Троеточие

Энджел Даст не помнит сколько лет он работает у этого сутенера. Но если его спросят нравится ли ему занятая им должность, он наверняка замолчит. Правда и ложь станут поперек горла. Но никто ему этот вопрос не задает, поэтому и смущаться не приходиться. Это стало первым колокольчиком. Но звенел этот колокольчик настолько тихо, что едва был в состоянии расколыхать одну сотую часть нервных окончаний Энджела. И этот тихий звонок маленького, как одноименное растение, предмета был удачно проигнорирован даже когда он начал превращаться в огромный церковный колокол с отлунивающим в голове звоном. Может, Энджел не хотел вслушиваться в эти предупреждения, а может просто не хотел вдумываться в их смысл. Но одно он знал точно: простым игнорированием проблемы не решишь. Демоны — настоящие гады, с этим не поспоришь, но они, не взирая ни на что, обладают высокой самооценкой и гордостью — в обиду они себя не дадут. Определенная часть грешников однако представляет собой настоящих трусов, готовых пожертвовать последними штанами ради спасения своей мерзкой жизни. Но трусом Энджел себя не считал. Отнюдь. Это была просто его работа и ничего более, так что и жаловаться было бессмысленно. Но оставшееся в душе желание самоутверждения и собственно гордость не позволяли спокойно взирать на собственные муки после очередной смены. Только вот просыпалось это всё довольно поздно: когда тот в стонах боли суетился на собственной постели в грязной комнатушке. Последние остатки уверенности выливались вместе со слезами. Энджел не терпел жалости. Не терпел он и слез, но те на это не обращали никакого внимания. Они просто лились, заставляя его внутренности сжиматься, а прогнившую душу разлагаться. В такие моменты он переставал существовать. Он сполна отдавался боли. А боль забирала его к себе. Это было очень неприятно, но ему становилось легче. Потом.

Слезы жгут не оттого, что они соленые, а оттого, что наполнены воспоминаниями.

Воспоминания пожирали его. Они превращались в подобие бездны и окружали со всех сторон. Стоит сделать шаг — и ты летишь вниз. Воспоминания веяли холодом, как в одну из грозных зимних ночей. Они притягивали к себе, будто являлись магнитами, а ты — железными ошурками. Такими же мелкими и незначительными. Как пепел, или порох, или какое-то другое сыпучее. В мире этих воспоминаний не было радости. Тут вообще не было эмоций и чувств: они были запретной зоной, ограждены колючей проволокой отчуждения. Здесь существовали лишь лицемерие, зависть, блуд, отчаяние, страх, боль… Из плена этого всего сбежать было очень трудно. Энджел пытался вырваться, но черные пута, подобия щупалец, обхватывали его за щиколотки и тянули к себе. Его засасывало, будто под ногами находилось болото или зыбун. Он груз в горе и несчастии, заливаясь слезами и подрагивая всем телом. Руки, беспомощно дрожа, пытались разорвать цепи, но их попытки редко когда венчались успехом. Наггетс утыкается носом в его колено и тихо похрюкивает. Поросёнок не любит, когда его друг плачет, но он не может ничего сделать. Каждый раз, когда Энджел с угрюмым видом заходит в комнату, он тихо пробегает возле него и пару мгновений следит за реакцией с чужой стороны. Реакция чаще всего напрочь отсутствует. Изнеможенный Энджел после всего валится навзничь на кровать и начинает содрогаться всем телом, чем порой страшит поросенка. Наггс просто продолжает что-то твердить на своем языке, будто напевая, и по-своему пытается успокоить горе-хозяина. Облизывает покрытые кровью руки, чем вызывает легкую дрожь у их владельца, и неуклюже карабкается вверх по худым ногам. После пары попыток и падений он с громким хрюком запрыгивает на колени Энджела и прижимается своим маленьким демоническим тельцем к чужому пиджаку. Дрожащие руки обхватывают его и он чувствует, как в чужом теле зарождается покой. Можно ли его спасти? Он сдавался, полностью окунаясь в боль и с ненормальным удовольствием наблюдал, как дым окутывает его и пробирается под складки одежды. Это не просто дым. Это его сутенер и все его зависимости вместе взятые окутывали и проникали в его тело, награждая блаженной болью. Легче было терпеть очередное насилие, чем медленно погибать от внутренних терзаний.

You can only save those, who want to be saved.

