Моцарт для эмо

— Ты смотришь? — Да, хён, я смотрю, — устало тянет Феликс, нажимая кончиком указательного пальца на кнопку блокировки телефона, и переводит взгляд на друга посреди танцевального зала. — Тридцатый раз за сегодняшний день смотрю. — Ты не смотришь, а язвишь, Феликс, — обиженно бурчит Минхо, вытягивая в воздухе левую ногу и поворачивая стопу из стороны в сторону, осторожно разминая конечности перед очередной попыткой станцевать всё правильно. — Хён, ты танцуешь потрясающе, чего ты так переживаешь? — Я могу сбиться с ритма, забыть движения, занервничать — всё, что я перечислил может произойти на отборочных, Феликс, что за вопросы. Минхо оттягивает бедро в сторону, прижимая стопу ко второму, и прикрывает глаза, задумчиво дуя губы. Всю неделю его распирали сильнейшие переживания и неуверенность в себе, что он не справится и не сможет продемонстрировать жюри весь свой потенциал, что они не разглядят в нём профессионала и не возьмут на практику в Большой оперный. Не попасть в труппу, не пройти эти глупые отборочные, доводящие Ли до истерики временами, — самый худший кошмар, пережить который он не хочет совершенно. В нём разочаруются все: и мама, и преподаватели, и Феликс, и сам он, что намного страшнее остальных. — Запиши мой танец, пожалуйста, — просит негромко, выпрямляя ногу и возвращаясь в ровное состояние. — Последний раз, и я отпущу тебя на твои свидания с Чаном. Мне сегодня уйти из комнаты? — Сосед Чана уезжает на выходные, так что я переночую у него дома, — качает головой Феликс, усаживаясь поудобнее, ловко сгибая ноги в коленях и опираясь стопами на паркет. Иногда Ли кажется, что от этого паркета у них скоро будут занозы по всему телу. Администрации академии, конечно же, на состояние своих студентов плевать, а студенты явно не горят желанием тратить свои честно накопленные со стипендий средства на лакировку полов, на которых им приходится не один раз падать и отбивать колени. Балет — очень тяжелое искусство, Минхо это полностью осознаёт и принимает, вот только избавиться от страстного желания крутиться в пируэтах, приседать в плие и демонстрировать всем свои навыки он не может. Ли полностью уверен, что он был создан для балета, и никто не сможет его переубедить в этом. Даже преподаватели, считающие себя имеющими право на грубые высказывания в сторону своих же подопечных. Парню не хочется выслушивать, что он вновь набрал в весе, что он недостаточно пластичен для балета и ещё миллион замечаний, не совсем относящихся к занятиям балета. Иногда хочется нагрубить в ответ, проявить это хамство, о котором ему так часто твердят, и продемонстрировать свой настоящий характер, но Минхо отлично понимает, что лучше всем этим себе не сделает, отчего проглатывает обиду молчаливо постоянно, тренируясь в два раза усерднее обычного. Он должен доказать всем, какой он сильный танцор, и он сделает это уже через два дня, на отборочных. — Записывай. Палец с наклеенным на него пластырем с нарисованным Гарфилдом жмёт на экран мобильного телефона, подключенного к колонкам танцевального зала. По помещению раздаётся громкая мелодия, вынуждающая Феликса громко вздохнуть и направить мобильный телефон на друга, что мягкой поступью выходит на середину зала и начинает танцевать.

