Священные Клинки

      Лин шёл за манеером, соблюдая приличные два с половиной шага расстояния, стараясь двигаться более плавно, чем обычно, и слушал, запоминая чужие слова.       …Анг Ноах был старшим из Близнецов и являлся одним из сильнейших аннергов в истории. Отличился на поле боя тем, что почти в одиночку сумел проломить оборону Легиона, перерубив тому руку и крыло, что в итоге привело к тому, что сопротивление Легион прекратил и перешёл на сторону Белых Плащей. Это также означало, что все Клинки автоматически оказались под влиянием Плащей и приняли сторону аннергов.       Анг Ноах обладал тяжёлым характером высокородного аннерга, помноженным на его собственные заслуги, что создавало жестокую ядовитую смесь, перед которой трепетали что враги, что союзники. Говорили, что он сломал шею кому-то просто за пренебрежительный взгляд в свою сторону. А уж о том, что парочку тех, кто провёл с ним ночь, выносили по кускам, не шептался лишь ленивый.       Второй брат анга Ноаха был тем, кто собрал первый прототип ангельской машины для добычи и очистки энергии.       С другой стороны, приставку «анг» к имени не давали кому попало. Были официальные списки тех, кто обладал правом так называться, и владельцев столь почётного звания было мало. Так мало, что всех знали если не в лица, то по именам.       …Братья-Близнецы обладали правом так себя называть.       Лин переставлял ноги, с каждым шагом ощущая себя всё хуже. Получалось, что выбора как такового у него и не было. Либо он ляжет под анга Ноаха и умрёт, либо умрёт под кем-то из солдат. Или же в борделе получит такой же конец, но более мучительный и растянутый по времени.       В голове возникла паническая мысль отказаться. Остановиться на изогнутом мосту, что раскинулся над декоративным прудиком с лотосами, вцепиться руками в перила и никуда не идти. Не потащат же его силком к ангу?       Равнодушный взгляд манеера как будто говорил — потащат. Схватят за волосы, протащат по всем крытым переходам, коридорам и дворикам, и швырнут ангу Ноаху в ноги, растрёпанного и вырывающегося, и всё равно всё случится. Потому что его расположение для манеера важно, гораздо важнее жизни куртизанки.       …Шлюхи. Шлюхой себя Лин и ощутил — бесправной, бессловесной, которая годится лишь для одной вещи, а когда сломается — будет заменена на новую. А красивая одежда, еда и всё остальное — лишь ширма, чтобы подсластить пилюлю. Добрая воля хозяина, которому он принадлежит.       …Просил бы брат оставить ему жизнь, если бы знал, что ожидает Лина?       Кланяясь ангу Ноаху, Лин использовал свою самую искреннюю, самую мягкую улыбку. Его наставник мог бы гордиться этой улыбкой.       Один из сильнейших аннергов окинул его равнодушным взглядом, склонил голову к плечу, хрустнув шеей, и обернулся к манееру.       — Вижу, ты утром предпочитаешь тренировки иного типа. — Он шевельнул рукой, и тяжёлый, усиленный боевой шест крутанулся между пальцами, будто бы был тонким ростком бамбука.       Лин удержал улыбку, ощущая, как лицо горит от стыда и смущения. Он же… Остались какие-то следы того, что он делал не далее как час назад? Нет, не должно. Он умывал лицо, а потом ему помогли нанести макияж.       — Не так часто, как может показаться. — Ответил манеер так, будто бы речь шла о чём-то незначительном. Вроде употребления чая или сладкого. — Работой нельзя пренебрегать.       Чужой взгляд обжёг.       — Как и красотой. При свете её видно гораздо лучше, нежели ночью.       При свете дня Лин видел разницу между манеером и ангом. Прошлой ночью анг Ноах сидел, скрестив ноги, и казался ниже. Теперь было видно что его выдающийся рост, что мышцы, не скрытые слоями одежд — анг Ноах тренировался лишь в штанах, будто бы выставляя золотистую вязь татуировки на плечах, что казалась продолжением толстой цепи на шее. Золотые волосы были переплетены в три толстые косы и украшены лишь парой шпилек.       Лин умрёт. Умрёт, умрёт, умрёт-умрёт-умрёт, если не справится. Если не задобрит этого аннерга настолько, что тот решит не ломать куртизанку в собственной кровати.       — Сама по себе красота стоит немного. Не менее важны также и навыки. К счастью, у меня была возможность разыскать хорошего наставника, который помог огранить красоту.       …Наставник и правда был хорошим. Юноша из борделя, который сумел объяснить Лину, тогда ещё почти невменяемому от горя и боли, что всегда может быть ещё хуже. И что можно упереться, отказываясь сгибаться, подчиняться — и в итоге оказаться сломанным где-то в паршивом борделе, где шлюху могут купить по цене миски каши. Лин видел — наставник попросил, чтобы такого мальчика привели к нему, дабы убедиться.       …Он был мягким, ласковым даже для опытной куртизанки, и однажды решил сам опуститься перед ним на колени. Чтобы Лин понял, что именно хотят ощутить мужчины. Он улыбался, а после легко целовал его в живот, чтобы Лин выучил, что не всегда всё происходит под давлением и с болью.       — Ты так нахваливаешь, будто мечтаешь мне его продать. — Анг Ноах равнодушно улыбнулся, будто бы насмехаясь.       — Это будет честью для меня, предложить свою куртизанку высокородному аннергу. Временно либо навсегда. — Манеер склонил голову почти в поклоне.       Лин поклонился следом, ощущая себя жертвой, которую приносят страшному чудовищу, чтобы задобрить его.       — Ну хорошо. Я попробую, и потом решу. — Тяжёлый взгляд придавил, заставил почти с ужасом ощутить тёмные пятна синяков на шее и игрушку в себе. — Но а пока я бы не отказался от завтрака. А твой подарочек может сыграть.       Нет. Нет-нет-нет. Лин не хочет. Манеер сказал, что ему нужно будет лечь под анга. Лечь — один, два, три раза, без разницы — но это означало, что его положение временно. Что Лин в конце концов вернётся к своему действующему хозяину. Манеер не сказал, что намеревался его подарить! Лин — не вещь, он, он…       …Он куртизанка. Наложница. Шлюха. Вещь, которую приятно рядить в красивые вещи, которой приятно и легко пользоваться, которой можно гордо хвастаться перед друзьями, давая им попробовать время от времени.       А вариантов выбора нет. Если он понравится гостю манеера — то сменит хозяина, чтобы либо быть разорванным на куски, либо истечь кровью. Не понравится — либо умрёт на месте, либо окажется под солдатами, и в конечном итоге — в борделе, где встретит свою смерть.       И эта бесполезность выбора, бессмысленность, собственная неспособность набраться смелости и прямо сейчас схватить со стены один из трофейных клинков и вспороть себе горло — медленно убивала. Сжимала горло стальной хваткой, перекрывая доступ к воздуху.       Лучше бы анг Ноах его вчера додавил.       …Завтрак шёл не так, как Лин ожидал. Он предполагал, что анг Ноах пожелает вкушать пищу в одиночестве, чтобы потом спокойно и не спеша перейти от завтрака к тому, чтобы разложить Лина на столе. Или на полу. Ну, или на кровати, если златокосый аннерг был в настроении дать хоть какую-то ласку.       Реальность, казалось, трещала, вторя далёким раскатам грома.       Завтрак проходил в одном из крытых павильонов, расположенных выше прочих. Анг Ноах завтракал, держа под рукой две чаши. В одной был чай, заваренный слугами, в второй…       …Лин знал этот напиток. Манеер иногда пил его по утрам, и блаженно прикрывал глаза, смакуя тёмно-коричневую жидкость, пахнущую дымом, землёй и чем-то тяжёлым, почти мерзким. Его заваривали из молотых тёмных зёрен неизвестного растения, и манеер, выпив его, становился благодушен и почти покладист.       …Лин помнил ожог пощёчины, когда случайно опрокинул чашу с этим напитком, как и свист розог, останавливающихся на спине. Как помнит и тёмное, расплывшееся по полированным доскам пятно, которое слуги оттирали слишком долго.       Пусть, пусть пьёт. Может, напиток подействует на анга Ноаха, и тот тоже ощутит прилив благодушия?       Пальцы скользили по струнам циня, выпуская лёгкую успокаивающую мелодию, которая лучше всего подходила для утра.       — Я всё ещё мучаюсь неведением — мой гость так и не сообщил о причине собственного визита.       — Ничего серьёзного, всего лишь небольшая проверка. — Почти насмехаясь, ответил анг Ноах, окидывая Лина взглядом. — Если бы я знал, что мне пожалуют столь прелестного музыканта, то наверняка пришёл бы раньше. Он играет на флейте?       