Священные Клинки

      …Наверное, ангу Ноаху он всё же понравился.       Либо, что более вероятно, брать его на столе или полу златокрылому не захотелось.       И пока его несли на руках в соседние покои, Лин судорожно пытался унять бегущие слёзы и успокоить сердце, которое пыталось прямо сейчас проломить грудную клетку и прекратить пытку до её начала.       Ощутив под спиной гладкий шёлк простыней, Линань потянулся к завязкам собственных сбитых одежд.       Анг Ноах возвышался над ним. Молчал. Смотрел.       Будто изучал карту или выбирал мясо на рынке.       «Его любовников по частям выносили.»       Стоило Лину привстать и протянуть ладони к завязкам на чужих оливковых мантиях, златокосый аннерг ожил.       Легонько толкнул в плечо, и лэлори послушно упал на спину, на шёлк простыней и собственные одежды. Пересилив себя и собственный стыд перед незнакомым аннергом, развёл колени.       …И всё же зажмурился, когда матрац прогнулся под чужим весом, а совсем рядом прошелестели развёрнутые крылья призраком давно потерянных собственных.       Горячие, самую малость шершавые ладони огладили бёдра, скользнули по животу вверх, прошлись по рёбрам.       А потом анг Ноах склонился над ним так неощутимо, перенеся весь свой вес на растопыренные, упёршиеся в простыни крылья, задышал в левый висок жаром расплавленного золота.       — Твой манеер что, обожает всякие игрушки? — Вопрос был задан едва слышным шёпотом, и был то ли недовольным, то ли насмехающимся.       И от этой интонации, от собственного бесстыдного положения, к которому стоило бы привыкнуть ещё давно, а Лин, скотина такая, всё продолжал краснеть, захотелось забиться в дальний угол.       — Нет. Иногда. А это… Он сказал, что мне стоит подготовиться, ведь Вы… Одарены. — Сбиваясь, сумел выдавить из себя Линань.       Чужие тёплые ладони прошлись по рёбрам и животу вниз. Коснулись внутренней стороны бёдер осторожно, но Лин всё равно вздрогнул от предстоящего кошмара и боли.       «По частям выносили.»       — Расслабься. — Попросил-приказал анг Ноах, и будто бы недовольно фыркнул. — В следующий раз возьмёшь, когда я об этом скажу.       Лин честно попытался. Попробовал, всё же сжав пальцы на складках простыни, когда игрушку из его тела медленно потянули. В последний миг даже ощутил что-то тянущее, будто внутри чего-то не хватает.       …Пусть неудобная, игрушка хотя бы не делала больно, и не разрывала до крови, и не двигалась сама по себе…       «По частям.»       Но знакомого, привычного шуршания чужих завязок на штанах не последовало. Горячие широкие ладони уже знакомо погладили бёдра, и вновь скользнули вверх по животу и рёбрам. Там и замерли.       Пахло чужими чистыми перьями, свежим бельём и тем горьким напитком, которым Лина напоил аннерг.       Дневной зной, казалось, остался за пределами что покоев, что этой кровати, что чужих, закрывающих Лина с боков крыльев.       Ничего не происходило миг, второй.       …А на третий виска вновь коснулось горячее дыхание.       — Кричи.       Не выдержав, Линань распахнул глаза, пытаясь в ночных тенях рассмотреть лицо склонившегося над ним аннерга.       Ничего не получалось. Глаза лэлори к такому были не приспособлены.       — Представим, что я сейчас тебя начну убивать. Жестоко, кроваво. Ещё и трахаю. Тебе больно, плохо, ты никуда не можешь деться, а вытерпеть подобную боль молча не получится. Вот сейчас начну ломать кости на левой руке. — Будто в подтверждение его слов, Лин ощутил лёгкое прикосновение к сжатым в кулак пальцам. — Так что — кричи.       