***

— Блять! — рявкает Минхо с силой, что вообще была в нём в семь утра, откидывая расчёску в раковину, и склоняется, опираясь двумя руками на керамическую поверхность. — Хён? — удивлённо тянет Феликс, заглядывая в ванную, и хмурится сразу после, как только замечает погром на их всегда чистой и красивой полочке для различных баночек и скляночек. — Ты чего тут устроил? — У меня никак не получается уложить эту чёртову чёлку! — он вновь подхватывает расчёску, медленно поднося ту к волосам с намерением наконец-то разобраться с этим недоразумением, как перед лицом резко оказывается сонный Феликс, заспанно осматривающий катастрофу на голове друга. — Ты просто её неправильно высушил, чего ты истеришь? Феликс лениво включает локтем кран, поддевая смеситель и вскидывая тот вверх, а после заводит ладонь за спину, чтобы набрать немного воды на ладонь, которой сразу же после смачивает пряди волос. Расчёска из рук Минхо ловко перебирается в руку младшего, который всего лишь за два движения кисти приводит чёлку в нормальный вид, а после удовлетворённо кивает и включает фен, досушивая влажные волосы и фиксируя всю причёску парочкой брызг средства для фиксации волос. — Всё, — усмехается Феликс, лениво расставляя все упавшие крема и баночки по местам, а после смотрит Минхо прямо в глаза, встречаясь с тем взглядами в отражении. — Волнуешься? — Да, — тихо шепчет Минхо, неловко отводя взгляд в сторону. Не хочется демонстрировать свою слабость даже своему лучшему другу, хоть тот и знает его лучше всех остальных. Не хочется демонстрировать свою слабость даже самому себе, потому что мозг сразу же наполняет неимоверный стыд от своих же недостатков. — Ты придёшь? — Ну, конечно, — фыркает младший, подхватывая свою зубную щётку в виде динозавра из подставки пастельно-зеленоватого цвета. — Правда думаешь, что я пропущу твоё выступление, из-за которого полгода выслушивал истерики по утрам и вечерам? — Только поэтому? — Хён, я приду, потому что ты мой лучший друг, чьё выступление я не пропущу даже будучи на смертном одре, окей? А теперь иди, мне надо в туалет. Минхо смеётся тихо, похлопывая парня по плечу, и выходит из ванной, прикрывая сразу же после двери за собой. Пора выходить, если верить часам прямо напротив, но страх, поглощающий с ног до головы, вынуждает лишь замереть на месте и не двигаться. Слишком страшно идти на отборочные, страшно услышать отказ, страшно не оправдать свои же надежды на своё будущее, страшно быть не тем, кем он себя видит. Он опаздывает, но всё, что Минхо может, — глупо смотреть в стену напротив и молиться, что всё пройдёт гладко и родители смогут смотреть на него с гордостью. Ноги быстро оказываются обутыми в кроссовки, пятки которых сминаются по неосторожности, а на плечо закидывается большая спортивная сумка со сменной одеждой. Он кричит Феликсу негромкое «я ушёл» и выходит из комнаты, шумно выдыхая сразу после. Всё ещё страшно сделать даже шаг в сторону своей дальнейшей судьбы, которая совершенно точно будет вершиться прямо сегодня, всего лишь через пару часов. Пятеро сильнейших танцоров балета в прошлом будут судить маленьких студентов, свято верящих, что они смогут осуществить свои мечты. Путь до академии не так далёк, как хотелось бы, потому что с приближением к высокому зданию, величаво возвышавшемуся над домами вокруг, тревога на сердце возрастает в геометрической прогрессии, мозг призывал вернуться в его комнату, в его убежище, и никогда больше оттуда не выходить, сдаться и забыть. Минхо к своей голове прислушиваться не собирается, не сегодня точно, отчего и поднимается по белоснежным ступеням из бетона к массивным дверям из красного дерева. Вздох — и сильный толчок от себя, пока пальцы спасительно цепляются за позолоченную ручку, словно только она сможет удержать его от падения. В бездну или на пол — не столь важно. Ожидаемо было, что в тренировочном зале сегодня людей будет больше обычного, но Минхо слишком расстраивается сильно, когда замечает, что его любимый станок у окна