К его чести, пальцы не дрогнули, и мелодия не сбилась. Брат смог бы Лином гордиться — он, конечно, не сравнится с ним в мастерстве, но добился некоторых успехов.       …Музыка. Думать о музыке. Сейчас Лин — музыкант. Он тут добровольно, и вся его работа заключается в том, чтобы играть.       — На всех типах. — Улыбка прорывалась в голосе манеера. — Если пожелаете, он может продемонстрировать свои навыки прямо сейчас.       Тяжёлый взгляд снова опалил, чтобы перейти на манеера.       — Манеер Армин, не напирайте. Я оценил Ваш благородный жест со столь милым даром, но если Вы думаете, что все мои мысли крутятся вокруг похотливого желания попробовать подарок прямо сейчас и прямо тут — то Вы ошибаетесь. Если уж на то пошло — я подумываю разложить прямо тут и сейчас именно Вас, и отнюдь не из-за похоти. Потому что я прибыл сюда для проверки, а Вы затянули традиционную для этого мира церемонию завтрака в два с половиной раза, и до сих пор не предоставили мне копии Ваших отчётов… Думаю, я сейчас допью этот без сомнений редкий и вкусный чай, заполирую кофе, а потом поднимусь и отправлюсь прямиком в Ваш кабинет. И я надеюсь, что к моменту моего появления там будут все нужные бумаги, а помещение будет проветрено и избавлено от посторонних запахов.       С каждым словом, равнодушным, каким-то слишком спокойным, лицо манеера то бледнело, то приобретало пурпурные оттенки. Поклонившись и коротко поблагодарив, он плавно выскользнул за дверь.       Лин чуть наклонил голову, пряча подрагивающие губы. Несмотря на толстую дверь, поспешные удаляющиеся шаги манеера он услышал.       Анг Ноах прикрыл глаза, медленно вдохнул и медленно же выдохнул. Пригубил напиток из второй пиалы.       — Если тебе мешает, можешь избавиться от своей игрушки. — Теперь его голос звучал чуть ниже. Чуть спокойней. — Таскать её целый день не слишком приятно, а до самого вечера на весенние игры у меня не будет времени.       И всё же мелодия вздрогнула. Лин ощутил жар стыда, заливающий что лицо, что шею. Так… заметно?       Плетение было восхитительно изящным, заковыристым и трудным, чтобы разорвать его изнутри. Резкая смена паттернов поведения неминуемо привела бы к подозрениям, и как следствие — обман раскрылся бы. Просто так взять и сменить носителя технически можно, и даже не так уж сложно, но вот провернуть это со всеми аннергами плюс-минус в одно время — ну, тут даже у Легиона мощностей не хватило бы.       …У Памяти могло, поэтому её избрали жертвой. И при этом сделали так, чтобы сами лае её убивали, чтобы не привлекать к себе внимания.       Сон постарался хорошо. Он проделал воистину колоссальную работу, употребив чуть ли не все мощности Белых Плащей, оставив их с пустыми резервами.       Но это подействовало, и даже пустые резервы окупились — от кого защищаться, если одни из самых опасных детей Первосозданного перешли под полный контроль? Да ещё так элегантно, что ни у кого не возникло никаких подозрений. Кому вообще может прийти в голову, что аннергов можно контролировать?       Очень даже можно. Папенька всегда говорил, что возможно всё, была бы мотивация и средства.       У Белых Плащей были украденные резервы и власть над Сон. Этого хватило с лихвой.       …И самое главное — найти начало нитей воздействия оказалось почти невозможно. Никаких резких изменений, всё постепенно и плавно.       Вот Ноах, ещё достаточно молодой и глупый аннерг, смотрит на отчёты о снижении рождаемости, и не понимает, почему нельзя попросить Первосозданного. Он заплатит — собой, своей силой, всем, что у него есть, и кто-то из его вида сможет удержать искру новой жизни.       Почему нельзя было просить Легиона? Или Память? Златокрылых? Высших? Хромов? Кто вообще допустил появление на том совете тощей фигуры в белом плаще и капюшоне?       …А вот он обжигается кофе и швыряет чашку. В стену. Сначала — в стену.       Через полгода чашка влетела в чью-то голову.       Понемногу, по капле, Сон выплетал свою вязь, и глаза аннергов закрывались.       Легион всё понял первым, но его успели обвести вокруг пальца и заставили склониться.       Так же, как нельзя осознать то мгновение, когда разум проваливается от бодрствования ко сну, так и нельзя понять миг, когда Сон заковал разум Ноаха, лишив доступа к телу.       