколько мне было плохо, пока я выблёвывал все эти таблетки из себя, как болели все мои внутренние органы, казалось, что я избавлюсь и от них вот-вот. Всё это не сдержало меня повторно зайти в ванную, повторно проглотить несколько штук взять то самое старое лезвие отца и… и… — начинает беззвучно плакать, закрывает глаза ладонями, пока смуглые пальцы вцепляются в волосы в попытке сдержать сильную тряску.       — Всё хорошо, Донхёк, вы здесь в безопасности, давайте попробуем отдышаться, не дёргайте себя за волосы, прошу вас, — женский голос дрожит, слыша всё сказанное пациентом, она так же вникает, переживает и проходит через это. Позволяет себе присесть на диванчик рядом с Донхёком, слегка поглаживая его по спине, аккуратно убирает его руки с лица, отдирает от волос, предлагает салфетку; и только после того, как он в последний раз высморкался, делая глубокий вдох, она возвращается в своё кресло. — Расскажи, что тебя остановило? О чём ты думал? — женщина почему-то резко переходит на «ты».       — Я понял: если я покончу с собой, он выиграет, — поднимает покрасневшие глаза на неё. — Он всегда хотел, чтобы меня не существовало, и, убив себя, я бы исполнил его желание. И я пока не готов осуществлять его желание и позволить ему даже с того света принизить и попробовать избавиться от меня снова, как тогда, перед его смертью. Единственное, чего я когда-либо действительно хотел — это быть понятым, принятым, то, чем я никогда не овладею. Нужен был кто-то, кто просто был бы рядом. Я не смог справиться с одиночеством. Я знаю, что для окружающих это возможный стресс, но я действительно не в здравом уме. Я не хочу быть таким, но не могу это контролировать. Говоря себе: «Пожалуйста, будь спокоен и добр к себе», я становлюсь лишь хуже. Скажите мне снова и снова, что я не умру. И пообещайте, что если я умру (если на этот раз это действительно) или если потеряю сознание, кто-то отвезёт меня в больницу. Это смогло бы держать меня на плаву, зная, что будет тот, кому будет не всё равно на то, что я утону.       И если так подумать: чего на самом деле боится Донхёк? Может, смерти? Что за страх его преследует, поглощает? Боится ли он погибнуть сам после смерти отца? Ничуть. Так что же заставляет его бороться каждый божий день? Будет глупо сказать «бороться за жизнь», а ведь на самом деле ответ перед глазами. Он постоянно рылся в своих мыслях, в себе, приходя к выводу, что смерть его совсем не волнует. Он готов был покончить со всем каждую секунду. Но, на самом деле, так ли это?       Мысли могут быть слишком навязчивы, как и одиночество. Может, это было его страхом все эти годы, хотя он был настолько одинок, что иногда всё доходило до монологов вслух, в мыслях.       Слишком душераздирающих, однако. Разве было что терять? У него нет близких, нет друзей, нет дома, общения, окружения — ничего. Мы приходим к одному выводу, не так ли? Он боится смерти. Боится слишком смазано, по-детски. Видя смерть родных, своей маленькой сестры, которая не успела прожить эту жизнь, ему так хочется сделать это ради неё, ради них.       Он так боится упустить последнюю возможность, ведь осознание того, что он выжил, его поглощает. Слишком сильно. Он каждый день будто отрывает куски себя от кровати, кровяные, болезненные. Он так пытается отрицать тот факт того, что его родители были ничтожны и сестры больше нет.       Каково каждый день проживать в страхе? В страхе присоединиться к нему. Он считал, что обязан для своей сестры. Обязан жить и идти дальше. Вставать утром, порой писать письма. Так сколько их накопилось за это время? Не сосчитать. Его письма, фотографии, рисунки — это всё, что у него есть. Это то, что помогает ему жить, идти дальше. Это и его держит.       Он так боится. «Это не должно случиться, ведь так?» — постоянно крутится у него в голове. Эти голоса, иллюзии — они постепенно убивают его. Убивают как морально, так и физически. Вбивает себе надобность своей жизни, обязанность, которую он несёт за неё и не может от себя избавиться. Но, на самом деле, обязан ли он кому-то? Возможно. Лишь судьбе, которая не позволяет ему погибнуть, учитывая все его попытки, даёт второе дыхание, новую, хоть и другую, но жизнь. Он верит в иллюзию, которую сам себе построил. Он идёт усердно, пытается держаться, вбивая мысль о том, что реальность слишком жестока, душераздирающа, поэтому он построил свою. Там, где он рисует то, что видит. В основном это люди, семья, чужие улыбки. Он вбивает себе все это. Вбивает, чтобы не ранить себя сильнее. Ведь он даже не заканчивает с тем, чтобы ранить себя физически.       