Моцарт для эмо

На Минхо лишь футболка, чужая и на парочку размеров больше, и шерстяные носки, которые он вновь украл у Джисона. В ушах наушники-капельки, в них — мягкая мелодия одной из сонаты Шопена, а в руках — лопатка, с которой он уже пару минут танцует посреди небольшой кухни в квартире Хана. Тело, как и разум, просят танцев, умоляют сделать парочку пируэтов, хотя бы вспомнить, что такое балет, и Минхо не может противиться. Раз-два-три. Он вскидывает ногу, прижимая стопу к идеально ровной левой ноге, и крутится вокруг своей оси, приподнимаясь на носки и идеально удерживая баланс. Старый Минхо бы такому позавидовал: не каждый раз во время тренировок он умудрялся выполнить пируэт, даже ни на секунду не пошатнувшись. Старый Минхо бы похлопал себе за такие умения, о которых мог только мечтать. А новый Минхо лишь мягко опускается обратно на стопы, крепко удерживая лопатку в ладони, и дёргается едва заметно, когда на талии оказываются чужие руки. Страх секундный, ведь он отлично знает, кто стоит сзади, отчего прижимается сильнее спиной к чужой груди и счастливо улыбается, ощущая невесомый поцелуй в шею. — Доброе утро? — Минхо ловко достаёт один из наушников из уха, убирая тот на столешницу. Он переворачивает лежащие на сковороде оладушки прожаренной стороной вверх и разворачивается в чужих объятиях. Джисон похож на маленького воробушка, пока смотрит на старшего заспанно и устало, хоть и проспал чуть ли не двенадцать часов, вырубившись где-то на середине фильма, который они смотрели. — Я сделал кофе и завтрак. — Семь утра, откуда в тебе столько энергии? — вздох, вырвавшийся изо рта Хана, вынуждает Минхо совсем тихо хихикнуть, уткнувшись лбом в подставленное младшим плечо. — Так рад понедельнику? По Джисону видно, что тот снова хочет провалиться в спячку и никогда из неё не вылезать, а из Минхо энергия бьёт ключом. Самая чистая, пропитанная искренним счастьем и радостью, впервые за много лет существования. Старший улыбается мягко, зарываясь кончиками пальцев в свежеокрашенные волосы Хана, и приподнимается на носочках, чтобы самостоятельно оставить поцелуй на чужих губах. Проведённые вместе выходные пробудили в Минхо что-то, что он никогда раньше не ощущал, и это чертовски потрясающе. Их поцелуй медленный и ленивый, пропитанный лишь сонливостью Джисона и радостью Ли, отдававшего всего себя. Всё это счастье заканчивать не хотелось, но будильник, заведённый ровно на 7.15, напоминает о необходимости собираться в университет. — Зачем тебе будильник? — Джисон непонимающе вскидывает бровь, кидая взгляд на звонивший телефон, и тянется к гаджету, чтобы ловко провести пальцем по экрану и отключить противную мелодию. Хан уже было тянется за новыми поцелуями, которые устраивают его куда больше, чем мысли об утренних занятиях, но Минхо ускользает, вновь отворачиваясь к плите. — Ну, детка, куда ты отвернулся. — Собирайся, Джисон. Я не собираюсь опаздывать на пары, потому что мой парень не может найти в себе силы надеть штаны. В ответ он получает лишь тихий смех, так полюбившийся за слишком короткий срок, и краткий, почти невесомый поцелуй в макушку. Джисон ушёл, если судить по шлепкам босых ног по паркету, и это даёт какую-то передышку для старшего. Он опирается двумя руками на столешницу, молчаливо наблюдая за оладушками, и с шумом выдыхает. Два дня, проведённые в квартире Джисона, были определённо лучшими. Минхо не думал ни о чём, кроме сна, перекусов прямо в кровати и долгих поцелуев с младшим, ни разу не зашедшими дальше положенного. Хан не настаивал, а парню было стыдно просить о чём-то. Они все выходные провалялись в постели, прижимаясь друг к другу под пуховым одеялом, и смотрели глупые американские комедии, издеваясь над каждым, по их мнению, глупым разговором главных героев. Вот только выходные подошли к концу, Минхо вновь нужно возвращаться в университет, ежедневно проходить