Моцарт для эмо

— Хён? — непонимающий голос Феликса, безусловно, милый, но не в семь утра, когда он срывает со спящего Минхо тёплое одеяло, укрывавшее от всех монстров, и яростно трясёт по плечу. — Ты чего спишь? Тебе плохо? — Мне было хорошо, — сонно хрипит Минхо, отворачиваясь на другой бок и ударяясь голыми пятками друг об друга. — Пока ты меня не начал будить. Что ты хочешь? — Семь утра уже, ты опаздываешь на занятия, — растерянно произносит Феликс, осматривая лежащего на кровати друга, а после рядом присаживается под громкий и раздражённый выдох Минхо. — Ты что, не собираешься на них? — Нет. — Какого чёрта? — бровь Феликса, кажется, вылетит за орбиты лица, но это всё сейчас не важно, пока его друг лежит тут, умирает и отказывается идти на занятия, которые Минхо не прогуливал даже с температурой. — Самого страшного и угрюмого, — бурчит Минхо прямо в подушку, пока рукой водит позади себя в поисках одеяла. — Будь добр, скажи, что я заболел. — Ты отупел, а не заболел, — фыркает Ли, но всё же накидывает на друга одеяло и поднимается с кровати, молчаливо подхватывая телефон и написывая Чану миллион сообщений, в которых отражает своё недовольство поведением друга. И плевать, что парень его всё ещё спит в тёплой кроватке, Бан совершенно точно ответит позже, а это стоит того, чтобы подождать. Решение бросить балет почему-то пришло очень резко и неожиданно, стоило им с Джисоном расстаться вчера вечером, а двери в комнату преградить Минхо всевозможные пути отступления от мыслей, бомбящих голову весь вечер. Он ничего не теряет, бросая танцы, он просто найдёт новое развлечение и подумает о карьере, которая более надёжная и прибыльная, чем танцор балета, в котором он даже не может состояться. Слишком много сил и нервов он тратит на вещи, которые никак не окупаются и не признаются, незаслуженно это всё. Дверь резко хлопает, сообщая об уходе Феликса, и это позволяет Минхо откинуть одеяло двумя ногами, вытянуться на матрасе, чуть морщась от холодного воздуха, ласкающего обнажённую кожу. Они вновь забыли закрыть окно перед сном, отчего в комнате вновь холод утренний, который парень терпеть не может: фанат тепла, что уж тут говорить. Пальцы лениво ползут по простыням, которые давно стоило бы уже сменить, и подхватывают телефон, ярко загоревшийся от прикосновения к экрану. На нём — множество сообщений от родителей и, на удивление, Сынмина. Читать он их, разумеется, не собирается, отчего и смахивает одним движением пальца уведомления с главного экрана телефона. Ему не нужна эта жалость и мнимая забота, которой будут пропитаны все эти сообщения. Ему уже ничего не нужно. Кроме кружечки горячего кофе, который он теперь может пить в больших количествах, что радует безумно. Касаться обнаженными ступнями холодного пола — плохая затея, потому что Минхо передёргивает буквально от мороза, но всё это всё ещё не может стоять между ним и горячим и горячо любимым напитком, который нужно ещё постараться приготовить. Тапочки валяются где-то под кроватью, и Минхо слишком лень нагибаться и искать их, поэтому он шлёпает босыми ногами по паркету в сторону их маленькой кухоньки, походу подтягивая спавшие во время сна пижамные шорты. Щелчок кнопки чайника — и теперь лишь ожидание закипевшей воды. Кухонный шкафчик прямо над раковиной, на удивление, набит посудой, которой они почти не пользуются, но самое важное здесь — кружка в виде панды. Он когда-то выиграл её на глупой летней ярмарке с различными конкурсами и аттракционами. То ли в тире, то ли в попадании дротиков дартса в шарики — не важно, пока он может пить напитки из этой кружки. Он хватается за хвостик, сделанный в виде ручки от кружки, и достаёт из соседнего ящика кофе. Растворимый, но на другой у них нет ни денег, ни желания тратиться, потому что разницы для людей, не особо пьющих кофе, нет, а переплачивать за то, что просто стоит в ящике, бессмысленно. Секундная стрелка на стареньких часах, на которые Минхо мимоходом взгляд кидает, пересекает цифру двенадцать — и ровно восемь утра. Занятия, на которые он не спешит, уже начались, а на душе лишь облегчение от правильности своего решения. Почему-то так свободно, так спокойно и хорошо на сердце становится, что он не может сдерживать широкую улыбку на лице, пока заливает порошок кипятком. Перемешивает ложкой, валявшейся рядом, даже не задумываясь о чистоте той, и отпивает поскорее напиток, прикрывая глаза от удовольствия. Слишком вкусно, ароматно и хорошо. Это определённо стоит того, чтобы бросить балет. Феликс бы поспорил, конечно, но Феликс и не отдавался так этому бессмысленному занятию, как делал это Минхо каждый божий день. Всё портит звонок телефона, вынуждающий