Пролог
11 апреля 2022 г., 07:00
В Нью-Йорке я уже далеко не первый год, но все ещё не перестаю удивляться, какая тут непостоянная бывает осень – когда была прохладная и ясная, когда потеплее, а бывает и так, как сегодня, с дождём стеной. До сих пор за стеклом стучит бессмысленной морзянкой.
Хотя, есть в этом и свои плюсы. В путь-дорогу я уже собралась, появилось время старый альбом полистать, а то сколько лежит, а редко открываю. Сердце слегка сжимается от ностальгии – с семьёй у меня отношения не были образцовыми и гладкими, но всё-таки дороже них у меня никого нет. Скучаю только сильно, я теперь здесь, в Нью-Йорке, а семья – далеко на юге, в городе Саванна.
Эх, даже трудно поверить, что эта девчушка на снимке, рыженькая шкодница с чёрной мордочкой и шеей, и есть я, Олимпия Суини. Вместе с братом Джерардом дарим маме Диане подарки на День матери. Или вот наш отец, сдержанный и по-своему прагматичный Кайл, сам дарит нам подарки на Рождество.
Я мало что помню о тех временах, разве что жизнь была потяжелее. Да, формально я считаюсь гражданкой Соединённых Штатов Америки, но намёки на то, что ирландцев, как и всех прочих мигрантов, не слишком-то любят, были прямее железнодорожной рельсы. И так было, сколько себя помню. Хотя сама я уже скорее американо-ирландка – в 1920 году мои родители решились покинуть Дублин, пересекли океан и начали новую жизнь, а в 1922-м, уже на американской земле, родились я и Джерард.
Смотрю на то, какой мой старик не слишком улыбчивый – уже не помню, всегда ли так было – и начинаю думать, что наши отношения понемногу стали портиться ещё тогда. Его любимчиком был Джерард, они проводили куда больше времени вдвоём, а вот я была самой что ни на есть маминой дочкой. Хоть вклеивай наше фото в словарь к определению.
А может это от того, что я с детства была не от мира сего. Я всегда упрашивала маму сводить меня на прогулку по набережной, мне всегда нравилось море. Но ничто так не впечатляло меня, как военный корабль, который я увидела, когда мне было семь. Это был лёгкий крейсер «Даллас»¹, зашедший в порт Саванны на бункеровку². Впрочем, это я уже выяснила потом, но именно тогда я и стала грезить флотом. Да, не самая типичная для представительницы прекрасного пола мечта, но пока мои сверстницы поигрывали в классики и жаловались учителям в школе да родителям дома на задиристых мальчишек, я рисовала, иногда мастерила из фанеры или обрезков досок кораблики – говорила, что чувствую, это моё призвание. Кто-то из знакомых умилялся, снисходительно улыбался, отец же не скрывал своего скепсиса, а вот мамочка поняла сразу, что я таким не «переболею».
Мне немного оставалось до совершеннолетия, когда я, выпросив у некоторых знакомых нашей семьи баксов сто взаймы, отправилась в Нью-Йорк, пытаться поступить в военно-морское училище. А потом, за неделю до моего восемнадцатого дня рождения, случился Перл-Харбор. Прям рьяной патриоткой я не была, в звёздно-полосатый флаг не заворачивалась, но, как помню, чувствовала, что не могу в стороне остаться.
Только вот одного моего рвения поначалу было мало. Женщина, стремившаяся попасть на корабль, что, как известно, к беде, да ещё и «лепреконша» – факты, тогда изрядно осложнившие мне жизнь. Я бы в тот же месяц, наверное, вернула долг, если бы мне давали по десять центов за каждую шутку про мои корни или мой пол, про «что я забыла во флоте» и далее по списку. Но не для того же я проделала путь из Джорджии в Нью-Йорк, чтобы меня оттолкнули банальные сексистские шутки и взгляды, так что я тогда осаждала призывные пункты. Какой-то умник даже на эсминец меня сбагрить хотел – я же гривистая волчица, лапы у нашего вида стройные и нетипично длинные, меня из-за них всю жизнь «Спичкой» звали, такой высокой и худой я казалась. Я бы разогнуться на эсминце, наверное, не смогла. На моё счастье, меня заприметили и отправили не на эсминец, а на корабль первого ранга – на новейший линкор «Джорджия».
Трудно передать, какой для меня было гордостью служить на корабле, что носил имя моего родного штата. Ну и как не восхититься целым плавучим городом из стали – таким огромным был этот корабль. А ещё пушки ему под стать – 457 миллиметров калибром, как рассказывали нам офицеры. Впрочем, с пушками я почти не контактировала, ведь меня назначили радисткой-шифровальщицей – проще говоря, должна была отбивать азбукой Морзе сообщения на другие корабли и сушу. А сообщения особой важности мне надлежало передавать на ирландском – отец, хоть и жаловал меня меньше брата, одинаково учил нас ирландскому языку, напоминая нам об исторической родине, что, однако, не помешало мне овладеть английским и избавиться от акцента.
