Священные Клинки

      …А тварь долго ждать не стала. Показалась-таки, беззвучно выступив из теней арок, стоило Ноаху выбраться из подземелья. Замотанная в неестественно белый плащ, с закрытым капюшоном лицом — видно было лишь бледный, невнятный какой-то подбородок да жабий разрез рта с тонкими губами.       — Да будут Ваши дни светлы и безоблачны, подобно… — Ноах отлично знал и голос, и интонации этой твари. Не мужской и не женский, не высокий и низкий, не звонкий и не глухой — а будто бы всё вместе.       Один из Белых Плащей. Сторукая, стоглазая тварь, падальщик, скрывающийся за неправильными в своей белизне тряпками.       — Увянь уже. — «Ноах» к Белым Плащам пиетета не питал. — Зачем вообще явился?       …Вечно голодная, ненасытная, жаждущая лишь ещё большей силы и больших запасов энергии тварь подобострастно вытянула руки, пряча белесые пальцы без отпечатков и иных опознавательных знаков в рукава. Поклонилась угодливо.       — Анг Ноах, в наших мыслях не было даже намёка на то, чтобы позволить появиться критике в Вашу сторону, но не будет ли повешение слишком неразумным наказанием?       Ноах растянул губы в оскале, чуть качнул лежащую на руках краснокрылую, что пребывала то ли в обмороке, то ли в предстазисном состоянии. Лучше бы первое — Высших лае из стазиса насильно вытаскивать весьма заморочно.       — Я не позволю, чтобы архи получили энергию из насильника. — «Ноах» бы на перья изошёлся, но подобного срама бы не допустил. — Это может плохо сказаться в перспективе на будущие поколения.       Паттерны поведения предполагали такую трактовку. Вдобавок, «Ноах» был осведомлён куда лучше других аннергов, куда именно шла вся накопленная в ангельских машинах энергия.       …Увы, Ноаху было известно ещё больше. Расходы на содержание архов, — этих наполовину искусственных клонов от смесков, — были безбожно завышены. О том, что почти три четверти всей собранной энергии уходили Белым Плащам, знал лишь Легион.       Ну и Первосозданный. Но что с Первосозданного взять — он знал всё. Наверняка, спроси его кто, он без запинки ответит, кто таков Ноах теперь. И будет прав.       …Батюшка утверждал, что слова Первосозданного обращались истиной, и потому у него раньше был Голос, через который он мог общаться.       Но речь не о нём.       А о том, что Валль, каким бы уродом не был — аннерг. И достаточно сильный аннерг. Если отправить его в машину, три четверти полученной энергии тихо присвоят себе Белые Плащи.       …Раньше они использовали Проклятое Древо, через него, будто сквозь сито, пропуская все потоки и забирая самые лакомые куски. Но Проклятое Древо почти сгнило, почти рассыпалось — и удержать его не удалось.       А в планах Ноаха — не дать этим тварям больше ни капли.       — Да будет на то воля Ваша, анг Ноах. — Произнёс-прошелестел один из Белых Плащей, повторяя собственный поклон.       — Ты знал, что в темнице Высшая самка была? — Подозрительно уточнил Ноах, мельком взглянув на свою ношу, что даже рук не оттягивала.       — Как же я мог? Анг Ноах, Вы же знаете, что к подобным забавам мои братья равнодушны. — Лестью можно было буквально обмазываться.       — Знаю. — Буркнул Ноах, не выказывая ни удивления, ни излишней подозрительности.       Всё, как того велели паттерны поведения. Перед тварью нельзя было допустить ни единого неправильного вдоха.       …Как же, не знали. Кто-кто, а Ноах прекрасно осведомлён, что эти стоглазые твари следят за всеми без исключений. И они не сообщили не потому, что «не знали», а потому, что подобное действие не принесёт им никакой пользы.       Не сорви Высшая глушилку, Валль сначала наигрался бы, потом вытащил калёным железом всю информацию, и в итоге краснокрылая отправилась бы в машину. И никто бы даже не догадался, что она самка.       Ах, пардон-пардон, девушка.       …Когда линии на горизонте коснулся красный диск, Лин уже был готов. Тончайшее, прозрачное на грани приличия одеяние в два слоя, перехваченное на талии шёлковым поясом, открывающее ключицы и шею. Распущенные волосы, минимум пудры, и единственным украшением — серебряная шпилька с фигурной рыбкой в волосах. Длинная, почти хищная в своей тонкости.       У Лина не было даже мыслей попытаться этой шпилькой отбиться. Разве что если анг Ноах будет недоволен — он предпочтёт вогнать её Лину между рёбер.       Лучше уж так, чем руки на шее или смерть под кем-то из солдат.       …Дорогу к покоям гостя Линань прошёл, будто в тумане. Ступал по натёртым, начищенным деревянным доскам, отмечал краем глаза мостики, узорчатые перила и буйство цветов в новых медных горшках, отполированных до фальшивого блеска. И всё силился представить, вообразить, будто не он это — дорогая игрушка идёт к своему новому хозяину.       Игрушки созданы для развлечения. И может быть, вдруг, если очень повезёт — то хозяева дорогую и приглянувшуюся игрушку решат беречь, а не ломать сразу.       …Личные покои, в которых разместили анга Ноаха, утопали в тенях. Сквозь прикрытые белыми тканями окна доносился тихий стрёкот то ли цикад, то ли сверчков. Едва слышно плескалась вода в ручье во внутреннем дворике.       Сам новый хозяин сидел за широким низким столом в окружении подушек, свечей и гор из бумажных папок и свёртков. И смотреть на него почему-то было так же больно, как и на пламя.       …Лин почему-то думал, что анг Ноах будет на кровати. Всё же манеер редко засиживался за бумагами до самой ночи.       И отдающую гарью тёмную жидкость на закате не пил. И уж тем более не мешал её с резко пахнущим ликёром.       Едва новый хозяин оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на него, Лин глубоко поклонился, чувствуя, как от накатывающего ужаса взмокает шея.       — Анг Ноах, я прибыл, как Вы того и приказывали. — Совладать с собственным голосом удалось легче, чем казалось поначалу.       — Отлично. — В противовес смыслу слова, весьма прохладно отозвался златокосый аннерг. Взял со стола крошечную пиалу, поднёс к лицу, скорее просто смачивая губы, чем делая глоток. — Как раз хотел разобраться в одном дельце. Подойди к кровати.       Повинуясь указывающему жесту, Линань на немеющих ногах прошёл к широкой кровати, что пряталась под огромным балдахином в другой части комнаты. Отблески свечей сюда будто не доходили, и кровать казалась ненастоящей, будто нарисованной тушью.       Белое и чёрное.       Белый балдахин. Белые простыни. Белые подушки. Белые цветы в белой вазе на чёрном столике. Чёрное дерево.       Край балдахина был сдвинут, позволяя заглянуть внутрь.       …Сизый металл тонкой цепи, что крепилась к изножью и матовой змеёй ползла по складкам белого одеяла. Он выбивался из танца белого и чёрного так же сильно, как и растрёпанные, вспушившиеся малиново-красные перья на согнутом крыле.       Им было не место тут, в столь близком соседстве с серо-сизой цепью, с белыми бинтами, с красными, будто спелая малина, волосами, заплетёнными в растрёпанную косу.       Лин судорожно сжал в пальцах край балдахина, понимая, что бледнеет.       — Скажи-ка мне, Мотылёк, знакомо ли тебе это создание из Высших лае? — Не предвещающим ничего хорошего голосом спросил анг Ноах.       Врать аннергам было нельзя — они чуяли ложь, угадывали малейшие её вкрапления в голосе, в интонациях, в движении глаз и трепете тела.       Линань кивнул, чтобы сразу же отрицательно замотать головой. Зажмурился, уговаривая тело замереть, приготовиться, смириться с тем, что сейчас будет больно, что сейчас его накажут за невольную ложь.       — Вот как… — Задумчиво протянул господин. — Но ведь ты уже сталкивался с дитём Высших лае, верно?       — Да. Но… Я не знаю его имени. Он… Он просто… — Лин сглотнул вязкую слюну, боясь дать свободу словам.       …Высшего лае он сначала даже не опознал. В тот вечер у Лина болела голова — манеер устроил праздничный ужин из-за отбытия кого-то из аннергов, и пришлось играть почти весь день.       Просто в какой-то момент мир качнулся, и напротив оказался крылатый в одежде Охотника. Линань сначала даже подумал, что это аннерг, а потом запоздало понял — те не носили оперения столь яркого, неуместного почти что для вечера, что для званого ужина. И уж тем более они не красили волосы в сочный малиновый, который казался более настоящим, чем вазочки с ягодой, которую подавали на ужине.       …Это почему-то пробудило воспоминания, тщательно запрятанные, запертые, присыпанные приказом не думать об этом. У брата были зелёные крылья, с перьями будто листики этой малины. И Лин заторможенно, заморочно подумал ещё, что этот крылатый прекрасно смотрелся бы с его братом…       — Пожалуйста, пойдём со мной. — Высший лае был ниже манеера, ростом с самого Лина, и теперь стоял напротив, а слуги, напротив, будто испарились, хотя прежде его без охраны не отпускали за пределы покоев.       Лицо Высшего было скрыто маской — белой, блестящей, будто сделанной из фарфора. Линань ещё запоздало удивился тщательности проработки — маска изображала безмятежное лицо божества.       …Верно, нужно было просто послушаться и пойти с этим Высшим. От него не веяло угрозой, или силой, или похотью. Он был первым, первым крылатым, который не хотел сделать чего-то Лину. Он был первым не аннергом.       Это же так легко, так просто было бы — пойти. На Лине не было ни глушилок, ни ошейника с цепью.       А Высший говорил. Говорил шёпотом, негромко, не привлекая чужое ненужное (враждебное) внимание, потому что коридоры всегда были наполнены слугами, и охраной, и где-то тут были ещё Клинки, а Высшему лае, даже в белой фарфоровой маске, определённо было опасно тут находиться. Увидят, доложат, остановят…       …Убьют.       — …Пожалуйста, пойдём. Я отведу тебя в безопасное место, тебя больше никто не обидит… — А после Высший лае произнёс что-то ещё.       И Линань, очнувшись, проснувшись, отказываясь принимать услышанное, понимать его, осознавать — выдернул рукава собственных мантий из чужих рук и, будто маленький ребёнок, упав на колени, закричал-заплакал, привлекая внимание и слуг, и охраны, и Клинков, и, кажется, вообще всех во дворце.       — Неправда! Неправда! Ты врёшь!!! Он умер! Умер!       …И криком своим он навлёк на Высшего смерть, но остановиться не мог. Ни тогда, глядя на поначалу ошеломлённого, непонимающего, а после бьющегося в чужих руках лае, ни потом — рыдая в объятиях манеера, который, кажется, тогда впервые был к нему столь добр и ласков.       …Значит, его не убили сразу. Решили сделать из Высшего такую же игрушку, подобную самому Линаню? И теперь Лину нужно будет научить этого крылатого, что делать и как, чтобы радовать хозяина?       — И что же сказал этот твой неудавшийся спаситель? — Вкрадчиво задал вопрос господин.       …Белой фарфоровой маски на лице Высшего больше не было. Теперь черты лица прятались под бинтами, утопали в тени, которую отбрасывал он сам. Значит, Линань виновен в этом, и в незавидной участи Высшего, и в белых повязках, что опутывали его руки.       — Он… Он сказал. — Линань снова зажмурился, закусил губы, пусть бы манеер требовал не повторять этого жеста и несколько раз наказал пощёчиной. — Сказал, что мой брат ждёт меня. Что меня отведут к нему. Но это неправда. Неправда, потому что моего брата… Он в машину аннергов… Даже пепла не осталось. А дом сожгли. И мастерскую. И ульи… И Лолу с дядей…       Линань уговаривал себя, что справится. Сдержится. Не расклеится, не разрыдается, не позволит голосу дрогнуть, а слезам появиться.       …И заплакал, держась за проклятый, ненавистный балдахин, не в силах смотреть на Высшего лае, который хотел ему помочь, но которого сам Линань обрёк на участь более горькую, чем смерть.       Просто из-за слов, реакцию на которые он удержать не смог.       Не давая себе времени обдумать, осмыслить последствия, Лин выпустил ткань балдахина, развернулся и, пробежав-проскользив по гладким начищенным, натёртым деревянным полам босыми ногами, рухнул на колени перед господином. Распластался, вцепляясь кончиками пальцев в край чужой мантии, открывая и спину, и шею, ощущая, как собственные одежды, завязанные неплотно, разъезжаются, позволяя увидеть голые плечи и часть спины.       — Пожалуйста, пожалуйста, пощадите его… Убейте, убейте его, только не обрекайте на мою участь!       Длинные пальцы коснулись подбородка, и Линань послушно запрокинул лицо, ощущая, как по щекам, размазывая пудру, бегут горячие солёные слёзы, портя весь внешний вид.       — И почему же тебя так беспокоит участь этого создания? — Взгляд у анга Ноаха был непроницаемым, голос — равнодушным.       — Я видел! — Не плакать не получалось. Не кричать — тоже. — Мне показали, как… Учат… Силой… Лучше смерть, чем… Чем… Такое… Пощадите его, умоляю…       Златокосый, златоглазый аннерг хмыкнул насмешливо, провёл кончиками пальцев по его щекам, подхватил и подтянул, устроив у себя на коленях. Положил горячую тяжёлую ладонь на затылок, отчего Линань уткнулся лбом в чужое плечо.       И за его спиной развернулись-зашелестели перья, обнимая, укутывая в тёплый кокон.       — Ну-ну, какой мне Мотылёк попался великодушный. — Мягко шепнули на самое ухо, слегка укачивая. — Один раз увидел, и уже захотел спасти…       — Его из-за меня… Если бы я не закричал, если бы сдержался, то Высшего бы… Его бы не поймали.       Анг Ноах хмыкнул, но не насмешливо, а будто бы одобрительно. Погладил-потрепал Лину волосы на затылке, разрушая причёску.       — Эх, и что же мне делать, чтобы получить такую же преданность?       