занят. С Харуки у Ли вообще отношения отвратительные, но по-другому и быть не может с человеком, вечно конкурирующим во всём, где только это возможно. Отборочные, и Минхо в них участвует — в списках сразу же оказывается и Нишимура Харуки, наивно верящий, что сможет победить Ли и стать ведущим танцором в новой постановке академии. У Харуки никогда не выходило попасть в основной состав второсортной постановки преподавателем, что иногда забывал, что преподаёт балеринам и танцорам балета, а не актёрам театра, так что по поводу сегодняшнего дня Минхо и не волнуется. Нишимура ему не соперник, его соперник — его собственный мозг. — Ну что, Ли, готов проиграть? — громко произносит японец, стоит лишь Минхо показаться в помещении, и скидывает ногу со станка, вальяжной походкой направляясь к своему главному сопернику. — Сегодняшняя победа моя, Ли, запомни это и вспоминай мои слова, когда будешь плакать в подушку от своей никчёмности. — А твой дедушка будет сегодня в зале, Харуки? — уточняет Минхо, склоняя голову заинтересованно к правому плечу. — Грустно будет, наверное, директору балетной академии в который раз увидеть проигрыш его любимого внука. — А твои родители, Минхо? Как думаешь, твоей мамочке понравится, что ты не оправдал её надежд? — Закрой рот, — шипит Ли, сжимая лямку спортивной сумки. — Ты не имеешь никакого права говорить о моей маме. — Как и ты о моём дедушке, — хмыкает Нишимура, разворачиваясь на одних лишь носках ног и уходя обратно к своему станку, а Минхо не остаётся ничего другого, кроме как сбросить свои вещи возле самого дальнего станка, падая следом за сумкой на пол. Ему нужно как следует разогреть тело и размять мышцы. Ничего сегодня не должно испортить этот чудесный день с послевкусием победы, которую он ощущает уже сейчас на кончике языка.

***

Минхо громко сглатывает, внимательно наблюдая из-за кулис за слишком хорошо танцующим Харуки, и хмурится, когда японец с лёгкостью выполняет прыжок, никогда не выходивший у того на репетициях. Нишимура явно тренировался до последнего, чтобы не оплошать на отборочных, и эта мысль как-то выбивает из Ли весь настрой на победу, всю решимость и отважность, плескавшуюся в нём всю репетицию. Неужели он и правда в этот раз уступит своё место главному сопернику, не отличавшему иногда плие от релеве? Нет, Минхо никогда не позволит какому-то выскочке отобрать его мечту, утянуть прямо из рук и оставить ни с чем. Минхо докажет всем, что только он заслуживает места в труппе, только он и никто другой. — Следующий! — для Ли одно слово словно гром среди ясного неба, резкое и пугающее. Он по спискам после Харуки, он просто должен сделать шаг, выйти на сцену и показать всё, на что он способен, даже если после этого он, вероятно, не сможет ходить пару дней. Мечта и стремление к идеалу сейчас превыше обычных физических возможностей, которые восстановятся довольно быстро. Он поправляет волосы, встречаясь глазами с насмешливым взглядом Харуки, и ступает, делает мягкий шаг вперёд, а потом ещё один и ещё, пока не оказывается прямо перед одиноко стоящем посреди сцены микрофоном. Взгляд цепляется за сидящих зрителей, в которых замечает и Феликса, и своих родителей, и даже Чана, что явно пришёл на выступление не по своей воле. Было бы очень стыдно опозориться перед столькими знакомыми, и эта мысль побуждает руки неистово дрожать, пальцы подрагивать от напряжения, а ноги подгибаться в попытках сломить и усадить на колени. Минхо сильный, он прячет кисти за спину и чуть сгибается в поклоне, прежде чем устремить решимости полный взгляд на коллегию судей. Все они — звёзды в кругах балета, их знают все, кто хоть как-то интересуется балетным делом. Они — те, кто могут либо помочь взлететь, либо втоптать в грязь, навсегда лишив надежды на будущее. Они — его кошмар наяву, и он обязан взглянуть страхам в глаза и одолеть их. — Ли Минхо, пятый курс. — Что будете танцевать, Ли Минхо? — уточняет один из мужчин, по виду которого заметно, как ему всё это осточертело. Минхо и