Ахелоид

Слово “ахелоид” Вова в первый раз увидел в каком-то советском журнале на даче у друга Димки в 89м году. Отец Димки, бывший профессор и диссидент, имел за душой к пятидесяти годам цирроз печени, две госпитализации с "вялотекущей шизофренией" и кипу подписок на провинциальные литературные альманахи, которые к тому времени уже вовсю перепечатывали Набокова и Солженицына, а совсем ошалевшие от безнаказанности еще и Михаила Кузьмина. Над одной из таких сахалинских “Аврор”, или иркутских “Ангар”, или биробиджанских “Леван” Вова клевал носом в один дождливый августовский день, когда по грибы было влом, а рыбачить тем более. После обеда (голая вареная картошка, но с маслом и до отвала), они с другом валялись на диване и занимались каждый своим делом: друг ковырял в носу, а Вова читал антологию малых поэтов-модернистов. Стихи ему не нравились – не пробирало – но Димкин отец так торжественно вручил журнал Вове утром, что отложить его совсем казалось грубостью. Вову уже клонил ко сну стучащий по крыше дождь, когда его внимание привлек один стих. Вернее, не сам стих - две убористых страницы без строф и рифм, - а эпиграф к нему: Пловцам не пагубны в пути Ахелоиды. В пенистой пропасти пленен и слух Фетиды, Коль подвиги Гомер Ахилловы звучит, -- И к сыну милому вздох матери летит. Эпиграф тоже был так себе, но непонятное слово “ахелоиды” зацепило воображение - и вязко пошевелило что-то в памяти. - Гм, - сказал Вова. - Что? - сказал Дима, осматривая на кончике пальца очередную козявку. - Слово странное. - Он прочел вслух первую строку. - АхелоИды. Что это? - Акулы, наверное, - сказал Димка равнодушно и съел козявку. - Или пираты. Вечером за чаем, постепенно переходящим у Димкиного отца в водяру, Вова спросил его об Ахелоидах. Димкин отец (до первой госпитализации эллинист) разродился целой лекцией о сиренах и их отображении в искусстве от крито-микенского периода истории Греции вплоть до Застольных Бесед Плутарха, в середине которых их собственное застолье прервалось, поскольку лектор отрубился и сполз под стол. Второй раз Вова услышал это слово год спустя, непосредственно от отца. Страна поминала его тезку, Владимира Высоцкого, в десятилетие со дня его смерти, и по телеку крутили старые записи. Вова, к тому времени осваивавший гитару, сидел на кухне вечерком с матерью, гонял с ней чаи, слушал вполуха очередное интервью (Пятигорск, ‘79ый год), и наигрывал на одолженной у одноклассника семиструнке “Еще не вечер”. Соль-диез мажор септ все время срывался, и Вова уже начинал ругаться – не матюгами, конечно, а как требовала песня, по-пиратски. - Тысяча черр-ртей! - рычал вполголоса Вова. - На абор-рдаж! Мать смеялась и крошила на скатерть сушки. В разгар этой семейной идиллии на кухню зашел отец, и зашел прямо сказать неудачно: Вова только что выдал сочное “Мать твоя кар-ракатица!”. Недолго думая, отец отнял у отпрыска гитару и с непонятным выражением на лице вывел его за ухо из кухни. - Уроки делать, а не дурью маяться! - прошипел он, сажая Вову за письменный стол. - АхелОид недоношенный! Только спустя годы, Вова понял что отцовская гримаса, которую он принял тогда за злобу, была на самом деле страхом - даже не страхом, а каким-то экзистенциальным ужасом. В третий раз его так назвала уже мать, перед школьным выпуском, после того как он вдрызг разругался с отцом по поводу очередного позднего вечера, проведенного в репетициях КВНа. Она пришла к нему в комнату и закрыла дверь. Вова стягивал с себя остатки костюма, в котором за нехваткой времени так и приперся домой: свободную блузку с блестками, которую ему помогли склепать девочки. Мать оглядела своего отпрыска - единственную кровиночку, недоросля и недовеска - и присела на кровать. - Ты действительно хочешь заниматься всем этим? - сказала она, словно завершая долгий спор, и махнула рукой на блестявую тряпку, висевшую на спинке стула.