В темноте чужой едва различимый шёпот казался столь убедительным, и Линань частью собственного разума вдруг подумал, что, может, и вправду, его сейчас безо всякой жалости трахает златокосый безумный аннерг, не ощущая и не замечая бесполезных попыток отбиться, и ломает ему руки просто потому что может, просто потому что он сильнее и вправе, а эта темнота и шёпот с приказом кричать — не более чем галлюцинация.       Иллюзия агонизирующего разума. Попытка сбежать хотя бы так, хотя бы таким образом.       …Щипок на тыльной стороне ладони был внезапным и болезненным, и Лин, то ли от неожиданности, то ли от представления, что эта боль связана с ломанием костей, весь содрогнулся под руками аннерга, безуспешно попытался свести колени вместе…       И закричал. Забился рыбкой, выпрыгнувшей из воды на горячие камни, задёргался, завозился, скользя ладонями по, как назло, враз ставшим скользкими простыням.       А когда воздух в лёгких закончился и Лин захрипел, судорожно пытаясь отдышаться, анг Ноах вновь обжёг висок дыханием.       — Теперь — правая рука.       Линань едва ощутил прикосновение к собственному запястью, и закричал сильнее, чувствуя, как его затапливает ужас.       …Если златокосый аннерг и вправду сломает Лину руки, он не сможет больше играть. Не сможет повторить те мелодии, что когда-то разучивал с братом, не сможет воссоздать музыку, в которую прятался…       …Кажется, Линань не только кричал. Он скулил, захлёбывался рыданиями, и в перерывах между криками всхлипывал и вымаливал, чтобы анг Ноах пощадил его руки. Пусть ломает любые другие кости, пусть ноги отрежет, но только бы пальцы оставались целыми…       …А потом он оказался придавлен тяжёлым аннергом к сбитым простыням, с прижатыми к груди руками со сжатыми в кулаки пальцами, и понял, что кричать больше не может.       Анг Ноах медленно водил ладонью по его распущенным волосам, и дышал жаром прямо в ухо.       — Какой ты молодец, Мотылёк. — От шепотка на ухо почему-то стало щекотно. — А теперь спи. Спи.       …Вроде бы, силу аннерг не применял. Или применил, но мало, так мало, будто бы её и вовсе не было. Но Лину, измотанному криками и слезами, хватило.       …Кажется, Серфин отключился, когда тучный человек в какой-то момент встряхнул его особенно сильно, продолжая держать за шею, будто гусёнка.       Потому что вот он судорожно цепляется детскими, непослушными пальчиками за чужую толстую и потную руку, дёргается и хрипит, а в следующую секунду — лежит.       Ну, кажется, что лежит. В глазах плясали чёрные мухи, горло саднило и болело, а над головой, будто в колокол били, раздавались голоса.       — …Сколько, говоришь, он ущерба причинил?       — Вазу коллекционную, которой ещё мою мать на свадьбу одарили, разбил, отрезов ткани на три мантии извёл, семь коробочек специй рассыпал… — Этот голос разливался жжёным сахаром, сладко-горькой патокой профессионального подлизы. — И это не считая попорченной мебели и двух медных кастрюль из кухни! И пирожные, пирожные, целый поднос!       Что-то звякнуло, пересыпалось со знакомым металлическим перестуком.       — Этого хватит, чтобы покрыть ущерб?       — Конечно, конечно, дорогой господин! Я благодарен Вам за Вашу щедрость и доброту! — Шаги простучали по деревянному настилу, удаляясь.       Серфина подняли (не за шею, вот спасибо!), чуть встряхнули. Прижали пальцы к горлу.       — Живой.       — Он нас за идиотов держит? — Этот голос отдавал ленцой. — Тут и слепой видит, что это не лилим, а лаевский птенец, и он не в том возрасте, чтобы столько ущерба причинить за сутки… И вообще, Жоз, тебе зачем этот цыплёнок?       Серфина прижали лицом к тёплой ткани, поддержали ладонью за затылок.       — Нам.       Обладатель голоса с ленцой так же лениво рассмеялся.       — Ну и куда он нам? Ни каши с ним не сварить, ни крови не нацедить. Тут же один пух и перья!.. Ах да…       — Вот именно. — Веско обронил первый голос. Тоже мужской.       