сам был бы против сидеть по ту сторону стола, смотреть множество выступлений и пытаться оценить их хоть как-то, чтобы не погубить будущее балета. — Собственную хореографию, Вивальди, «Времена года. Зима». — Начинайте. Минхо кивает осторожно, отходя от микрофона на достаточное расстояние, чтобы не снести его и выдыхает, замирая на месте. Нервно, страшно и очень пугающе. Пугающе настолько, что в голове пропадают все его воспоминания о хореографии, он просто не знает, что танцевать, не помнит ни единого движения. На миг кажется, что он умирает в душе, потому что забыть хореографию — страх номер один, его собственный страх. Слишком много страхов за один день. Первые же ноты разносят по залу тревожное чувство чего-то неизведанного, пугающего и напрягающего. То чувство, что Минхо испытывает каждый раз, стоит лишь подумать о его будущем, о том, добьётся ли он успеха в своих начинаниях. Весь его танец — он сам, и он продемонстрирует это каждой клеточкой тела, как только начнёт танцевать. Взмах руки в нужный момент, нога, отведённая в сторону, — и первый пируэт, так чудесно вписавшийся в ритм. Он помнит танец, он чувствует музыку, он знает, что делает, и никакой страх не сможет убедить его в обратном. Осторожные плие, прыжки и прикрытые глаза — это танцующий Минхо, передающий всю свою боль, тревожность и отчаяние через призму танца. Это Минхо, рассказывающий зрителям, как тяжела жизнь танцора балета, как она пугающе прекрасна и волнительна. В одном танце он передаёт и радость, и тоску, и страх, и гнев. Он вкладывает все свои эмоции, отталкивается носками ног от пола и совершает ещё один пируэт, мягко приземляясь сразу же на стопы. Рассказ его недолгий, но чувственный. Рассказ, полный разочарований, с которыми он столкнулся на протяжении учёбы. Он специально падает, приземляясь прямо на колени, зрители громко выдыхают, но всё это — задумка. Потому что в ту же секунду Минхо поднимается, кружится, вытягивая ногу в бок, и показывает, что он сильный. Показывает, что за любым его падением будет подъём, что любое падение — лишь повод встать и сделать лучше прежнего. Показывает, что он не боится падать, что в падении весь смысл подъема после. Аллонже — и конец. Дышит загнанно, падая на колени с грохотом, оставшимся звучать в ушах ещё на пару секунд, а после вскидывает бровь, гулко сглатывая после. Лица судей нечитаемые абсолютно, он не понимает, совершил ли где-то ошибки, смог ли показать то, что планировалось. Не понимает элементарно, осуждают ли его вообще. Он видит лишь восхищение в глазах Феликса, слёзы матери, стекающие по щекам, и… Джисона в дверях зала, неотрывно смотрящего прямо на него. — Что Вы хотели показать нам своим танцем? — произносит наконец женщина, бывшая прима-балерина театра оперы и балета. — Расскажите мне, правильно ли я поняла посыл. Минхо кивает остервенело, резко отталкиваясь подрагивающими пальцами от пола, и поднимается, в два шага оказываясь возле микрофона. Громкий выдох, и взгляд вновь цепляется за задумчивых судей, что-то постоянно записывающих в свои блокноты, а руки привычно оказываются позади, цепляются друг за друга, хотя бы так перекрывая своё дрожание и раздражающее подёргивание. — Своим танцем я пытался продемонстрировать то, с чем сталкивается каждый танцор. Даже не танцор, человек, — произносит негромко, благодарно принимая из рук подоспевшего преподавателя бутылку воды. — За каждым успехом стоит череда падений, и именно это я пытался отразить в своей хореографии. — Падение было задумано? — Да, — кивает, открывая осторожно бутылку с водой. — Я пытался продемонстрировать, что никакое падение не должно сломить нас и наши мечты. Что даже падая, мы должны подниматься на ноги и стараться до тех пор, пока мы не сможем сказать сами себе «я молодец». Падение неизбежно, но только нам решать, будет ли подъём. — Я Вас поняла, — кивает женщина и взмахивает рукой, молчаливо напоминая Минхо уйти прочь со сцены и позволить им работать дальше. — Это последнее выступление на