сказал - Да, - уверенно сказал Вова. - И не вижу в этом ничего зазорного. Лучше быть хорошим артистом, чем плохим программистом. Я знаю, отец не верит, что у меня получится, но... - Он верит, - тихо перебила мать. - Что? - переспросил Вова, оторопев. Мать сидела сцепив пальцы на коленях и слегка ломая кисти рук знакомым жестом. - Ахелоидам опасно восходить на сцену. - наконец сказала она, смотря не прямо на Вову, а куда-то мимо его левого виска. По Вовиной спине прошел холодок. - Что в этом опасного? - сказал он тихо. - Ты очень одаренный мальчик, - сказала она. - Очень... обаятельный. Тобой могут воспользоваться. Вова почувствовал, что краснеет. - Я никогда не пойду на никакие грязные сделки ради успеха, - заверил он мать. - Меня не удастся ни купить, ни сшантажировать. Мать покачала головой. - Это-то я знаю, - вздохнула она. - Дело в другом. Тебе ведь легко на сцене? Вова удивленно пожал плечами. - Нормально мне на сцене. Я же не стесняюсь. - Даже наоборот? На сцене тебе ведь легче? Когда на тебя смотрят. Когда тебе... - Мать замялась. - ...внимают? Вова задумался. В самом деле: его всегда заряжало внимание публики. Чувствовать на себе сотни глаз, поглощающих каждое его движение заводило и питало его. После удачного концерта, Вова мог не есть целый день и не спать несколько суток. Из него била энергия; хотелось еще, еще, еще, обратно на сцену, под слепящие прожектора. Его собратья по КВН валились после концертов с ног, напивались в дупель, засыпали где падали, а его тянуло обратно, к людям, чтобы опять почувствовать на себе их взгляды полные всего-всего, от дружелюбия до откровенного вожделения... Вова понял, что молчит уже давно, когда мать встала с кровати и направилась к двери. - Тебя хочет видеть отец, - сказала она, не оборачиваясь. - Пожалуйста, ради меня, выслушай его. Отец сидел за обеденным столом. Перед ним стояла бутылка водки и два хрустальные рюмки из серванта. - Третьего искать не будем? - попытался отшутится ошарашенный Вова, но стопарик осушил. Отец немедленно налил ему еще и пододвинул тарелку с вялой зеленью из холодильника. Разговор был долгим. После четвертого стопарика, Вова начал изображать опьянение, подобающее его нежному возрасту и воспитанию, но отец емко посоветовал ему не выебываться, и Вова опять сел прямо и вернул взгляду цепкость. - Вот этого тоже остерегайся, - посоветовал отец, убирая водку в холодильник. - Пить не пьянея, это тоже чревато. Твоему мозгу похер, а твоей печени нет. Вообще отец в тот вечер был на редкость полон добрых советов, как будто ждал и копил все эти годы, и вот его наконец прорвало. - Есть две вещи которые тебе, как потомственному ахелоиду, заказаны, - вещал он тыча мощным пальцем в тщедушную грудь сынули. - Для твоего же самосохранения, и для безопасности окружающих. Сцена и власть. На сцене ахелоид сгорает сам; у власти он сжигает других. - Высоцкий и Киссинджер, - пробормотал Вова, туша очередную сигарету о блюдце: на время этого их перемирия, отец благосклонно разрешил ему курить на кухне. - А как же дед? Дед вроде был у власти. - Твой дед служил в угрозыске. Он не метил высоко и держал себя в ежовых рукавицах закона. Ты не такой. - Будто я, блин, бегун какой-то, - возмутился Вова. - Что я-то такого в жизни сделал противозаконного? Разве что пиво на стадион проносил. - Не в пиве дело, - отмахнулся отец. - Просто ты привык жить в свое удовольствие. Теперь ты взрослеешь, и у тебя открывается для этого все больше возможностей. - Удовольствие может быть законопослушным, - возразил Вова. - Чтобы веселиться с друзьями, не обязательно буйствовать. Чтобы хорошо зарабатывать, не обязательно красть. - Жизнь артиста, к которой ты стремишься, не располагает к умеренности. Вокруг тебя будет много соблазнов. И даже если перед ними устоишь ты, перед ними может не устоять ОН. Понимаешь? Я не знаю, в каких вы с НИМ отношениях, - продолжал отец, - но я подозреваю, что ты ему потакаешь. Догадываюсь. Спроси себя: кто в вашем тандеме главный? И кто на самом деле хочет быть знаменитым и обожаемым, он или ты? - Я не хочу быть знаменитым, - возразил Вова. - Я хочу... Он осекся. - Вот и подумай над этим, - подытожил отец. - Хорошенько подумай. Все что мне твой дед рассказал, я теперь тебе передал. От себя ничего добавить не могу – меня эта чаша миновала. В третьем поколении вон выскочило. Гены, они такие. У твоих детей, может, все будет нормально. - Какие уж тут дети, - пробормотал Вова, кладя голову на ладони и запуская пальцы в черную копну волос. И ловя прищуренный взгляд отца, добавил: - Откуда мне вообще знать, хочет ли девушка быть со мной, или я ее завлекаю помимо ее воли? Отец пожал плечами. На этом