Серфина качнули, и пронесли совсем немного, после чего совсем рядом открылась и закрылась дверь.       Свет, проникающий сквозь сомкнутые веки, померк. Не выдержав, Серфин приоткрыл один глаз.       Точно, теперь они находились в какой-то тёмной комнате со спёртым тяжёлым запахом.       Пахло болезнью, перьями и пухом, гноем, кровью и болью.       …А Серфин, наивная душа, ещё думал, что предыдущий кошмар был самым дном. А тут оказалось, что снизу постучали.       …Тут же даже смотреть не нужно, достаточно осязания, чтобы догадаться — в этом помещении пытали и убивали крылатых!       И сейчас Серфина, застрявшего в этом безумном, отвратительном, мерзком (и ещё десяток эпитетов) сне в этом детском и слабом тельце, начнут убивать.       …Захотел, блин, найти изготовителя тех узоров!       …Против ожидания, Серфина на пол не кинули. А прошли ещё несколько шагов вглубь помещения.       Совсем рядом раздавались едва слышные всхлипывания.       — Сестрица, ну ты чего опять? Болит что-то? Ты скажи, отец достанет лекарства. — Тот, кто нёс Серфина, заговорил вдруг мягко и нежно, будто со смертельно больным, но всё ещё любимым родичем общался.       — Или ты из-за той пёськи? — Обладатель голоса с ленцой теперь тоже звучал иначе. Будто подлизывался, но не так, как тот толстяк. — Мы же говорили, ей детвора хребет перебила, она не выживет… Смотри, сестрица, Жоз тебе птенчика принёс, ты только не плачь, ладно?       Ага, значит, того, кто нёс Серфина, звали Жоз. Ну, хоть какая-то информация.       Всхлипывания прекратились. Зашуршала ткань, упало что-то небольшое и мягкое. Шкурка? Подушка? Одеяло?       Запах смятых перьев стал сильнее.       — Я вас не помню. И ничего, ничего не помню!       — Батя же говорил, что это из-за ранения. Память потом вернётся. Ну Муи, у тебя опять волосы растрепались, давай расчешу.       Пользуясь тем, что уж точно на него никто не смотрит (по крайней мере, он на это надеялся), Серфин чуть повернул голову. Прищуренные глаза успели привыкнуть к полумраку, и теперь он не казался таким тёмным и страшным, позволяя увидеть чуть больше.       Не помещение, а будто бы комната, или даже спальня. Окна занавешены плотной тканью, чтобы ни лучика не пробивалось, но на столе и на стенах висят архаичные голубоватые осветительные кристаллы. Толку от них чуть больше, чем от свечей, но хоть риск пожара сведён почти к нулю.       Тот, кто держал Серфина на руках, стоял лицом к кровати, вокруг которой в беспорядке висели полупрозрачные полотнища, похожие то ли на тюль, то ли вовсе на плетение из паучьей нити.       На кровати было такое множество подушек, подушечек, валиков, цветных лоскутных одеял, что живую фигуру Серфин поначалу обошёл вниманием.       Потом только зацепился взглядом за вышивку на нижней сорочке, что шла по вороту и казалась игрой теней.       …Но ведь правда же, это только во сне может привидеться нить из лирского шёлка. Если раньше, ещё до войны, Старейшины делились с кем-то не своего вида такой ценностью (Серфин нашёл обрывок нити в одном из погибших поселений а-леро), то теперь даже подумать о таком было сродни безумной фантазии.       А тут не просто нить, но целая вышивка! И узор характерный, вот только рассмотреть бы поближе…       Часть вышивки спряталась за водопадом из волос. Длинных, чуть вьющихся. Не кроваво-красных, а будто бы с оттенком спелой малины.       Серфин ошалело проследил взглядом сначала вниз, отмечая, что одна из ярких прядей спадала на цветастое покрывало, завиваясь в колечко, а потом вверх, к белой, будто бы фарфоровой маске (бред это, никакой это не фарфор, но выглядит похоже) с мягкими, отлитыми и мёртвыми чертами на чужом лице. Ни глаз, ни губ видно не было — только шею в бинтах, да россыпь длинных волос, к которым с величайшей осторожностью прикасался гребнем молодой и седой Охотник.       