Но не стоит думать, что жизнь сразу мёдом стала казаться. Не удалось полностью избежать не самого лестного внимания от экипажа, проявлявшегося в виде очередных упражнений в колкостях или даже недвусмысленных намёках. Вот и крутилась, как могла, к примеру, выгадывала момент для похода в душевую в одиночестве, чтобы не устраивать морячкам внеплановый стриптиз с видом на мою рыже-белую стройную задницу. Впрочем, я к тому времени столько «интересного» и «лестного» о себе наслушалась за жизнь, что легко стала достаточно равнодушной к таким выпадам и просто делала свою работу.
«Джорджия» всегда была на рубеже атаки, как, собственно, и я со всем экипажем. И защищённая радиорубка никогда не была гарантом безопасности меня и других связистов. Наш корабль подвергался и обстрелам корабельной артиллерии, и бомбардировкам с воздуха. В заливе Лейте «Джорджия» вступила в артиллерийское противостояние с линкором японцев «Сикисима»³ – «целью “Великан”», как его обозначили в радиопереговорах. В том первом страшном бою мы получили одно артиллерийское попадание, накрывшее даже нас, экипаж радиорубки.
Я не люблю пафосные эпитеты, но иначе как чудом мое выживание назвать было нельзя – меня контузило, несколько дней в ушах звенело, я не всегда узнавала товарищей и старших, а мелкий осколок тыльного броневого листа рубки задержал мой любимый сувенир – небольшая булавка с эмалированным знаком в виде четырёхлистного клевера, на лепестках которого были нарисованы знаки карточных мастей. Кто-то из матросов сделал мне эту побрякушку в корабельной мастерской, были и такие дружелюбные ребята. С тех пор я почти не снимаю эту булавку, слишком уж нравится.
Под конец войны японцы всё чаще применяли тактику камикадзе. Подверглась таким суицидальным атакам и наша «Джорджия». Помню, как тогда палубы заставляли зенитками, в кубриках было не протолкнуться от народу, ведь стало больше зенитчиков. Некоторых из этих отважных я видела в лазарете. Не скрою, при виде раненных мне становилось не по себе – я боялась. Просто не призналась бы.
Как бы то ни было, если у меня и есть ангел-хранитель, то он поработал как следует – я выжила, а 29 августа 1945 года, когда война была фактически окончена, «Джорджия» вошла в Токийскую бухту. Через несколько дней на её борту был подписан акт о капитуляции, положивший конец войне. А ещё немного времени спустя «Джорджия» отправилась обратно в Штаты.
Дома меня, уже Петти-офицера 2 класса, встретили словно героиню. Даже мой старик тогда «оттаял», пожимал мне руку, говорил, как мне идёт форма. А уж близкие и друзья со всего квартала Саванны, где мы жили, сочли за честь, что знаюm меня или живут рядом с семьёй героини войны. Это фото теперь и висит в моём офисе – я, улыбающаяся молодая, гордая гривистая волчица в форме. Ну просто прелесть. Без шуток.
Но, к сожалению, светлая полоса продлилась недолго. Я тогда вернулась в Нью-Йорк, думала, что продолжу службу. Но встретила только письмо с официальным сообщением: «Джорджию» вывели в резерв флота. Большая часть экипажа осталась невостребованной.
И словно этого было недостаточно, неудача подкралась ко мне и в личной жизни. Примерно в те же дни в ней появился Оуэн – мой знакомый, тоже гривистый волк, прохвост, но обаятельный. Что-то там не поделил с родней, попросился в сожители. Тогда мне казалось, что всё стало хорошо. Оуэн рассыпался в комплиментах, всячески подбадривал меня, устраивал сюрпризы – полный романтический набор, если образно. Мы стали очень близки. Но, видимо, недостаточно, чтобы стали прочнее наши отношения – он нашёл себе другую. Я плачу редко, но тогда давала волю слезам.
Меня накрыло чувство полной безнадёги, но нашёлся тот, кто спас меня от этого. Я тогда переписывалась с одним флотским товарищем, тоже радистом, но с крейсера «Бруклин»⁴. В своём письме он как-то дал мне необычный совет – попробовать себя в детективном деле, где мог пригодится мой необыкновенно пытливый ум. Его командир, вышедший в отставку полковник Роберт «Бобби» Парнелл, набирал именно таких зверей, собирательно называя нас «разведчиками». Обучение новой профессии и работа в составе детективного агентства Парнелла стала для меня пробой сил.