*** — Энджи, детка, пришло время оплачивать своё проживание папочке, — говорит Валентино и подцепляет когтем подбородок измученного, но не подающего вида Энджела. — На колени, куколка. *** Некстати вспоминается его ежемесячная походка в кабинет босса. И тот дурманящий красный дым, что там парит, маня сделать ещё один глубокий вдох; а он же впоследствии разрывает грудную клетку, уничтожает все мысли, контролирует. Энджел целый вчерашний день не чувствовал этот запах по банальной причине его отсутствия. Вал позаботился о кратковременной ломке по наркотику для своего малыша. Кексик. Куколка. Детка. Энджи. Вспоминаются и все эти слова, сказанные таким приторно слащавым голосом, от которого блевать хочется. Вспоминается и то, что следует после них. Совсем некстати, ведь сейчас Энджел Даст стоит возле этой же двери, переминаясь с ноги на ногу, и уже с минуту решается постучать в дверь. Он прекрасно понимает, что опоздал, понимает и то, что Вал за это по голове не погладит, а страх сковывает. Страх, ведь он помнит, что последний месяц прошел не в самой счастливой атмосфере, наполненной ярко выраженным пофигизмом и фальшью с его стороны. Как спасаться он не знает, поэтому последний раз делает глубокий вдох-выдох и легонько стучит по двери. — Можно? — тихо спрашивает он и заглядывает в щель приоткрытой двери. Неяркий свет, благо, не сильно бросается в глаза. Валентино обожал все красное и розовое, но освещение в его покоях всегда было бледным. — Нужно, — слышит он в ответ и проходит внутрь. Валентино сидит к нему спиной, закинув ноги на подоконник, и с интересом наблюдает за происходящим на улице. В руках неизменная сигарета. Красный дым. Он моментально заполняет лёгкие вошедшего актера, даря кайф и медленно по кусочкам разрывая здравый смысл и вполне объяснимый страх. Энджел вальяжной походкой проходит к стулу напротив Валентино и мягко сажается на него. — Здраствуй, босс. — Кексик, ты опоздал, — говорят ему вместо приветствия. Медленно оборачиваясь на своем директорском кресле, сутенёр тушит сигарету о пепельницу. Встречается со взглядом Даста. И ждёт объяснений. Вал категорически не любит ждать. Он не любит и ложь. И когда не исполняют его приказы. — Блять, это Трэвис. Ты же знаешь, какой он требовательный, — нагло лжет в ответ, но для правдоподобия поправляет грудной пушок и облокачивается на локоть. Услышанное заставляет гаденькую улыбочку засиять на лице напротив. Босс хмыкает. Энджел поднимает взгляд и пытается разглядеть подвох. Тот никогда не тушил сигарету. Точнее не тушил до начала их разговора. Красный дым всегда сопровождал их беседу от и до, ведь дарил не только кайф, но и позволял установить контроль над собеседником. В их случае под контроль попадал исключительно Энджел. Он порой замечал как, надышавшись дыма, его становилось запросто поставить в тупик, язык развязывался и он часто говорил то, чего говорить вовсе не следовало бы. Но вроде бы обычное действие со стороны Вала кричало об опасности. Дым мгновенно покидает его организм, оставляя ноюшую боль от «потери», а в груди снова зарождается страх. В попытках отогнать эти все мысли, Энджел отклоняется на спинку стула и садится на него полностью. — Трэвис? А не скажешь ли мне тогда, пупсик, почему тридцать минут назад я видел как он садился в машину? Валентино усмехается, сложив руки в замок. Энджел лихорадочно начинает думать, а через мгновение говорит, наигранно уверенным голосом, который под конец все же дрогнул: — А, это. Так он не уезжал, босс. Ему нужно было что-то забрать или отвезти, в подробности я не вдавался. — Врешь, как дышишь, — угрожающим голосом твердит тот, слегка нависая над ним, но потом, улыбнувшись, добавляет: — Заметь, я не буду спрашивать, чем ты занимался последние полчаса. У нас есть разговор и важнее. Он быстро поднимается со стула и кладет на стол пачку бумаг, которую наверняка пару минут назад достал из шухляды. — Твоя репутация катится дьяволу под хвост. Ты прекрасно помнишь, что я тебе дал выходной на День Смерти, что, кстати, не положено, а ты даже не соизволил отнести свою задницу на студию и показаться публике, — говорит тот, перебирая бумаги и иногда поднимая взгляд на своего работника, чтобы увидеть лишь опущенную голову