Шея, маска, россыпь малиновых волос…       …И огромные, яркие даже в полумраке, полуразвёрнутые крылья, даже при взгляде на которые становилось жарко.       …Нет, конечно же, Серфин дурачком не был. Он хорошо учился, часто копался в Архивах и не раз и не два видел что уцелевшие фотографии, что сохранившиеся записи о времени до войны.       Над некоторыми снимками он мог сидеть часами, скрупулёзно изучая покрой, вышивку и детали одежды крылатых, которые были уничтожены.       Только фотографии и остались.       …И пусть вживую он никогда их не видел (Малкольм не в счёт, так как он был лишь потомком), но не признать Высшего лае Серфин не мог.       Высшего лае, которые все погибли на войне. Все до единого.       …А вот безумный сон подбросил ему видение живого Высшего лае, да ещё и в рубашке с лирской нитью!       Ладно, ладно, хорошо. Серфин согласен, за такое в принципе во сне его могут и убить. Дайте только узор рассмотреть повнимательней, а там делайте с ним что хотите!       Серфин только ощутил запоздало, что его чуть встряхнули, а потом посадили прямо на лоскутное одеяло.       — Муи, вот тебе птенчик. Он целый и здоровый, я его у хозяина гостиницы выкупил. Ты только не плачь больше, хорошо? — Голос у Жоза был неподдельно взволнованный.       Наверное, будь Серфин помладше (не в физическом теле, младенцем ему быть не хотелось ещё больше!), то даже повёлся бы что на интонации, что на чужое волнение.       Но сейчас он получил возможность рассмотреть человека, и с неудовольствием признал, что тот и человеком-то не был.       А Охотником — вот вполне. Молодым, высоким, с тёмными бровями и круглой родинкой на щеке, и полностью, безоговорочно седым.       Высшая лае медленно протянула руки к Серфину, погладила по спутанным волосам, будто куклу. Хотя именно она была в белой лирской маске, а сквозь неё ни мимики, ни даже направления взгляда рассмотреть было невозможно.       Потом пошарила ладонями вокруг себя и, вытащив откуда-то из-под подушки кругляш печенья, заторможенно протянула Серфину.       Нижняя сорочка у неё была с рукавами до самых запястий, и там тоже тянулся чешуйками вышитый узор, так что Серфин одной рукой вцепился в печенье, а в другой — в ткань.       Обычно сны заканчиваются на самом интересном месте, так что он просто обязан рассмотреть узор до того, как проснётся!       Но тут — получилось. И пальцы ощущали ткань — тканью, чувствовали изящество стежков и гладкость нити.       Второй Охотник, имени которого он ещё не слышал, фыркнул.       — Жоз, ну ты глянь! Какая пернатая мелочь, а лапки загребущие к сестрице тянет! — Злости в его словах не было, только отголоски всё той же медлительной лени.       Высшая лае выдирать рукав не стала, терпеливо ожидая, пока Серфин утолит собственное любопытство. А он едва ли носом не уткнулся в вышивку.       …Если смотреть под одним углом, то на белой, вроде бы простой льняной ткани змеится серебристая вышивка в виде шариков одуванчиков. Но стоит ткани смяться или чуть сменить угол обзора — становились видны завитки вьюнка с усиками и крошечными листьями. Или это горошек?       Чёрт, Серфин, к стыду своему, в растениях разбирался весьма посредственно! Ему срочно нужен был брат! Вот Ил любую травку по усику и корешку различит!       И вся эта красота расположена узкой полосой по краю рукава. А что тогда за узор на вороте?       Нужно немедленно рассмотреть. Или нет, лучше зарисовать! Как-то запомнить, да хоть на руке нацарапать направление стежков и общую канву вышивки!