оторваться от раздумий о дальнейшей жизни и обратить внимание на незастланную кровать. Лень её заправлять, да и всё равно валяться вернётся уже совсем скоро, так что в этом нет нужды. В два шага он пересекает комнату, шлёпая ногами и упорно думая, что пора бы или тапки надеть, или носки, потому что ноги замёрзли уже дико, а после подхватывает телефон, с удивлением вскидывая бровь, когда видит на экране имя Сынмина. Тот звонит настолько редко, что каждый раз удивительно, что парень вообще помнит о существовании Минхо. — Привет? — хмыкает в трубку, стоило лишь нажать на экране за иконку ответа на звонок, и отпивает ещё немного кофе, радостно присаживаясь на кровать и подгибая ноги под себя. Ледяные, стоит всё же поискать носки. — Что хотел? — Ты не на паре, — меланхоличный голос Сынмина вынуждает прикрыть глаза ненадолго. Он и забыл, что Ким — староста их группы, что вынужден отдуваться за всех прогульщиков перед деканатом каждый божий месяц. Неловко, но Минхо не виноват. — Я просил через Феликса передать, что я заболел. — Ты пришёл два месяца назад с температурой под сорок на лекцию, Минхо, и отказывался уходить, пока деканша лично не выперла тебя за двери академии. Где ты? — В комнате. — И что ты делаешь? — Пью кофе. — Через час я жду тебя в кофейне напротив университета, и только попробуй не явиться, — а затем гудки. Минхо отлично знает, что со злым Сынмином шутки также плохи, как и с самим Ли, поэтому ему приходится всё же быстро допивать кофе, попутно вспоминая, есть ли в его шкафу вообще чистая пара носков. Пора бы им уже стиркой заняться. Кружка из-под кофе отправляется в раковину с противным звоном о металлическую поверхность, а магия утра оказывается полностью разрушенной, благодаря Ким Сынмину, так неудачно выбравшему время для дружеских посиделок в кофейне. Носки всё же обнаруживаются, самая последняя пара, почему-то в ящике с нижним бельём, а с одеждой, в принципе, проще оказывается: он просто надевает спортивные штаны и толстовку, не желая особо наряжаться. Смысла нет да и желания тоже. Любимые кроссовки на ноги, в руки ключи от комнаты и кошелёк, а после — дорога до кофейни под начавшимся маленьким дождем, и Ли искренне надеется, что это всё не перейдёт в ливень.

***

— Ну и что с тобой происходит? — уточняет Сынмин у присевшего напротив Минхо с кружкой черничного рафа в руках. — В смысле? — У тебя депрессия? — Нет, конечно, — фыркает Ли, откидываясь на бархатное сиденье красного цвета. — С чего ты вообще это взял? — Ты не пришел на пары, Минхо. Что, тренировку тоже пропустишь? — Да, — смысла лгать он не видит, все и так заметят его отсутствие, а так староста знает лично, прикроет, пока Минхо с делами в деканате не разберётся. — Я решил бросить балет. — Что? — бровь Сынмина взлетает вверх, а непонимающий взгляд так и буравит. Если бы взглядом можно было бы убить, этот был бы одним из тех. — И что ты будешь делать? Ты же буквально ничего другого не умеешь, да мы все ничего другого не умеем. — Не знаю… Ночью я подумал о лепке из глины. Что думаешь? — Что ты придурок. — Да почему, — возмущенно пыхтит Минхо, усаживаясь поудобнее на диване. Кофе, отдававший лиловым оттенком, привлекает безумно, но взгляд друга каким-то чудесным образом вызывает отторжение ко всему, кроме раздумий на тему, правильно ли он вообще поступает. — Сам посуди, я проиграл отборочные, ты тоже. Для чего вот мы старались столько? Чтобы наши старания канули просто в никуда? Я лично совсем не представляю, что мне делать дальше, для чего танцевать и стоит ли это делать вообще, так что я решил бросить это дело, пока не разочаровался окончательно, и подыскать себе новое и интересное занятие, которое точно принесёт мне прибыль. — И ты выбрал лепку из глины? — насмешливо уточняет Сынмин, и Минхо может лишь раздраженно нахмурить бровь, пихая друга по голени носком кроссовка. — Не дерись. — А ты не насмехайся. Лепка из глины — тоже искусство. Просто более спокойное и с упором на руки, а не ноги. — Ты когда-либо глину в руках держал? — В школе лепил из неё куличи на улице, — пожимает плечами Минхо и игнорирует громкий смех друга, привлекающий внимание всех посетителей кафе к ним. — Ладно, есть ещё вариант. Заинтересованный взгляд Сынмина подкупает, и Минхо решает немного потешить свое эго, поэтому обхватывает пузатую кружку двумя руками и отпивает немного кофе. Нотки черники, на удивление, чувствуются, и парень чмокает пару раз губами, смакуя это послевкусие и слизывая с губ пену. И повторил бы это вновь с удовольствием, если бы Сынмин не кашлянул слишком уж намекающе. — Вязание. И громкий смех Кима вновь разносится по кофейне, ладонь друга то и дело стучит по