мимо танцевальных залов, где проходят занятия по балету, и подавлять все свои мысли о возвращении. Ох, вернуться ему хотелось очень. Минхо помнит, как горят глаза Джисона, когда тот пишет музыку или просто играет со своей группой, помнит, как младший чуть ли не сверкает от счастья, стоит лишь заговорить с ним о работе, и старший… Завидует? Когда-то у Минхо так же горели глаза, а каждое занятие по балету вынуждало хотеть прожить ещё один день до тех пор, пока он не окажется в зале, пока не увидит себя в зеркале и не начнёт танцевать. Он хочет вернуться. Но ему страшно. Страшно вновь оплошать, не выдержать очередной провал в его и без того короткой карьере танцора балета. Да и как посмотреть в глаза Феликсу, родителям, Джисону, которые, возможно, снова в него поверят, а он снова всё упустит, совершив какую-нибудь глупую ошибку на отборочных. Он боится позора. Боится быть не принятым назад, быть изгнанным на глазах у всех под громкие слова о том, что Минхо — ничтожество. Он боится подтверждения своих же мыслей, потому что знает, что не выдержит такого натиска. — Блять, Минхо, горит, — Джисон, неожиданно оказавшийся сбоку, мягким толчком сдвигает Минхо с места, освобождая себе путь к плите, и выключает газ, чтобы после с нескрываемым волнением отставить сковороду подальше от края. — Ты в порядке? — Да, — парень качает головой, прогоняя непрошенные мысли, и успокаивающе хлопает Джисона по плечу, сразу после прижимаясь к тому, как маленький котёнок, нуждающийся во внимании хозяина. — Извини, я задумался и спалил наш завтрак. — Меня не завтрак волнует, — хмыкнув, Джисон ласково щёлкает Минхо по носу, вынуждая парня зажмурить глаза и попытаться убежать от касаний, а после вновь склоняется, оставляя на губах старшего краткий поцелуй. — Что-то случилось, пока я надевал свои штаны? — Джисон, ты реально надел только штаны, — Минхо скулит громко, хлопая засмеявшегося младшего по обнажённому плечу, и отталкивается от своего парня. — Я иду в душ, а ты не смей снова засыпать. — Слушаюсь, капитан, — слышится уже в спину и вызывает очередную широкую улыбку на пухлых губах.

***

Погода откровенно оставляет желать лучшего: противный дождь мелкими каплями летит прямо в лицо, не оставляя ни малейшей возможности укрыться зонтом; слякоть и глубокие лужи, в которые так или иначе приходится наступать плотной подошвой осенних ботинок. Громоздкие тучи медленно плывут по небу, перекрывают последние лучики солнца, пытавшегося хоть как-то осветить промерзшую землю, и словно намекают, что дождь закончится нескоро. Минхо выдыхает, поёжившись от сильного ветра, пробравшегося под плотную ткань пальто, и переводит взгляд на стоявшего чуть поодаль Джисона. Тот вновь с вишнёвыми сигаретами в руках курит так медленно и ненапряжно, что старший даже задаётся вопросом, чувствует ли Хан вообще ливень. Яркий огонёк горящего фетра сигареты привлекает внимание, цепляет взгляд и позволяет впасть в свои мысли, где всё сказочно, тепло и прекрасно. Парень, по сути, мог бы зайти в кофейню, на крыльце которой стоит уже пару минут в ожидании Джисона, мог бы заказать горячий напиток и поболтать с друзьями, но он терпеливо ждёт, пока парень докурит свою сигарету и уделит хоть немного внимания самому Минхо. — Джисон. Я замёрз. Выходит совсем тихо, и, вероятно, его даже не слышно из-за шума дождя, приятно ударяющегося о навес, но Хан слышит. Он вскидывает голову, отвлекаясь от мобильного телефона, в который смотрел всё то время, что они под дверями кофейни, кидает окурок в лужу, позволяя тому потухнуть слишком резко. И одного лишь хмурого взгляда, кинутого из-под бровей Минхо, хватает, чтобы Джисон с громким вздохом опустился на корточки и залез пальцами в ледяную воду лужи, лишь бы достать окурок и выбросить тот в нужное место. Хан делает всё так грациозно и красиво, что Ли зависает, следя за каждым движением своего парня, и