Разве писать письма изо дня в день — это не жестоко по отношению к себе? Рисовать портреты, вырисовывать себе картину их смерти из раза в раз. Делать фото на старый фотоаппарат: фото неба, звёзд — воздушного пространства, в котором, он верит, царит своя жизнь, атмосфера.       Что если начнётся та самая белая полоса, к которой бежит каждый человек на Земле, а после один-единственный случай всё разрушит? Как после этого верить в то, что всё наладится, станет лучше? Ведь как только люди привыкают к хорошей жизни, лишь один-единственный случай разрушит то, что вы так долго строили. Его поглощали мысли. И вот снова…       Вы знаете, как красивы сейчас?       Вспоминает вчерашний разговор в секунду побуждения, алея, укутываясь носом в свой кардиган, чувствует, как тело слегка трясёт от нахлынувших эмоций и прохладного воздуха. Не знает, что делать дальше, стоит ли позволять себе жить в этом воображаемом мире или наконец войти в реальность. Вопрос мучительный, над которым стоит хорошенько задуматься, если честно, но он, как всегда, отложит это на потом, погружаясь в единственную положительную эмоцию за всё последнее время.       Если бы он только знал, насколько был прекрасен в совместной идиллии с отблеском речной воды, фонарного столба и минхёновым взглядом на себе. Эфирно. То, как этот самый свет падает на его бледную кожу, даже через круглые очки, Донхёк видит, как блестят его зрачки.       Он боится. Боится совершить ошибку, ведь если он найдёт комфорт в Минхёне (что не позволено никакими адекватными нормами), он не сможет отпустить, прицепится и утонет в своих выдуманных чувствах.       И даже сейчас, по прибытии, он по-идиотски ждёт его на скамейке, знает, что приблизительно в это время у него есть свободная минутка, ведь его аспирантские часы длятся всего несколько, до обеденного перерыва; а Минхён тот самый человек, пропускающий приём пищи лишь для того, чтобы побыть наедине с собой, в крайнем углу меж факультетских зданий. И если честно, Донхёк его понимает, находясь в постоянном замкнутом пространстве в социализации с людьми, человек порой забывает о том, кем является, как себя видит, ведь мысли напролом забиты тем, как тебя видят другие.       Смотрит куда-то вдаль, прокручивает недавнюю сессию у себя в голове, которая, кажется, ему снималась перед тем, как вспомнить вечер с Минхёном. Это душит его изнутри так, что сердце от боли сжимается и он снова не может дышать. Кажется, что отметка поперёк руки начинает гореть. «Пять, пять, пять», - думает и пытается воплотить разминку для дыхания, параллельно массажируя грудь костяшками пальцев. Мнёт белоснежную майку, сбрасывая тёмный кардиган с плеч, оставляя его висеть на уровне маечных рукавов. Становится легче лишь через время, когда он делает несколько кругов разминки, пьёт воду, разминает руки.       Оперев голову о спинку скамейки, со скрещенными на груди руками, надевает проводные наушники и остёется в этом положении какое-то время. Слегка поглаживает свою кисть другой рукой сквозь мягкий материал кардиган. И опять, снова вспоминает их недавний диалог с Минхёном.       Боже, как можно вообще описать его?       У него мозолистые и сильные руки, красивые. У него светло-карие глаза, у которых, если подойти достаточно близко, видны редкие длинные ресницы. Такая же редкая улыбка, которую Донхёку удаётся застать пару раз от силы и от которой по его венам порхают электрические бабочки, что бурлят и шипят внутри болезненно. Всегда бледные губы, которые постоянно слегка потрескавшиеся, изогнутые и перекошенные в ухмылку.       В какой-то момент ему кажется, что он вовлечён больше, чем должен. Он замечает все: минхёнову концентрацию, серьёзность взгляда, раздражение, его глаза, смотрящие вбок, слегка полупрозрачные, маленькие мешки под ними. Всё так, как должно быть, он не хочет, чтобы было иначе. Слишком большие чёрные толстовки и футболки с названиями городов, которые Хёк не мог прочитать. Способ описать нахлынувшую привязанность в бесконечных решающих деталях — это описать Минхёна. Всё, что есть, кричит, твоя симпатия — запретное ругательство. Сказать, что это так потусторонне, как может кто-то вроде меня любить кого-то вроде него? Даже звучит за гранью этого мира. Что-то совсем нереальное и невиданное.       