И Линань, непозволительно долго обдумывающий ответ на этот вопрос, который и вопросом настоящим не был, решился, и, чуть отстранившись, обхватил непослушными пальцами чужую левую ладонь и прижался к ней, горячей, губами.       Господин вновь хмыкнул, а после притворно тяжело вздохнул. Но рук не убрал, а тёплые крылья скользили за спиной, будто бы закрывая от чьего-то нечестного удара.       — Глупый ты, Мотылёк. Тебе не говорили, что происходит с теми, кто приходит ко мне в постель? А ты берёшь и меня провоцируешь… Ну-ну, всё, не плачь… Вот, выпей, только не захлебнись.       Линаня отпустили, и в губы ткнулась плошка. Лин послушно сделал глоток, второй… И закашлялся, едва не подавившись тёмной горькой жидкостью.       Анг Ноах улыбался. Но улыбался не так, как манеер. Тот при виде Линаня растягивал губы, но в глазах у него стояло какое-то ненасытное довольство.       Анг Ноах улыбался, и в уголках глаз у него собирались невидимые лучики-морщинки. Будто бы он разгадал какую-то загадку, и теперь радовался ответу.       Мотылёк и впрямь был слишком юным лэлори, что внезапно слишком сильно переживал за будущую участь «Высшего». А кофе ему определённо не понравился — вон как раскашлялся и покраснел весь, даже плакать перестал.       Впрочем, когда краснокрылая проснётся, Ноах уточнит и у неё. А то вдруг окажется, что она за Мотыльком пёрышки теряет и без него тоскует, а тут Ноах явился и отобрал. Нет, не факт, что Ноах устыдится и уступит, но всё узнать лишним не будет.       — Никто твою Малиновку трогать не станет больше, не плачь. Но и убивать её нельзя пока что.       Юный лэлори растерялся.       — Тогда зачем…       Ноах приложил палец к чужим пухлым губам. Ну красивый же — хоть бери и картину пиши и над столом вешай.       — А потому что Высший твой, как праздничный подарок — с сюрпризом. Девушка это, и под сердцем у неё дитё моего вида.       И по тому, как побледнел Мотылёк, как в глазах заблестели слёзы, а взор вдруг стал переполнен ужасом, Ноах сделал вывод, но на всякий случай уточнил.       — Что, твой манеер не рассказывал тебе о наших законах?       Лэлори отрицательно покачал головой. Как и ожидалось.       — Тогда слушай. Неприкосновенен тот сосуд, в котором была создана жизнь аннерга, и под трибунал пойдёт любой, кто причинит вред сосуду и поставит благополучие плода под угрозу… А вот будущего папашу вздёрнули сегодня на площади, так как спать с девой любого вида без заключения союза нельзя. — Ноах не удержался и провёл ладонью по волосам Мотылька. — Твой манеер, надеюсь, дев к себе в покои не водил? Или там тёмных лае?       …И это было даже забавно в какой-то степени — наблюдать за тем, как осознание рождается в льдистых, прозрачно-голубых глазах Мотылька, и как он отрицательно мотает головой.       — А тёмные лае… Они при чём?       Ноах хмыкнул себе под нос. Помнится, его братья (ещё тогда бывшие совсем мелкими) несколько дней ходили молчаливые и пришибленные открывшимися особенностями чужого вида.       — Раньше — ни при чём. Но однажды тёмные лае пообещали, что помогут возродиться кое-кому, и их тела были изменены. Теперь каждый тёмный, без привязки к полу, может выносить дитя. Отчего они все заделались жуткими ханжами и недотрогами. Хотя я бы тоже к себе никого не подпускал… А так как любой из тёмных может стать сосудом, играть в весенние игры с ними аннергам нельзя без разрешения на союз.       Лэлори удивился, но как-то вяло. Моргнул, на миг нахмурившись, а потом запрокинул голову, смотря на Ноаха снизу вверх с какой-то растерянностью.       — А это касается только чистокровных тёмных лае?       Ноах привычно хрустнул шеей, перебирая чужие белоснежные пряди из рассыпавшейся причёски.       — Ну, в основном — да. Смески редко перенимают этот дар. А чистокровных мало, и они все наперечёт.       …Ведь достаточно и одного тёмного. По сути своей, это — результат одного из самых странных союзов, свидетелем которого оказался Легион.       …Тёмные лае пообещали, что выносят и выпустят в мир Изначальное Древо, а анжи поклялись вернуть ему силу, чтобы оно пожрало Белых Плащей и остановило войну.       Но глупо, очень глупо надеяться лишь на это и ничего не делать.       — А тебе что, довелось встретить смеска от тёмного? — Скорее забавы ради спросил Ноах.       Лэлори закусил губу, что-то обдумывая, и медленно кивнул, смотря на него снизу вверх с какой-то ломающей обречённостью.       — Расскажи. — Попросил Ноах негромко.