улыбается совсем мягко. Всё же он рад, что позволил самому себе поплыть по течению. — Почему ты не пошёл к остальным? — Джисон спрашивает из интереса, но ответ знает наверняка — Минхо хотел быть рядом. За парочку выходных, проведённых в квартире младшего, они стали настолько неразлучны, что становится страшно от мысли о том, что когда-то им придётся разойтись. Рука Джисона вмиг находит своё место, согревает поясницу и чуть подталкивает, чтобы поскорее скрыть от жестокого ветра, а Минхо и не противится: достаёт руку из кармана пальто и хватается за холодную ручку двери, потянув ту на себя. Внутри тепло. Аромат кофе и свежей выпечки в очередной раз бьёт, словно под дых, Минхо ведёт носом следом за вкусными запахами, пробуждающими немыслимый аппетит, и осматривается, сразу же направляясь в сторону давно уже принятого их компанией столика. Сынмин и Феликс в очередной раз спорят о чём-то, что знают только они, Хенджин и Чан молчаливо смотрят на всё это, и только Минхо в очередной раз чувствует себя не в своей тарелке, позволяя Джисону забрать своё пальто. Старший улыбается чуть растеряно, когда Чан пододвигает кружку с горячим американо и тарелочку с небольшим кусочком пирога. — Я спросил у Джисона, что тебе нравится, — пожав плечами, Бан вновь устремляет взгляд на своего парня. То ли смущать Минхо не хотел, то ли Ли ему вообще не интересен — это не столь важно, как то, что кофе действительно согревает. Минхо цепляется за кружку двумя руками, прижимает ближе к себе и просто наслаждается ярким ароматом кофе, что паром взлетает ввысь. Джисон рядом усаживается, положив руку на чужое бедро, и сжимает ощутимо — так, чтобы Ли понял, что он не один и в обиду его никто не даст. И старший верит, опуская свою маленькую, по сравнению с рукой Хана, ладошку под стол и переплетая их пальцы. Улыбка на губах Джисона сообщает, что он сделал всё верно. До их первой пары ровно час, и Минхо может расслабиться, откинувшись на спинку дивана и играясь с пальцами Джисона, пока тот очень громко и взбудораженно рассказывает друзьям о недавно вышедшей игре, которую обязательно стоит оценить пятничным вечером. Минхо хмыкает шумно, потому что отлично помнит, что Хан даже не ел толком в субботу вечером, когда купил эту игру на свою приставку. Ли тогда кормил его чуть ли не с рук, лишь бы не оставить парня голодным. Минхо крутит кольца на чужих пальцах, цепляется взглядами за почти сошедший с ногтей чёрный лак и задумчиво притягивает к себе кружку с кофе свободной рукой. Ему настолько уютно, что хочется скулить. Все эти посиделки, громкие утренние разговоры перед парами и забота Джисона — то, о чём он так давно мечтал, и то, что он уже вряд ли захочет променять на карьеру. Стоило лишь единожды попробовать. — Минхо? — голос Джисона пробирается сквозь мысли, выбивает те наглым ударом из головы и вынуждает обратить наконец внимание на что-то, кроме его рук. Старший мычит вопросительно, оборачиваясь к Хану, и тот лишь смотрит нежно и игриво. — Ты в порядке, котёнок? У Минхо в очередной раз спирает дыхание. Он заворожённо ведёт ладонью, поднятой к чужому лицу, вслед за путем своего взгляда, и оглаживает осторожно большим пальцем нижнюю губу Джисона, чуть оттягивая и улыбаясь совсем по-детски, когда та отскакивает назад. У Хана эмоции сменяются одна за одной, старший видит и непонимание, и что-то, что граничит с влюблённостью, от которой сердце сильнее обычного сжимается в некое подобие кулака. У Минхо ни сил, ни желания отрицать того, как Джисон для него притягателен, словно запретный плод, который оказался слишком сладким, чтобы отказаться. Их губы соединяются быстро и неожиданно для обоих. Кто начал первый, никто не ответит, но это и неважно. Минхо жмётся ближе, с нежностью оттягивает нижнюю губу Джисона зубами и совсем тихо выдыхает, как только ощущает такие полюбившиеся ладони на своей талии. Они забывают обо