То же самое произошло и со всеми остальными.       Ювелирная, точная работа, никаких сомнений. Ноах был бы не против повосхищаться, да вот только последствия разгребать ему. И нужно делать всё столь же тонко, чтобы не вызвать подозрений.       Легион — не единственная сука с тысячей глаз, кто смотрит.       Когда забрезжил рассвет, Ноах поднялся с кровати, на которой лишь делал вид, что спит, и отправился разминаться во двор, который был прекрасно виден из огромного круглого окна.       Никаких подозрений допускать нельзя, даже намёков. Одно слово, один тяжёлый взгляд твари, что прячется под белым капюшоном — и Сон неминуемо заставят усилить напор. Нет, Ноах справится, он уже разобрал плетение, но об элементе внезапности можно будет забыть. Как и о дальнейших шансах на успех.       Паттерн поведения анга Ноаха не должен быть изменён. Сон ведь не переделывал его полностью, а лишь выкрутил некоторые «настройки» на максимум. Каждый день добавлять каплю злости, незаметно, понемногу снижать выдержку. И вот некоторая жёсткость, которой обладал Ноах в самом деле, трансформируется в откровенную жестокость.       …Только бы того мальчишку, что «Ноах» едва не удавил прошлой ночью, ему больше не показывали. И ведь, собаки, все смотрели и воспринимали как должное, никто даже не дёрнулся остановить.       Хорошую работу провернул Сон.       Зря вспомнил. Ноах крутанул шест в руках, рассматривая за спиной манеера Армина юного лэлори. Белая кожа, белые же волосы водопадом по плечам, глаза голубые, как первое весеннее небо, молочные шелка — и следы от пальцев на шее ярким ожерельем.       А лэлори улыбался блестящими губами, будто бы ему доставляло удовольствие быть подаренным своему несостоявшемуся убийце. Кланялся низко, уважительно, сложив ладони перед собой по обычаю этого мира.       Сон его тоже контролирует? В любом случае, рисковать нельзя.       Но играл музыкант на цине отлично. Ноах бы откровенно наслаждался, не маячь перед лицом морда манеера Армина да не заглушай тот музыку своими разговорами.       Пошлость какая — обсуждать за завтраком игру на флейте. Ноах про обычную флейту говорил, которая из бамбука или там камня или металла, а этот…       Хорошо хоть, что паттерны поведения не были вывернуты наизнанку полностью, и «Ноаху» была более важна работа, чем секс прямо здесь и сейчас. А учитывая, какая у лэлори была прямая спина, как он осторожно и плавно шёл, да добавить лёгкий запах масла и металла — манеер Армин был уверен, что Ноах попробует подарок прямо здесь и сейчас. Бережёт свою собственность? Хотя вряд ли, вот Ноах бы своими любовниками не делился вот так наплевательски и под гостей, даже важных (да вообще любых!), не подкладывал.       Он что, надеялся, что так до проверки отчётов дело не дойдёт?       Глупо.       «Ноах» именно за этим в данный мир и явился. Потому что Сон Сном, паттерны паттернами, игры Плащей играми, а в бумажках, что ложились на его стол, были несоответствия. На первый взгляд несущественные, чисто мелочи, но вот въедливая скотина в его лице подобное пропустить не могла.       И если через полчаса Ноах оригиналы и копии этих отчётов не увидит, то разложит манеера поперёк стола и отходит либо шестом, либо поищет ремень.       …А юный лэлори легко и густо краснел. Он что, думал, что Ноах не учует металлическую игрушку? Этим его от отчётов не отвлечь, а самому лэлори и сидеть удобней будет, и вообще.       Что именно «вообще», Ноах предпочёл не додумывать.       Мир пах приближающейся грозой, что зародилась где-то за горами, и статическим электричеством, что клубилось вокруг установок стабилизации и синхронизации, что связывали его с домом аннергов.       Лэлори рядом с ним пах болью и музыкой.       Младшенький музыку обожал, и все уши прожужжал про лучшего флейтиста, который однажды даже выступал в Главном театре.       …Узнать бы, что с младшенькими, да нельзя — если Сон всё ещё их контролирует, то Ноах лишь себя подставит.       И про тёмного лае пока ничего узнавать нельзя. Ноах слышал его смерть тонким отзвуком, как и лёгкое колебание синхронизации миров, и знал точно — второе перекрыло первое, и Белые Плащи всё ещё ничего не учуяли.