Священные Клинки

      Манеер поселил Линаня в этом павильоне почти сразу, как прибыл в Звёздный Город. Большие покои, забранные ажурными деревянными решётками окна, много света и пространства.       Был даже собственный сад, небольшой, но тщательно обустроенный, и со стайкой золотистых рыб в широкой каменной чаше.       Изящная клетка для дорогой игрушки.       Кроме Лина, у манеера других игрушек не было. Иных наложников он к себе в покои не звал, а стоило юноше из борделя закончить учить всему Лина, отпустил и его.       Его господин был брезглив, и по домам удовольствий тоже не ходил.       …И потому было полной неожиданностью, когда двери покоев распахнулись, и под тяжёлым взглядом манеера слуги втащили тело крылатого.       Сам он идти не мог.       — Пока на кушетке оставьте. К вечеру чтобы вторая кровать стояла. И пусть лекарь посмотрит. — Вид у господина был недовольный. — Охрану усильте. Если этот… сбежит опять, дядя с вас всех шкуры спустит. А ты позорной прогулкой не отделаешься, понял?       Это уже говорилось не слугам. Крылатый же никак не отреагировал — Лин вообще не был уверен, слышал ли тот хоть слово.       К Лину была приставлена охрана, но скорее для статуса. Ему не запрещалось куда-либо идти, но Линань предпочитал собственные покои и общество музыкальных инструментов и нот.       Лекарь же, который осматривал его самого, пришёл быстро. Кинул взгляд на Лина и лишь крыльями белыми качнул.       — Я уж думал, что это тебя по всему городу за волосы протащили. — Лекарь любил говорить, пустой болтовнёй отвлекая пациентов. — Ещё удивился, чем ты насолил господину из Координационного Центра. А он, значит, сюда со своей игрушкой явился… Лежи-лежи, болезный, что ж ты так бездумно хозяйскую ярость вызвал, а?       Значит, этот крылатый в его покоях был не новым наложником манеера, а уже принадлежал кому-то другому.       Крылатый не ответил, лишь простонал сквозь зубы неразборчиво, когда лекарь вытащил у того из ноги что-то острое. То ли осколок, то ли кусочек черепицы, то ли вовсе камушек. Новый наложник не дёргался, белеющими пальцами впиваясь в собственные ладони, и когда слуги отмыли его и расчесали волосы — перестал иметь сходство с грязной кучей.       Волосы у него были не светлые, а каштановые, будто кора дерева. Кожа — бледной, без изъянов. А вот перья на крыльях так и остались тёмными, будто грязь в них впиталась намертво.       — Ну что, ты чей смесок? Анжи, дэо или тёмных лае? — С любопытством уточнил лекарь, осматривая крылатому вторую ногу.       — Тёмных. — Хрипло ответил-выдохнул наложник. И добавил. — Я лир.       — Ну, лир — тоже хорошо. Был бы из лае — меня бы вовсе не позвали. Из Старейшин, я верно понимаю? Недавно у своего хозяина? Значит, не совсем глупый, научишься. Лин, когда этот комок перьев высохнет и перестанет хромать, научи, что и как нужно делать. Ты, низший, хоть и симпатичный — но здорово хозяина разозлил. Повезло, что не убили сразу.       Крылатый, всё это время смотревший в потолок, перевёл пустой взгляд на лекаря.       — Лучше бы убили.       Тот лишь махнул рукой на его слова.       — Глупостей не говори. Ничего, научишься. Привыкнешь.       И лишь потом, когда лекарь закончил и ушёл, а крылатого напоили травами, тот повторил, вновь уставившись пустым взглядом в потолок.       — Лучше бы убили.       Лир был молчаливым. Он не кричал, не ругался, но слуг, пришедших помочь с мытьём на закате, к себе повторно не подпустил.       Он был старше самого Линаня. И у него были крылья — большие, но на диво изящные, с блестящими ухоженными перьями. И следы чужих пальцев. На шее, на тонких запястьях, на лодыжках, на бёдрах.       Отпечаток чьей-то подошвы на плече.       Казалось, лир полностью кем-то запятнан. Целым оставалось лишь лицо.       …Наверное, хозяин пожалел портить.       — Ты пытался сбежать? — Отважился спросить Лин.       Слуги судачили, выдумывая причину для такого наказания одну грандиознее другой. Но одно оставалось правдивым — разъярённый манеер, прибывший в гости к хозяину Лина, прогнал собственного наложника босиком по всей центральной улице. А где-то — протащил за волосы.       До этого момента лир не удостоил его ни единым взглядом. А тут даже голову повернул, вперившись яркими глазами с расширенными зрачками.       — Нет.       Линаню вспомнилась собственная оплошность, когда он перевернул тёмный и горький напиток господина. Тогда тот так разозлился, что наказал розгами. Правда, сразу же распорядился позвать лекаря.       Едва начавшись, разговор увял. Лир ни о чём не спрашивал, ничего не говорил, даже не ходил по покоям. Лишь сидел в одеялах на новой, едва-едва поставленной слугами кровати, поджав ноги и нахохлившись, похожий на большого недовольного воробья в гнезде.       Перед закатом Линань, собравшись с духом и помня слова лекаря, подобрался ближе.       …Лучше бы распорядились позвать кого-то с опытом. Как того юношу, что учил самого Лина. Тот не стеснялся говорить ни на какие темы, не краснел, и ладони у него не потели. А ещё у него было много практики, и в обучении тоже…       — И что, ты предложил лиру заняться практикой? — Златокосый аннерг посмеивался неслышно.       От подобного предложения Лин залился краской стыда. В таком ключе он даже не думал!       Нет, он попытался объяснить всё, жутко стесняясь собственного косноязычия в этой теме и отсутствия той лёгкости, которой обладал его собственный наставник.       Лир же… Он молчал, не меняясь в лице, но слушал, казалось, внимательно. А когда Лин специально оставил на одеялах флакон с маслом — помедлив, забрал его.       Обрадованный этим Линань успокоился, и почти даже не нервничал, когда его позвали играть на цине на званом ужине.       Там тоже всё было пристойно — у манеера был дорогой гость, и от Линаня требовалось быть музыкантом и украшать вечер.       Он не нервничал, когда слуги сообщили, что гость манеера сменил гнев на милость и позвал наконец в свои покои лира.       …А когда лира притащил за волосы злющий незнакомый аннерг и бросил, не церемонясь, на пол, Лин полностью растерялся и испугался подобному повороту событий.       Линань запоздало поклонился. Кроме слуг, лекаря и господина, в его покои никто прежде не заявлялся.       — Ты эту тварь научил? — Аннерг был в бирюзовых одеждах с золотой вышивкой, с золотыми же кольцами на пальцах и крупным медальоном на шее.       — Прошу меня простить, но я не понимаю…       — Всё ты понимаешь!       Знакомый флакон, звякнув, приземлился возле ног. И Лин, в первый миг опешив, в непонимании поклонился ещё раз.       Аннерг фыркнул и, намотав тёмные пряди своего наложника на кулак, заставил того встать на ноги. Силой развернул лицом к Лину.       — Он тебя научил, верно?       Крылатый вдруг дёрнулся, будто на миг обратившись непокорной птицей. Вцепился пальцами в руку в своих волосах, выкручиваясь, выдираясь…       Чтобы согнуться от удара в живот. А потом упасть.       Аннерг бил, не сдерживая собственных сил. Бил кулаками, а потом, выпрямившись, с силой наступил лиру на сгиб крыла, отчего то хрустнуло как-то тоненько, а лир, молчавший до этого, вдруг заскулил.       — Ещё раз замечу, обе руки сломаю так, что костей не соберут. — Пригрозил аннерг и, в два мгновения оказавшись рядом, ухватил Лина пальцами за подбородок. Сдавил до боли. — Я знаю, что это был ты. Если попробуешь ещё что-то такое провернуть — не посмотрю, что ты принадлежишь моему племяннику. Понял, низший?       — Но… Но…       — Это неискушённому молодняку нравится приторно-послушная шлюшка. А я свою дрессирую силой. Так забавней. — Аннерг брезгливо разжал пальцы и отвернулся от Лина, будто враз позабыв про него. Подошёл к собственному наложнику, присел, поджав собственные крылья.       Потрепал того по спутанным волосам.       — Тебе ведь нравится. Нравится, верно?       Вопрос предназначался не Лину. Но силы, вложенной в слова, было так много, что он осознал себя уже сидящим на полу с болью, растёкшейся по мышцам.       …Манеер никогда не применял эту силу на Лине. Ни разу. Даже когда злился и был недоволен.       Знаменитая способность аннергов — принуждать одним лишь голосом. Обманывать чужой мозг, как-то воздействовать на нервную систему.       Вряд ли Линань вообще выдержит больше пары раз…       А лир, тяжело дышащий, с болезненно и неправильно вывернутым крылом, царапал ногтями деревянный пол. По щекам у него расплывался, расползался лихорадочными пятнами румянец.       — Не… Не… Нраитс… — Прохрипел он, когда аннерг отвесил ему пощёчину.       — Вот и славно. Отдыхай пока. Завтра мы возвращаемся домой. — Поднявшись и ещё раз наступив на измятые перья, аннерг покинул комнату, напоследок приказав кому-то из слуг, чтобы позвали лекаря.       Линань на четвереньках подполз к лиру, почти коснулся ладонью спутанных волос, ощущая подступающие к глазам слёзы и горький комок в горле.       — Я не хотел. Я не знал…       Лир, казалось, его не видел и не слышал, пустым взглядом вперившись в потолочные балки. И на появление лекаря никак не отреагировал. Только пробормотал что-то про несколько лет.       …Только уже потом, глубокой ночью, думая, что Линань, напоенный травами, спит и не слышит, он тихо плакал, спрятав лицо в одну из подушек.       Мотылёк выдохся и замолчал. А вот Ноаху, незаметно установившему связь и оттого чувствующему все оттенки чужих эмоций, посмеиваться расхотелось.       Это же видно — на лэлори манеер Армин силу не применял. То ли в самом деле жалел, понимая, что разум бескрылого Мотылька не выдержит такого, то ли не любил использовать силу в таком ключе.       И потом — при желании можно заставить слушаться, не устраивая чужому разуму разлом.       А вот аннерг, владеющий лиром, беречь свою игрушку не собирался, получая от своей забавы искреннее удовольствие.       Судя по всему, он был в каком-то родстве с манеером Армином. Мотылёк ни имени его, ни лира не знал. Ну ничего, Ноах не закончил проверять все бумаги, наверняка отыщет в отчётах.       …А если этот «господин из Координационного Центра» является дядей Армина, то к завтрашнему вечеру он появится пред очами анга Ноаха.       Интересно, а у него хватит благоразумия притащить и своего наложника, чтобы ненавязчиво «уступить» его Ноаху?       Помнится, иногда ему предлагали подобное. Не в виде взятки, нет, конечно. Исключительно для улучшения настроения «великого анга».       …Если анжи его не спрятали, значит, крови тёмных лае в этом лире было слишком мало, и та не пробудилась.       Для любых других выводов слишком мало данных.       Мотылёк тем временем, что-то обдумав, бросил на Ноаха быстрый взгляд из-под светлых пушистых ресниц.       — Спрашивай. — Легко догадался Ноах.       Слава всем ветрам и иллюзиям, пока у «анга Ноаха» был приступ хорошего настроения, он мог быть не полностью мудаком до кончиков перьев. Проблема была в том, что этот самый приступ редко длился дольше десятка минут.       — После того, как у… у Высшей… — Мотылёк замялся, и перефразировал. — После того, как появится ребёнок, её сделают такой же, как меня?       — Какие далеко идущие вопросы. — Ноах наконец сложил крылья за спиной. — Завтра прибудет кто-то из Комитета, Малиновке подберут временного партнёра из списков получивших разрешение на пару, а дальше посмотрим. Сможет ещё раз понести — проведут очистку… А если не сможет… Ну, по обстоятельствам.       …Хотя, по сути, очистка была аналогом смерти. Малиновке попросту выжгут участки мозга, отвечающие за воспоминания, и запишут новые, небольшим таким компактным блоком, чтобы ложку от вилки отличала и могла поддерживать минимальный диалог со своим супругом.       Аннерги, получившие разрешение на создание пары и на детей, всё равно от счастья едва перья не теряли и тряслись над ними больше, чем дракон над золотыми горами.       У подобной процедуры был и свой минус — после неё крылатые жили лишь пару лет. Хотя обычно этого времени хватало на получение потомства.       Паттерны поведения подсказывали, что приступ благодушия сейчас должен подойти к своему концу. И будто бы этого было мало, Ноах ощущал на самом краю восприятия чужой липкий взгляд.       Ну да, конечно, Белые Плащи не доверяют никому, пусть бы и уверены в своём контроле.       И по сути, у Ноаха было лишь несколько секунд для принятия решения касаемо дальнейшей судьбы Мотылька.       Вариант один — следуя паттернам, Ноах переспит с ним, убив под конец. Лэлори и в полной своей мощи слабосилки, а этот не продержится дольше десяти минут.       Минус Мотылёк, ноль вопросов от тварей в белых плащах, минимум вопросов к Ноаху, угроза раскрытия минимальна.       Вариант два — Ноах меняет паттерны, Мотылёк на своих двоих сейчас же убирается к себе обратно.       Результат: очень много вопросов от Белых Плащей, очень много внимания к Ноаху, угроза раскрытия неиллюзорно большая. Но Мотылёк останется живым.       А вообще установка тонкой нити связи говорила, что Сон его не контролирует. И что внутри лэлори весь дрожит, и разве что не звенит сотней оттенков страха и обречённости.       Ноах приподнял ладонь, большим пальцем проведя тому по открытой шее, снизу вверх. Огладил подбородок. Задержал на сомкнутых губах.       Мотылёк понятливо, послушно приоткрыл рот, и если бы не связь и не ужас, что плескался на дне глаз — Ноах бы и не понял, что заниматься весенними играми тому не хочется.       Два варианта. И какой выбрать?       Убить Мотылька, но получить больше шансов в будущем отбиться от Белых Плащей.       Спасти Мотылька, но похерить весь план.       И сколько в итоге погибнет, если Ноах выберет лэлори? Какую расу выкосит под корень очередной дорвавшийся до управления идиот-аннерг? Какой мир зачистит?       А-леро? Ниэль в своё время жаждал изучить их, и даже таскался за парочкой пернатых в юности с кучей записывающих кристаллов.       …Они сейчас тоже признаны слабосилками, не чета «великим» аннергам, так ещё и получили клеймо слишком примитивных созданий с извращённой биологией, требующей коррекции.       Ну да, «примитивные» создания, но голоса аннергов на них не действуют.       — Не боишься умереть? — Мягко, тихо спросил Ноах, оттягивая момент принятия решения. Убрав руку от чужого лица, коснулся пальцами тонкой шеи со следами, которые сам же недавно оставил.       …Вот же, и даже не знаешь, что хуже вышло. А так задавил бы Мотылька «Ноах», и необходимости в теперешнем выборе бы вовсе не стояло.       Лэлори моргнул, а потом вдруг улыбнулся. Не призывно, не развратно, а скорее жалко. В уголках покрасневших глаз начали собираться слёзы.       …А ведь всё, что с ним происходит, ему не нравится, он просто не в состоянии что-либо изменить…       — А я… Меня потом солдатам отдадут, и в бордель. Манеер… Я видел, как Вы его унизили, и манеер мне не простит. А если я Вам не понравлюсь и Вы меня живым вернёте, то тоже… Я видел, мне показали, что там происходит. Я всё равно в итоге умру под кем-то.       Ноах задумчиво склонил голову к плечу. Хрустнул шейными позвонками.       Вздохнул, принимая неправильное решение.       Что ни выбери, будет неправильно.