их разговор закончился. Осенью Вова поступил в институт на факультет правоведения. Сначала по привычке ходил на выступления КВН, теперь уже зрителем, поддерживать друзей. Потом прекратил и это: слишком горько было провожать в странствия корабль, на котором так мечтал плавать сам. После откровения с отцом, Вова некоторое время пребывал в унынии. Оказывается, он не был душой компании. Он не был артистом. Он не был зажигательным танцором. Всем этим был некий бес, проживавший в его теле без его ведома. «А кто же тогда я?» думал Вова, рассматривая в зеркале свою вообщем симпатичную, но совсем не офигеть-как-чарующую физиономию. «Неужели я – просто костюм, который ОН носит?..» Окончательно Вова скис после похода с друзьями в подпольный видеосалон, где крутили пиратскую копию только что вышедшего в Штатах фильма «День Независимости». Когда исследуемый пришелец проснулся на столе в прозекторской и взял в заложники главврача, Вове стало так муторно, что он выкарабкался из кресла и почти выбежал из зала. На улице он минут десять стоял, оперевшись об угол здания, судорожно вдыхал ночной воздух, и ждал, когда перестанет тошнить. Перед глазами стоял огромный уродливый пришелец, обвивший склизким щупальцем горло лоха-исследователя. «Выпустите меня...», хрипел исследователь Президенту и его охранникам, наблюдавшим за прочным стеклом, и щупальце мерзко шевелилось вокруг его горла. «Выпустите меня...» «Неужели у меня все так же?» думал Вова, чуть не плача. «Может, я вообще никогда не произносил ни слова, а все говорил за меня ОН, используя мои связки? Но тогда может, и думаю не я, а ОН?..» Эта мысль добила его окончательно, и Вова поплелся домой. Ходить в одиночку по ночному Кривому Рогу было небезопасно, но ему было уже на все плевать. К тому же, в отличии от многих своих друзей, ему всегда везло в этом смысле. Бывало так, что и к нему подгребали с сакральным «парень-дай-закурить», но почему-то, получив сигарету и спичку, благодарили и оставляли в покое. Теперь было понятно, почему. Понятно было также, почему в грандиозных, стенка на стенку, драках вокруг него всегда как будто образовывалась воздушная подушка, и взгляд дерущихся скользил поверх него. Оказывается, дело было не в Вовиной тщедушности. Просто ахелоид защищал своего носителя. Неизвестно, к чему привели бы Вову все эти невеселые размышления, если бы не случай. Праздновался чей-то день рождения, в Киеве. Когда все уже пребывали под изрядным градусом, кто-то предложил сходить в зоопарк. Поход удался на ура, разве что мамаши с дитями шарахались. Особенно всем понравился вольер с пумой. Животное, которое на картинках и в кадрах видеозаписи всегда казалось таким грозным и недоступно-прекрасным, гонялось по вольеру за белкой. Когда белка наконец утекла вверх по дереву, обиженный мегакотяра подхватил с земли ветку и с гордостью поскакал вдоль забора: вот видите, поймал же! Трепещите, твари двуногие. Когда плюшевый олух пробегал там, где висела на решетке вся их сюсюкающая и улюлюкающая компания, зверь встретился взглядом в Вовой, выпустил изо рта ветку, и разразился хриплым рыкомявом. Компания покатилась от смеха. - Во голосина, никого не напоминает, Вов?! - Вован, твой родственик походу! - Вов, тебе вопрос задали, ответь, а то невежливо! Вова присел на корточки и тоже мрявкнул. Без вызова. Так, поздороваться. - Ррряа? - удивленно ответил пум, подходя к прутьям. - Ряаа, - поддержал беседу Вова, а точнее уже ахелоид. Зверь подумал и прилег. - Раур, - сказал он и потерся о железную ограду усатой мордой. - Враааур. - Врааур, - подтвердил Вова, тоже прислоняясь лбом к ограде и слегка балдея от щекотного покалывания щек жесткими кошачьими усами. Идиллию прервал охранник, схвативший Вову за шиворот. - Дайте ему мячик, - бормотал Вова охраннику, когда тот тащил его к выходу. - Он хочет мячик, погонять… - Еще раз тебя здесь увижу, самого в вольер кину, чтобы он тебя гонял! - сказал черствый душой охранник. На следующий день, Вова купил футбольный мяч и снова направился в зоопарк, спрятав мяч под ветровку. Пумы видно не было – спал, наверное – и Вова, улучив момент, просто закинул мячик через забор. В ночном поезде домой, Вова сел немного отдельно от всех, якобы подремать. Но спать не стал; просто смотрел в окно и размышлял.