и слегка подрагивающие пальцы. — Ох, да ты и еще неделю после этого не появлялся, как же я мог забыть. А если бы ты, куколка, открыл сеть, а не занимался неведомой мне хуйней, увидел бы ситуацию… Валентино перебирает бумаги, усевшись на стол, и со спокойным выражением отчитывает актера. Но и слепой заметил бы в его словах и действиях раздражение, которое тот, пока что, не показывал. Энджел в ответ лишь бормочет извинения. Он прекрасно помнит те дни, когда он сверлил стену взглядом, а в руке держал не первую пачечку «пыли». Тогда он потратил почти весь свой запас денег за пару дней. Старший демон что-то говорит о снижении популярности, о плохих комментариях и о том, что они потеряли пару десятков зрителей. Энджел не особо вслушивается, и так прекрасно зная свои грешки. Он нервно теребит пальцами край пиджака, думая о своем. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — неожиданно шипит Валентино и хватает ледяными руками Энджела за подбородок. Потухший взгляд гетерохромных глаз устремляется на него. Но Валентино даже не замечает этого или просто не хочет замечать. Он убирает руку с чужого подбородка и оттряхивает ее, будто потрогав что-то грязное. На чужом лице остается легкий красный след от когтей, ещё бы парочка сантиметров — и его сонная артерия была бы пробита колючими, как лезвия, ногтями. Он их вообще когда-нибудь стрижет? — И не строй тут трагика, пупсик. Грустная гримаса тебе не идет. Улыбнись, — не говорит — приказывает под конец Вал и опасно близко подходит к Энджелу. Следующие слова он буквально пропевает на ухо актеру, на лице которого, как и было наказано, расцветает лёгкая улыбка идиота. — А теперь скажи мне. Что моя маленькая сучка будет делать чтобы исправить свои ужа-а-а-сные ошибочки? Без заминки, как робот по команде, Энджел отвечает: — Работать больше. — И-и? — шепчет Валентино, начиная грубо поглаживать пряди волос Энджела. — Искать новых клиентов. — И-и-и? — раздражённо добавляет тот, слегка сжимая чужие волосы. — И… — он замирает на пару мгновений, а потом, подняв голову, неуверенным голосом проговаривает: — Отдам долг? — И будешь послушным мальчиком, — «мило» исправляют его. — А еще пойдешь к одному клиенту, который благородно согласился вытащить твою сладкую задницу из дерьма. «Как задницу можно вытащить из дерьма?» — сам себя спрашивает Энджел, тихо хмыкнув. Но потом пазл желаний его босса постепенно складывается в голове, и веселье как рукой сняло. Он пытается придать взгляду уверенности и решительности и проговаривает следующие слова тоном недовольного зарплатой, но осторожного джентльмена-офисного работника: — Но, Вал, сегодня же последний день месяца и… — Ты смеешь мне перечить? — склонив на бок голову, спрашивает Валентино, не имея ни малейшего желания слушать недовольство. Широкая улыбка устремляется на того. — Но правила!.. — снова начинает аккуратно продолжать Энджел, но оказывается снова перебитым, когда его волосы грубо хватают, оттягивая назад и заставляя поднять голову выше. — Ты. Смеешь. Мне перечить?! — раздельно выплёвывают ему в лицо и сильнее сжимают волосы, вырывая тихий писк. — Нет, Вал, — выдыхает Энджел, оказываясь на свободе от мерзких рук. От рук, но не от присутствия босса. Тот не смеет отходить ни на шаг. — Как я говорил тебе называть меня? — ехидно улыбаясь, Валентино медленно снимает свое пальто с меховой оторочкой. — Простите… — он запнулся, но столкнувшись с чужим разъяренным взглядом, прошептал: — Хозяин. — Есть ещё какие-то претензии ко мне? — он подошёл ещё ближе, опираясь одной ногой на стул Энджела и сжал руку в кулак. Тот хотел наверное что-то да сказать, но почувствовав, как его горло сжимают тиски, мгновенно передумал и поёжился. — Хорошо, сладкий. Отлично, — Валентино обошел стул, поглаживая пальцем его ободок и будто нарочно касаясь чужих плеч. — А теперь давай разберемся с твоим жильем. Это означало ясное. Дальше Энджелу придется упасть на колени, не пытаясь даже пискнуть от ощущения колючего ковра под кожей. Валентино, не церемонясь, схватит его за подбородок и грубо поцелует, вылизывая своим длинным языком всю полость рта Энджела. Тому придется смириться и попытаться не задохнуться от нехватки воздуха. А Валентино в свою очередь даже не