сегодня, так что позвольте нам обсудить всё около десяти минут, а после мы объявим нового члена труппы. И всё. Четыре минуты танца, чтобы после ощущать пустоту, напрочь отбивающую желание что-либо делать. Он видит родителей, резво подскочивших на ноги, видит Феликса, скрывшегося за дверями зала вслед за Джисоном. Видит и ничего не чувствует, потому что ничего уже не осталось, он отдал всего себя танцу и не получил ничего взамен. Не получил и никогда не получит. — Минхо, дорогой! — радостный возглас матери не внушает в него ни надежд, ни положительных эмоций, но Минхо давит из себя самую искреннюю улыбку и обнимает женщину, осторожно прижимая ту к себе. Всё же он очень скучал, хоть и скрывает это даже от самого себя. Следом в объятиях уже оказывается он сам, прижатый крепкой рукой отца, и это всё, что ему, оказывается, было нужно — тепло и поддержка родителей. — Твой танец был просто потрясающим! Я уверена, что место в труппе твоё. — Давай не загадывать вперёд, мам, на моём курсе много талантливых ребят, — качает головой парень, с мягкой улыбкой смотря на взволнованную женщину перед собой. Все эти десять минут он тратит на разговор с родителями, за которые успевает рассказать все важные моменты, произошедшие за полгода, что они не виделись. Родители приезжают на каждые отборочные, и каждый раз Минхо удавалось доказать им, что он не просто так выбрал балет, что он действительно без ума от своего дела и преуспевает в нём. Вот только именно сегодня на душе необъяснимая тревога, а мозг отчаянно подсказывает, что сегодня будет разочарование, что он не показал весь свой потенциал, что он просто не заслуживает быть в команде профессионалов, рассекающих по миру в попытках приобщить людей к балетному искусству. — Внимание! — произносит Кан Суджин, выходя на сцену и обращая внимание всех сидящих в зале. Сердце Минхо начинает неистово биться, а руки вновь подрагивать от нервов, пробивавших его с ног до головы. — Решение было непростым, поскольку ваш курс действительно талантлив. Вы все большие молодцы, все постарались, и, я уверена, вас всех ждёт великое будущее на большой сцене, однако… Место в Национальном всего одно, и нам предстояла непосильная задача — выбрать одного из вас. Я не буду таить интриги и выжидать моменты, поэтому просто поздравлю. Нишимура Харуки, поздравляю! Вы — новый член нашей большой команды. Аплодисменты в зале, а в голове у Минхо лишь пустота. Давящая, разрушающая всё живое, что в нём осталось. Он проиграл, проиграл самому себе и своим мечтам. Он опозорил себя, не смог показать свою силу и талант, просто проиграл эту войну, потерял веру в самого себя. Радости за Харуки нет и не будет, а сидеть в зале, чувствовать эти сочувствующие взгляды сокурсников, отлично знающих, сколько сил было вложено в это выступление, он не хочет. Не хочет, поэтому резко подрывается на ноги, игнорируя оклики родителей, и выбегает из зала, даже не пытаясь сдерживать свои слёзы. Ему больно, обидно и непонятно, почему он не смог, почему он не доказал всем вокруг, что может стоять наравне с профессионалами. Слёзы отвратительно стекают по щекам, вынуждая каждый раз остервенело тереть кулаками, а голова забивается мыслями по типу и вовсе бросить всё это, раз у него не получается, раз он ничтожество, ничего не умеющее в этой жизни. — Эй, детка, — раздаётся сбоку, как только он оказывается на улице. Этот голос он узнает из тысячи. Голос, отчего-то привлекающий и манящий, но такой опасный и ненужный для его будущего. Голос, чарам которого отчаянно сильно хочется поддаться, хоть и здравая мысль всё так же преуспевает, напоминая, что за этим последует. — Не хочешь сесть в пируэте на моего железного коня? — Пируэт — это полный оборот на месте, придурок, — тихо усмехается Минхо, оборачиваясь в сторону Джисона, и осматривает того внимательно. Слишком привлекателен, чтобы отказаться. — Хочу. Куда поедем? — Доверься мне, тебе понравится. И Минхо слепо верит, быстро подходя к чёрному мотоциклу и принимая шлем из чужих рук.