столу, и Минхо на секунду кажется, что у того какой-то приступ истерический, хочет уже успокоительных попросить, но после лишь отпивает свой кофе и терпеливо ждёт, пока Сынмин успокоится. Вязание — чудесное занятие, что этому дураку не нравится. Минхо терпеливо ждёт, успевая допить свой кофе, а Сынмин всё в истерике бьётся, сообщения кому-то строчит и слёзы вытирает. Ли не жалко народ повеселить, но лепкой из глины он займётся совершенно точно, потому что это интересно, а в дальнейшем хорошие работы можно продавать и даже создать свой собственный бизнес. Минхо не глупый, он продуманный. — Давай так, — наконец произносит Сынмин, задыхаясь от своей получасовой истерики. — Я дам тебе неделю, прикрывая твой зад перед преподами, а ты наиграешься со своими нитками и глиной и вернешься в строй, окей? — Окей, но я не вернусь, — пожимает плечами Минхо, подтверждая свою запись на курсы по лепке из глины через сайт университета. — Всё, у меня занятие через пятнадцать минут, я побежал. Он отправляет Сынмину воздушный поцелуй и с места поднимается, стремительно шагая на выход из кофейни и врезаясь в дверях в Джисона, входящего вместе с Хенджином. На поболтать нет времени совершенно, так что парень кивает удивлённому Хвану и выбегает под громкий голос Сынмина, начавшего рассказывать друзьям о решении Минхо. И ничего смешного, он докажет всем, что глина — его стезя. Как оказывается позже, не докажет. Глина слишком грязная, липкая, противная и абсолютно не дающаяся Минхо. Как бы тот ни пытался сделать эту чёртову глубокую тарелку, у него получалось лишь некое подобие овала, в который при желании ничего нельзя положить. У всех остальных получалось, хоть это и пробное занятие, а вот у Минхо, кажется, к этому виду искусства отторжение, если судить по громким вздохам преподавателя и сочувствующим взглядам остальных. Но только тарелку свою он всё же запекает, решая подарить Феликсу на годовщину их дружбы. Лучший подарок — подарок, сделанный своими руками, Минхо в этом уверен и знает, что младшему понравится. Следующим занятием по новому расписанию Минхо оказывается кройка и шитьё. Вдруг в нём спрятался талант к дизайну одежды, о котором он никогда и не догадывался? Но и это стремление к прекрасному оказывается ложным, потому что Минхо совершенно случайно путается в порядке действий при использовании швейной машины и совершенно случайно умудряется сломать «лапку», когда пытался надеть её на игольную пластину. Благо, из кабинета его просто выгнали, а не обязали оплачивать поломку в зачёт университета. Кружок фотографов Минхо даже за порог отказывается пускать. Помнят, какой бунт парень устроил на его первой и последней фотосессии в университете, когда участники клуба решили добавить в выпуск их студенческой газеты фото Минхо с прыщом на носу. Пострадало тогда всё: и освещение, и фотоаппараты, и сами фотографы, не успевшие увернуться от летящих в них книг. Минхо в гневе очень опасен, особенно с прыщом на носу. На занятии по изобразительному искусству им, почему-то, не объясняли абсолютно ничего. Лишь рассказали, что надо нарисовать натюрморт, стоящий перед ними, и оставили творить. А Минхо, не особо помнящий даже, какие оттенки благодаря каким цветам получаются, выл тихонько у себя в голове, пока пытался нарисовать красивое яблоко, переливающееся на солнце. Выглядело оно настолько аппетитно, что желудок пару раз урчал, напоминая хозяину о необходимости еды в организме, но Минхо было всё равно, он рисовал… — Очень красивое манго, — раздаётся над ухом, и парень вскидывает голову, кидая непонимающий взгляд на обучавшую их девушку. — Это яблоко. — А почему оно овальное? — Оно не… — он вновь кидает взгляд на свой рисунок и обескураженно выдыхает. Яблоко, которое и не яблоком оказывается вовсе, действительно овальное и какое-то оранжевое с примесью красного, когда как на столе перед ним ярко-красное сочное яблоко, удачно повёрнутое к окну, чтобы на фрукте отображались лучи солнца. — Думаю, рисунок тоже не моё. — Разве ты не с балетного? — хмыкает девушка, забирая из рук Минхо кисти для рисования. Последующий кивок парня лишь позволяет девушке мягко улыбнуться, похлопав Ли по плечу. — Тебе стоит заниматься танцами, у тебя чудесно получается. Минхо знает, что у него отлично получается, но он не собирается сдаваться и показывать всем, что он полнейший неумеха. В этой жизни столько занятий, что, он уверен, найдется что-то, что будет парню по душе и что будет получаться не хуже танцев под классическую музыку. Его единственный вариант находится всего в десяти минутах ходьбы и двух этажах вверх, достаточно написать сообщение, что он и делает, пока выходит из студии рисования.