разрывая грубых движений ртом в рот, начнет расстёгивать ширинку на элегантных черных штанах. Он разорвет поцелуй и не даст Энджелу передохнуть ни секунды, а сразу подставит свой огромный член тому под нос. Энджелу придется взять полувозбужденный орган в рот и ни в коем случае не подавится его размерами. Он будет вылизывать чужую головку, издавая тихие чавкающие звуки, подключив к действию как можно больше слюны, что получится не сразу от внезапного страха и нехватки воздуха. Он пройдется языком по всей длине, параллельно играя с чужими яйцами. Он вскоре возьмёт в рот и их, поднимая взгляд на издающего звуки удовлетворения Валентино. А тот не захочет больше ждать, схватит того за волосы, которые он держал и до этого, массируя, и вставит свой член тому в самую глотку. Рвотный рефлекс мгновенно начнет перегонять всю пищу наружу, но Энджелу придется сделать глубокий вдох и быстро остановить этот припадок. Неважно сколько раз Энджел отсасывал, но каждый дьявольский раз с Валентино начинался именно так. Ему дадут всего пару мгновений чтобы привыкнуть, а потом заставят двигаться. Сразу грубо, глубоко и жёстко. В глазах копятся слезы, но он будет вынужден их удерживать. Одна из них все равно прорвется сквозь сопротивление и попадет в рот. Стоны Валентино, его рука, сжимающая волосы, и вторая, обхватившая одну из шести рук до красных отеков, огромный член во рту, брать который заставляют ещё глубже. Перед глазами мелькают разноцветные пятна, вперемешку с реальностью. Он хочет чтобы это всё быстрее закончилось и начинает двигать ртом ещё быстрее, хотя казалось бы, что больше уже некуда. Он чувствует, что его «партнёр» находится на пике, когда тот, все ещё управляя, издает гортанные стоны пошлости. Кислая, горькая, неприятная одним словом мерзость вливается ему в рот и ему приходится сделать усилие, чтобы не проронить и капли. Такое кощунство бы по отношению к своим частичкам Валентино не перенес. Последние толчки оргазма, рука, что впивается в самые мозги и капли, что стекают подбородком Энджел быстро смахивает их, чтобы, не дай дьявол, их увидели. Штаны натягиваются, ширинка громко елозит вверх, а Энджел запыханно наблюдает, как тот пальцами поправляет свое одеяние прямо у него под носом. Даст быстро вытирает рот, когда босс отходит к креслу, а потом и окунается в его бархат, расставив ноги. Актеру приходится на пробитых спазмом, негнущихся ногах прохромать до своего места и опереться на спинку. Улыбку удовлетворение на лице напротив он упорно игнорирует, тяжело выдыхая, опустив голову. — Головку вверх, сладкий — шелестит приказом и ему приходится подчинится со стеклянным взглядом. — Умница. Бываешь же хорошим, когда захочешь. А теперь пора прощаться. Улыбка становится шире, что кажется разрывается от превосходства. Энджел давится этой усмешкой, внутри тревожно отзванивает мысль, что ему пора развернуться и выскочить из этой хреновой комнаты, а из него своевольно вырывается одно: — А как же?.. — Как же — что, кексик? — кисло отзывается уже начинающий скучать Вал. — Сигареты. — выдавливает Даст и внутри резко пронзает ножом, а горло сдавливается тисками, на манер красному ушедшему дыму. А напротив распаляется улыбка, жутко становится, нет, уже все равно. — Ах, сигареты. Сколько дней ты пробыл без них? Энджел моргает растерянно. — День. — Ну вот и славно. Значит, сможешь пробыть и на 29 дней больше, — пропевает Валентино, неторопливо натягивает дибильные очки и хватает в руку с резкостью одну из бумаг. Как же быстро этот пидорас переключается. — Но, постой, мы же договаривались. Ты говорил: каждый месяц пачка. — Ты тоже много чего говорил, пупсик, — произносится без поднимания головы, раздражённо, Энджел видит лишь, как тот кривит губы. А потом сутенёр с прищуром, улыбкой не под тон, опасно блестит годами через стекла и проговаривает медленно, с еле сдерживаемой агрессией: — Не зли меня, золотце. И сваливай нахуй побыстрее. Ему остаётся только проглотить рвущуюся непокору и медленно на тяжело идущих от пробирающей тело дрожи прошлепать к двери. Главное не хлопнуть, главное не хлопнуть… Он прилипает спиной к ней и тягуче скатывается с глухим звуком на пол. Когда катятся слезы, он поднимает голову и закрывает глаза. Пиздец.