всём: о том, что сидят посреди кофейни, о том, что напротив них друзья, явно обратившие внимание на происходящее. Касания совсем мимолётные, почти неощутимые, если не прислушиваться к откликам собственного тела. Губы у Джисона сухие, всё с тем же приторным запахом вишни, но такие правильно чувствующиеся на его собственных, Минхо, губах, что даже этот неприятный факт никотина на кончике чужого языка не раздражает. Пассивное курение вредное, но если потом Ли вновь и вновь будет чувствовать то, что чувствует сейчас, то он готов перетерпеть вред своему здоровью во благо дальнейшего наслаждения. — Котёнок? — глаза у Джисона светятся чем-то невообразимым, Минхо тонет в них, краснея стремительно, как только смотрит точно в ответ, и прижимается ближе к парню, скрывая кончик носа, ярко-красный от смущения, в изгибе шеи младшего. Друзья ничего не комментируют, делают вид, что ничего не произошло, но даже не глядя на Феликса и Сынмина, Ли ощущает эту добрую насмешку, от которой не скрыться, даже плотно зажмурив глаза. Джисон произошедшее тоже не комментирует — чудеснейшим образом запомнил, что лучше не акцентировать на всём таком внимания, чем потом получать всем, что попадётся Минхо под руку. Хан лишь вновь переплетает их пальцы, на этот раз лично оглаживая каждую костяшку старшего подушечкой большого пальца, и расслабленно откидывается на спинку дивана. Минхо всех этих проявлений чувств стесняется, и это понимает каждый за столом, отчего никто парня и не трогает, позволяя пережить дозу смущения самостоятельно, не желая добивать ещё больше. Никто не удивляется тому, что до самой последней минуты, которую они могут провести в кофейне, Ли просто абстрагируется от всего вокруг, позволяя в который раз мыслям пролетать в голове с бешеной скоростью. Он думает обо всём и ни о чём одновременно, планирует свой завтрашний завтрак вплоть до мелочей и дико желает оказаться сейчас в кровати, под тёплым пуховым одеялом, подаренным мамой в честь поступления в университет. Его глаза прикрыты, и выглядит Минхо так, словно спит самым крепким сном. И ему бы очень этого хотелось, но он может лишь ощущать мягкие касания своего парня, изредка перебегающие с кисти на предплечье или бёдра, и слушать тихие разговоры друзей о появившихся в их кинотеатрах новом фильме от Марвел, который каждый за столом хотел бы посетить. Тройное свидание — вещь странная даже для Минхо, ничего не смыслящего в отношениях, но в разговор он не лезет. Джисон слишком сильно хочет посмотреть фильм. — Минхо, — ощутимое сжатие его ладони чужой, и старший резко распахивает глаза, с удивлением хлопает глазами, а после устремляет взгляд на свободные напротив них стулья. — Они пошли расплачиваться. Идём, котёнок, опоздаем на твои любимые скучные пары, на которых я снова буду спать. Минхо фыркает громко, закатывая глаза, и цепляется ладонью покрепче за ладонь Джисона, чтобы лениво поднять себя с мягкого дивана. Хан ведёт себя слишком нежно, слишком странно и непонятно, но старший никак не противится всему этому и даже не задумывается ни на миг, что так, наверное, быть не должно. Он лишь помогает парню надеть на себя пальто, вновь сцепляет их ладони и слепо шагает на выход, еле перебирая ногами. Сонливость атаковала настолько быстро, что он даже сам и не заметил, как успел задремать на добрые двадцать минут. На улице всё ещё пасмурно. Дождь больше не льёт противными крупными каплями прямо в лицо, но тучи никуда не делись, как напоминание о том, что ливень вновь может начаться в любой момент, и им лучше поспешить. Минхо кутается в пальто посильнее, ощущая себя мокрым воробушком под ноябрьскими ветрами, и жмётся ближе к Джисону, который ведёт в университет. Благо, кофейня находилась в соседнем здании, и им не нужно ещё куда-то ехать. — Забегай, — нараспев тянет Хан, удивляя старшего, когда проходит следом в большие деревянные двери из тёмного