И снова он принижает себя и даже не пытается это исправить. Он это заслуживает.       Погрузившись в себя, Донхёк подзабывает о своей работе наблюдателя до того момента, пока солнечный блик сменяется на тень, а перед глазами уже не факультетские здания, а минхёновы ноги. Он аккуратно поднимает взгляд вверх, пока сигарета всё так же в чужих пальцах, пока запах стоек, пока он напротив, смотрит на него, склонив голову.       И в эту самую секунду, это буквально невозможно описать, это самое чувство… насколько сильно ему хочется поцеловать его. «Мне так плохо, и только я знаю это», — думает Донхёк и быстро опускает свой взгляд, пряча покрасневшее лицо.       В какой-то момент он осознаёт, что падает дальше, чем думает. Он замечает всё: лёгкое хихиканье, глаза, смотрящие вбок, слегка полупрозрачные, маленькие мешки под ними. Всё так, как должно быть, он не хочет, чтобы было иначе.       Хочется умолять Минхёна, чтобы он никогда не менялся. Эти слишком большие чёрные толстовки и футболки с названиями городов, которые младший никак не мог прочитать, как способ описать любовь в бесконечных решающих деталях — это описать Минхёна. Всё, что ты есть, кричит, твоя привязанность — как запретное ругательство. Сказать, что это так потусторонне, как может кто-то вроде тебя любить кого-то вроде него?       — Почему вы не на обеде снова? Или вы ждёте особого приглашения? — смеётся, вдыхает дым в последний раз, выкидывает окурок в ближайшую мусорку и продолжает смотреть, пока донхёковы глаза бегают вокруг всего, что его окружает, всего, кроме глаз напротив. Минхён это замечает, ухмыляется, но продолжает болтать как не в себе. — Или вы ждёте приглашения от меня?       Даже находясь в сидячем положении, Донхёк чувствует, как его ноги начинают трястись, как и всё тело: то ли от тона его речи, то ли от предложения, то ли от напора, да кто его знает. Пытаясь взять себя в руки, он накидывает кардиган обратно на плечи, смотрит на Минхёна, попутно вставая.       Старший стоит слишком близко к нему изначально, поэтому сейчас встать подальше проблематично. Миллиметры друг меж другом будят вторую волну дрожжи и трепета во младшем, алея, он смущённо улыбается, отходя. Интересно, о чём вообще думает Минхён?       — Как вы угадали, сонсеним? Я именно этого и ждал.       Если бы он шутил… Кажется, они оба не шутят по-своему.       Уже через полчаса они сидят в местной пиццерии. Смотрят друг на друга так, словно не понимают, что вообще тут делают, но сразу же усмехаются, когда, кажись, читают мысли.       Он сразу чувствует, что между ними есть особая химия, когда заказы одинаковые (кто ещё судит о человеческой химии, исходя из заказов пиццы? кажется, только Донхёк). Конечно, только в напитках расходятся, что как было решено его чуйкой — не так глобально. Они разговаривают без устали на самые разные темы, узнают друг о друге больше и больше, переходят все дозволенные черты между ними, все моральные принципы.       — Можно спросить вас? — в перерыве между едой спрашивает Донхёк, облизывая губы, что не остаётся незамеченным с другой стороны.       — Можно? — Минхён вопросительно смотрит на младшего, сдерживая улыбку, смотря на то, как он двумя пальцами снова вытирает рот, запивает своим спрайтом и надуто спрашивает:       — Почему вы это делаете?       — Делаю что?       — Ну всё это… кормите меня, для начала? — Минхён улыбается во весь рот, думает, что ответить оболтусу на этот вопрос.       — Мне так хочется, — просто и со вкусом.       — Ладно, тогда почему вы так добры со мной? Вам же не жаль меня, надеюсь, а то, думаю, будет глупо, да…       — Почему мне должно дать вас жалко? Скорее, мне просто хочется присоединиться.       — Тогда хорошо, продолжайте, — нагло говорит младший, доедая свой кусок. Улыбка весь вечер не сходит с минхёнова лица, только тогда, когда другой решает не идти на последнюю пару под предлогом, что ему слишком надоела философия и что он может прожить без неё. А у Минхёна…у него просто свободное время сегодня.       Время проходит так незаметно, что их обед походит на ужин, а свет и теплота дня сменяются на ветреный вечер, рассеянные облака сгущаются, намекая на приближение дождя. Вначале небольшие капли начинают падать на донхёковы кудри, потом приятно ощущаясь на лице. На минхёновых очках копятся капли, стекая одна за другой.       