***

Чан предатель, потому что в последний момент пишет, что помочь не сможет, но клятвенно заявляет, что попросил об услуге Джисона. Джисона Минхо, при желании, мог бы и сам попросить, но желания этого не было, а вот стремление найти себя — да, так что парень все же толкает двери и заходит в студию продюсирования. Хан спиной к нему сидит в наушниках на голове и качающийся в такт музыке, и это почему-то Минхо очень умиляет. Он наконец увидел этого хаотичного парня в его среде обитания, и всё это так органично, что Ли невольно завидует, пока тихо ступает по полу, чтобы не мешать. — Блять! — громко вскрикивает Хан, как только Минхо опускает руку на плечо младшего. Джисон резко оборачивается, скидывая с головы наушники, и хватается за сердце, растерянно смотря на Ли, беззвучно приоткрывая рот. — Ты зачем пугаешь? — Извини, — неловко бубнит Минхо, присаживаясь на заботливо пододвинутый Джисоном стул. — Чан сказал, ты можешь мне помочь. — Могу, но он не сказал с чем. — Я бросаю балет. — Так, ага… Что? — непонимающе фыркает Хан, щелкая мышкой и скрывая все открытые на компьютере файлы. — Почему? — Ну, я… Решил, что это не моё, и хочу заняться чем-то другим? — Лепкой из глины? — насмешливо хмыкает Джисон, и Минхо обреченно стонет, обещая себе мысленно убить Сынмина и вырвать тому язык. — И как успехи? — Круто, я сделал тарелку. — Покажешь? Минхо активно кивает, потому что и сам хотел похвастаться своей тарелочкой. Она не идеальна, но все ещё творение, которое теперь будет красиво стоять на подставке в их комнате и радовать глаз. Парень достает её из пакета аккуратно и на вытянутых руках демонстрирует Джисону, что лишь бровь вскидывает молчаливо. — Очень красивая тарелка, — в конце концов произносит тот, отчего Минхо фыркает, убирая тарелку в пакет. — Не ври, она уродская. — Да, это пиздец, — тихо смеется Хан, откидываясь на спинку стула. — Ну вот поэтому потом я решил сходить на кройку и шитьё. Не вышло, предугадываю твои вопросы. Как и с фотографиями и рисованиями. Поэтому я тут, в продюсерской студии, сижу рядом с продюсером в надежде на помощь. — И… Чем ты хочешь заниматься? — Не знаю, может, гитара? — растерянно тянет парень, оглядывая комнату и кивая в сторону одиноко стоящей гитары на подставке. — Умеешь играть? — Я гитарист в группе. — Прикольно, — искренне восхищается Минхо, соскальзывая со стула и проходя к гитаре, по грифу которой кончиком пальцев ведет, поддевая струны и создавая незамысловатые звуки. Как эти звуки превращаются в мелодию, парень не понимает и искреннее завидует тем, кто разбирается. А Джисону он и вовсе памятник поставит, если тот научит играть. — Научишь? — Давай попробуем, — пожимает плечами Джисон, поднимаясь следом. Парень стягивает с себя толстовку, оставаясь в одной лишь футболке, а Минхо умирает где-то внутри, непроизвольно зависая взглядом на обнажившихся мышцах, которые, оказывается, очень даже неплохие. Непонятно, зачем младший их скрывает, потому что, по мнению Минхо, красоту такую надо демонстрировать всем. Джисон оказывается рядом, подхватывает гитару со стойки и усаживается на диван, призывно постукивая по тому ладонью, и Ли ничего не остаётся, как сесть рядом и ойкнуть, когда гитара оказывается на коленях. — Потрогай её. Ты и инструмент должны быть единым целым, только тогда вы сможете найти гармонию и создавать прекрасное. — Слишком слащаво звучишь. — Закрой рот и трогай гитару, — беззлобно фыркает Джисон, подхватывая чужие руки и опуская на инструмент. — Каждая струна звучит по-разному, но вместе они сливаются в мелодию, благодаря которой мы пишем