Своеобразным «разогревом» для меня стала слежка по просьбе одной мнительной дамочки, подозревавшей мужа в неверности. И пожалуйста – так оно и оказалось. Я уже готовила отчёт, когда в наш офис ворвался мой «объект», носорог Юджин Колберт, и попытался сперва помахать кулаками, открутить мне голову, но удар бутылкой из-под скотча по кумполу и наставленный на его башку ствол моего «Люгера»⁵, быстро настроили его на более конструктивное общение. Тогда он попытался откупиться – предложил мне денег за молчание, но я сказала: «Нет». Понимала, что наживу врага, но предпочла следовать своему моральному компасу (заодно убедилась, что он ещё работает и настроен вполне верно).
Шло время, я почувствовала, что уже освоила азы нового дела, а потому решилась на работу в одиночку. В агентстве поохали, но мой выбор приняли. Я отправилась в одиночное плавание. Хотя и опыта всё ещё было не так уж много, поэтому и дела мне попадались не самые значительные – аферы ради страховок, дочери, сбежавшие из дому с никчёмными личностями, жёны-алкоголички, сыновья-гомосексуалисты и прочие непотребства. Иногда заказы на такие расследования поступали и от состоятельных клиентов – в случае утечки столь деликатной информации можно было легко откреститься оправданием по типу «Нашли кому верить, дочурке лепреконов с загонами по поводу моря, все мозги, видать, просолила там».
Правда, позднее меня снова подкосило: писали, что «Джорджия», которая за время моей учёбы на детектива, успела совершить поход к берегам Кореи, выводится из состава флота. Её имя должны были скоро исключить из списков. Я ещё тогда сказала: «В море она больше не выйдет». А на другой корабль переводиться я ещё до переобучения не желала, я была привязана только к одному.
Корабль, годы службы на котором я вспоминаю с теплотой, выбыл, личная жизнь совсем не ладилась, семью я стала видеть ещё реже, так что и в глубочайшее уныние стала впадать чаще. Иногда пыталась заглушить это уныние сигаретами (наверное, тогда и начала курить), порой как-то помогал стакан виски – но только не до запоя. А ещё переработками – я тогда частенько ночевала в своём офисе на старенькой софе, прикрывшись собственным пальто.
Но в океане же не всегда волнение, захлёстывающее нос корабля, шторм рано или поздно сменяет штиль. Года полтора уже всё идёт по большей части хорошо – за новые дела платят и исправно, и щедро. Даже получается что-то отослать родителям в Джорджию. Плюс, никто не запрещал письма и звонки брату и моим сослуживцам. Хоть что-то помогает свыкнуться с несовершенством этого мира.
Как-то на День рождения один особо сердобольный товарищ расщедрился на самый необычный в моей жизни подарок – мотоцикл BMW R12, который он каким-то чудесным образом достал в Европе. Чудесная вещь, настоящий сухопутный эсминец – такой же резвый, потому так и называю.
Сейчас выдалась возможность устроить себе небольшой отпуск, вот и решила пуститься на своём «сухопутном эсминце» в Луизиану, в Новый Орлеан. Старые товарищи с «Джорджии» звали меня ещё в прошлом году, но тогда не позволили дела. Теперь же у меня было и время, и хорошее расположение духа, а ещё Луизиана явно поближе, чем какие-нибудь Гавайи – вряд ли кто-то из нас мог бы позволить себе такое удовольствие, как путёвка туда.
А так, Новый Орлеан – город прибрежный, самое то для нас, моряков. И не смотри, что бывших. Так что осталось только выспаться и понадеяться, что утром дождь закончится и можно будет отправиться в город джаза и вуду…
Примечания:
¹ Dallas – вариант проекта небольшого лёгкого крейсера, разработка которого предшествовала созданию крейсеров типа Helena. Имел черты, ставшие характерными для большинства последующих кораблей этого класса ВМС США: умеренная скорость хода, отсутствие торпедного вооружения и наличие универсальных орудий, дополнявших размещённую в башнях 152-мм артиллерию главного калибра.
² Бункеро́вка – заправка судна топливом и моторными маслами. Бункеровка может осуществляться у причала, на рейде, на ходу или в дрейфе в любом месте, где находится судно.
³ Shikishima («Сикисима» / «Шикишима») или A-150 – проект линейных кораблей Японского Императорского флота времен Второй мировой войны. Планировались к постройке как усиленная 510-мм орудиями главного калибра версия линкоров типа Yamato, благодаря чему корабли получали качественное превосходство в огневой мощи над всеми типами линкоров вероятных противников. Однако с началом войны на Тихом океане заказ отменили, поскольку флоту потребовались корабли других классов и программу разработки проекта А-150 свернули.
⁴ USS Brooklyn (CL-40) – лёгкий крейсер, головной корабль серии из 9 кораблей типа «Бруклин». Заложен 12 марта 1935 г., спущен 30 ноября 1936 г., вошёл в строй 18 июля 1938 г.
⁵ Пистолет Люгера (Люгер, Парабеллум; нем. P08, Parabellum, Borchardt-Luger) — немецкий самозарядный пистолет, разработанный в 1898 г. австрийцем Георгом Люгером на основе конструкции пистолета Борхардта.