Атмосфера вокруг создаёт ощущение свежести и возбуждения, добавляя живости в шаги парней, улыбки во весь рот и нежелание бежать, лишь стоять и чувствовать холодные капли на своём теле.       — Сегодня не должно было быть дождя, — улыбаясь, говорит Минхён, пока они идут по мокрому асфальту, пока их одежда уже постепенно промокает, пока их мокрые волосы уже самостоятельно придают романтичности.       Дождь усиливается, и уже невозможно сохранить сухость. Капли стучат по затылкам, капюшонам, смачивая наши волосы и одежду уже полностью, только тогда приходится ускорить шаг. Воздух наполняется запахом свежести и дождевых капель, что придаёт особую атмосферу и создаёт ощущение перезагрузки, кажись, оба очень расслаблены в этом момент.       — Я должен сделать вам комфортнее, это довольно неловко наблюдать, как вы получаете эти капли дождя на лице, — усмехается Донхёк, доставая из сумки чёрную кепку, протягивая Минхёна, пока та мочится.       — Нет, это в порядке. Я даже могу сказать, что это довольно приятно, — нудит, но всё же принимает кепку, благодаря которой его очки в безопасности.       — Это, конечно, понятно, кому было бы не приятно постоять под дождём, не так ли? Вы знаете, что говорят о том, что дождь может стать символом романтики? Я думаю, этот момент из нашего недообеда точно вписывается в эту концепцию, — улыбается своим же словам, пока Минхён выпадает, кажись, окончательно от его проснувшейся наглости и прямолинейности.       — К сожалению, мы не можем контролировать погоду, но мы можем насладиться тем, что есть и кто есть рядом.       «Я наслаждаюсь вашим присутствием, очень сильно, вы бы знали».       Донхёку просто невыносимо отвести глаз от Минхёна со всем этим дождевым блеском на чужой коже и глазах, наполненных радостью, свободой, комфортом.       — А вы действительно знаете, как ублажать чужое эго, — смеётся снова.       В это мгновение словно вся окружающая среда оживает. Дождевые струи стекают с крыш и рисуют свои узоры на дороге. Лужи становятся настолько привлекательными, будто приглашают их окунуться в свободу и беззаботность. Ласточки со свистом проносятся над ними, наслаждаясь влажной и освежающей погодой.       Стояние под дождём придаёт особую свободу. Они могут забыть о всех повседневных проблемах и просто наслаждаться моментом. Неразбериха из мокрых волос и капель на одежде добавляет искренности и естественности движениям. Становится ясно, что дождь не мешает, а на самом деле, создаёт особую атмосферу сопереживания и большой свободы.       И все эмоции, которые возникают в этот момент, можно описать как чистую радость и искреннюю радость от проживания каждого мгновения. Внезапный дождь становится лишь весёлым и живым сюрпризом, а мы сами превращаемся в непокорных владык элементов, испытывающих настоящую свободу. Это не просто мокро от дождя — они пропитаны эмоциями, которые делают этот момент незабываемым.       — Минхён… — старший дёргается, как только слышит своё имя из чужих уст, словно это что-то страшное, им ранее не услышанное. Это впервые, когда Донхёк произносит его имя вслух после миллионных мысленных мечтательных попыток.       — Донхёк? — по-детски, глупо, так же реагирует младший.       — Куда мы идём? — старший останавливается. Вытаскивает руку из кармана мокрого худи, потерев шею. Хороший вопрос… куда им идти?       — Вы далеко живете?       — Отсюда вполне…       — Мой дом недалеко отсюда, я мог бы… предложить переждать дождь и переодеться, — Минхён спотыкается на каждом слове, словно не предлагает поход к нему, а уже стоит на одном колене, сейчас это чувствуется равноправно, выше всех норм, запретно.       — Я не думаю, что это хорошая идея… — смущённо отводит взгляд младший, надув щеки.       — Я тоже, но мы вроде?..       — Друзья?       — Именно.       — Тогда… как друзья, а не аспирант с учеником, я думаю, что можно.       Капли дождя быстро проникают сквозь одежду, и они оба замерзают до костей. Всю дорогу до минхёнова дома они идёт молча, в себе, смущённо. Каждый думает о своём, непонятном. Для обоих это странно, но хорошо во всех смыслах.       Минхён не врёт, что дом поблизости, дорога занимает буквально минут десять. Они подходят к многоэтажке, трясясь, насквозь мокрые.       Так смущённо, так неловко, но так хорошо.