песни и танцуем. Хан присаживается ближе, а Минхо хочет умереть, потому что грудь Джисона касается плеча, вынуждает замереть на месте и не дышать. Ли двигается чуть дальше, но младший не позволяет, хватает за талию и возвращает назад. У Минхо в голове вопросов не остаётся окончательно, он понимает, что музыка — это не его, хочет вернуть гитару и убежать куда подальше, но у Джисона свои планы. Потому что мозолистые ладони оказываются на его, Ли, руках, одна из которых неожиданно оказывается на грифе, а вторая на изгибе гитары, что для удобства сделан. — Вот так, — шепчет младший совсем тихо на ухо Минхо, и тот скулит еле слышно, цепким взглядом наблюдая, как его пальцы расставляются чужими на струнах. — А теперь правой рукой проведи вниз. И Минхо слушается, опуская правую кисть вниз, проводя кончиками ногтей по струнам, и удивленно распахивает глаза, когда вместо ожидаемой «грязи» раздаётся совершенно чистый звук, эхом отскакивающий от стен и звенящий где-то в ушах. Парень завороженно проводит кистью ещё раз и ещё, наслаждаясь красотой мелодии, состоящей лишь из одного аккорда, и вслушивается в тихие смешки Джисона прямо над ухом. Красивые и успокаивающие смешки, отмечает он, как бы ни хотелось доказать обратное. — У тебя чудесно получается, — произносит Джисон, и Минхо светится от счастья, когда наконец получает похвалу за сегодняшний день. Это не балет, в котором он как рыба в воде, это что-то новое, неизведанное, и у него получается, у него есть шанс переосмыслить себя и стать лучшей версией себя. — Я могу считать это за согласие помочь мне? И Джисон вновь смеется, тихо и хрипло, так идеально, что Минхо не выдерживает, оборачивается прямо к парню и замирает. Они слишком близко. Стоит одному лишь сдвинуться с места, и поцелуя не избежать, но никто из них почему-то не отворачивается. Они смотрят пристально друг другу в глаза, словно играют в гляделки не на жизнь, а на смерть, и Минхо лишь чувствует очередное прикосновение к его талии. Чужая рука ласково оглаживает тело поверх толстовки, не пытаясь перейти границы дозволенного, а вторая рука совсем неожиданно подхватывает подбородок Минхо, вынуждая того дернуться и вскинуть голову выше. — Я сочту за честь помочь тебе, — слишком пафосно произносит Хан, и Минхо не выдерживает, взрывается в смехе, таком звонком и чистом, отчего замирает уже Джисон, будучи абсолютно не готовым такое вообще услышать. — У тебя прекрасный смех, ты знал? — Обычно мне говорили замолчать, — пожимает плечами Минхо, кидая взгляд на гитару, которую после возвращает истинному владельцу. На сегодня экспериментов хватит, он уже нашел занятие. — Они полные придурки, смейся чаще. Тебе идёт. — Ты флиртуешь со мной? — непонимающе произносит Минхо, вскидывая бровь, и всё так же игнорирует руку Джисона на своём теле. — А что если да? — А что если я ударю тебя в нос? — Я сделаю вид, что испугался, — и подмигивает после, вынуждая щеки Минхо залиться краской от смущения. — Принцесса спрятала коготки и стала прекрасным котёнком. — Хватит называть меня принцессой, Джисон. У меня есть имя. — Хорошо, принцесса. Хан игнорирует закатывание глаз Минхо, игнорирует недовольное сопение парня и игнорирует абсолютно все эти тычки под рёбра со стороны старшего. Он лишь откидывается на спинку дивана, задумчиво вытягивая ноги, и мычит, как только Минхо вновь тычет под рёбра пальцами. — Хочешь пойти со мной на вечеринку к Чанбину? Феликс тоже будет. — Хочу, — отвечает уставший Минхо, утыкаясь лбом в плечо младшего. — Если пообещаешь меня там не бросать. — Никогда, принцесса. Ты будешь со мной всегда.