дуба, а не остаётся вместе с Чаном раскурить очередную сигарету. Минхо бы на улице в этот раз не стоял, но подождал бы внутри. — Я не пойду курить, — опережает Джисон все вопросы и ведёт Минхо дальше по коридорам. — У меня закончились, а курить ментоловые Чана — немного фу. Я ещё не настолько отчаялся. — Но потом ведь захочешь, — почти шёпотом произносит сонный Минхо, укладывая голову на чужое плечо, пока Джисон замирает у расписания, висящего прямо у входа в университет. — Нам на третий этаж, Джисон. Семестр почти закончился, а ты до сих пор не выучил расписание. — Детка, я в это место не ходил до тех пор, пока не заинтересовался тобой. Минхо вновь фыркает, утягивая Джисона в сторону нужной им лестницы, и цепляется взглядом за танцевальный зал. Там приглушен свет, почти темно из-за пасмурного неба, еле пропускающего свет через высокие окна; музыка почти неразличимая для мимо проходившего, но точно не для Минхо — соната Бетховена номер четырнадцать, до-диез минор. Одно из самых любимых его произведений. Он всматривается в небольшое окошко в дверях, наблюдает за танцующей в зале женщиной со спёртым дыханием и жмётся ближе, выпуская руку Джисона из своей. Необъяснимое желание ворваться в зал, снять чёртово пальто и начать танцевать, создать новый дуэт, о котором ещё никогда не думал, и просто станцевать, вновь и вновь, пока он не будет доволен происходящим. Рука, совсем маленькая и дрожащая, хватается за ручку двери, он пытается найти в себе силы толкнуть дверь, попросить прощения и убедить самого себя, что возвращение к балету — такое же правильное решение, как и отношения с Джисоном. Он пытается, но не получается. Рука резко пропадает, скрывается в кармане пальто, а сам Минхо делает пару шагов назад, натыкаясь спиной на твёрдую грудь Хана, что обхватывает ладонью чужую талию и утыкается старшему носом в макушку. — Эй? Ты в порядке? Минхо не в порядке. Он задыхается, вырывая руку из захвата пальто, прижимает ту к груди и пытается сделать глоток воздуха. Вновь пытается, и вновь у него ничего не получается, потому что в темноте танцевального зала он видит, как хрупкая фигура оборачивается и смотрит прямо ему в глаза. Ким Дживон смотрит прямо ему в глаза, и Минхо гулко сглатывает, как только видит, как женщина медленными шагами направляется к выходу из зала, туда, где стоит он сам. — Господин Ли, — безэмоционально произносит женщина, стоит лишь открыть двери, и смотрит так строго, что у Минхо подгибаются колени. Его спасает лишь рука Джисона, крепко удерживающая от падения, и нежелание опозориться перед своим преподавателем. — Зайдёте? — Я… — парень сглатывает гулко, отрицательно качая головой, и цепляется за ладонь Джисона, словно его рука — единственный спасательный круг, что может вытащить из пучины страха и отчаяния. — Не думаю, что это хорошая идея, и… — Зайдите. Дверь открывается шире, не оставляя парню ни малейшей возможности сбежать. Он выдыхает с шумом, сжимая ощутимо напоследок исчезающую руку Джисона, и делает пару мягких шагов в танцевальный зал, прикрывая за спиной двери. В помещении ничего не изменилось: всё тот же паркет, нуждающийся в небольшом обновлении; противный жёлтый свет, освещающий комнату лишь в дальнем углу, чтобы не мешать танцующему наслаждаться своим творчеством; небольшой стул прямо возле входа, куда они обычно скидывали вещи перед началом тренировки; множество зеркал, в каждом из которого напуганное лицо Минхо отражается слишком чётко. Женщина в пуантах, он заметил это только сейчас, вслушиваясь в тихие удары твёрдой поверхности обуви об паркет, пока госпожа Ким подхватывает стул за спинку и тащит в сторону приоткрытого окна. Она присаживается сразу же после, принимаясь молчаливо развязывать пуанты, и Минхо зачарованно наблюдает за ловкостью чужих рук. Пуанты для него всегда были чем-то интересным и притягательным, но таким далёким. Мужчины в пуантах не танцуют, но ему так хочется, что невозможно терпеть. Женщина откидывает обувь в сторону, разминая стопы подушечками пальцев, и с шумом выдыхает, откидываясь на спинку деревянного стула, закинув ногу на ногу. — Я давно Вас не видела. Болели? — Я ушёл из балета, — Минхо неловко переминается с ноги на ногу, бросая редкие взгляды на брошенные в сторону пуанты, и замирает сразу же, стоит лишь преподавателю кинуть хмурый взгляд. — Я… Больше не хочу танцевать. — Ложь, — кидает женщина, кивая на лежавший неподалёку мат, молчаливо призывая Минхо присесть на тот. Парень так и делает, грузно скидывает рюкзак на пол и присаживается, притягивая ноги к подбородку и укладывая тот на колени. — В нашей профессии нет слова «не хочу», Минхо, я вас всех этому учу не первый год. Если бы не хотел, то не стоял бы каждый раз под дверями зала, пытаясь зайти. — Вы видели? — Да, и терпеливо ждала, пока созреешь подойти ко мне. Как видишь, терпение не вечно. В женщине ни намёка на раздражение. В голосе лишь едва заметная усталость, а в глазах превосходство с долей понимания. Минхо смотрит прямо в чужие глаза, не пытаясь сбежать от зрительного контакта с госпожой Ким, и сжимает пальцы в кулаки. Хочется сбежать из душного помещения, хоть окно и открыто, сбежать от взглядов женщины, прожигающие до глубины души, и скрыться в объятиях Джисона, в руках которого Минхо чувствует уверенность, о которой раньше не знал. — Что сподвигло тебя бросить балет, Минхо? Ты очень талантливый мальчик. — Вы всегда мне говорили, что я даже не заслуживаю быть на Ваших занятиях, — хмыкнув, Минхо прикрывает глаза на мгновение не в силах выдержать устремленного взгляда и устало трёт глаза. — Вы оказались правы, я доказал это, когда проиграл отборочные. — Разве не ты говорил, что за каждым падением стоит подъём? — После каждого падения два исхода — подъем или сломанные конечности. Я не птица, мне не суждено взлететь, — Минхо усмехается своей же метафоре слишком горько, возвращая подбородок на согнутые колени, и распахивает глаза, когда слышит, как женщина присаживается рядом с ним прямо на пол. — Разве птицы сразу летят, Минхо? Маленькие птенчики редко понимают, что им нужно делать. Кто-то выпадает из гнезда и разбивается вдребезги, а кто-то находит в себе силы и летит. Уверена, им очень страшно лететь в пропасть, они не знают, смогут ли они поймать дуновение ветра и спасти себя, Минхо. И я уверена, что они знают: им не поможет никто, кроме них самих, — тихо произносит женщина, положив свою ладонь на чужое плечо. Минхо вновь взглядом с женщиной встречается и впервые в глазах той видит теплоту, а не презрение. Может, все эти уроки с указками были лишь стимулом доказать, что они не так плохи, как кажутся? — Думаешь, я не падала, прежде чем стать примой? Я падала так часто, Минхо, что не сосчитать, как сильно я хотела всё бросить, сдаться и больше никогда не надевать пуанты. Я каждый раз плакала так сильно, как только могла, стоило лишь глупому пируэту не получиться в который раз на оценивании моими преподавателями. И я, как и ты, ставила самой себе слишком завышенные ожидания, не думая о том, что я не справлюсь. Ким прерывается на мгновение, сжимая чужое плечо чуть ощутимее, и вытягивает одну ногу в бок. — Послушай. Падения — это нормально. И ты абсолютно прав, что после падения у нас два исхода, но свой путь выбираем мы сами. Мы сами решаем, хотим мы подняться, взлететь, как маленькие птенчики, что борются за жизнь, или позволить себе упасть на самое дно, разбить свои надежды и мечты. Ты прирождённый танцор балета, и твоё место — рядом с примой-балериной большого театра. Это вижу я, твои родители, твои друзья. Это видят все, Минхо, но не ты, и это — твоя главная проблема. Покажи самому себе, что твои ожидания не напрасны, докажи сам себе, что ты сильнейший танцор, заслуживший место в театре, и, вот увидишь, ты взлетишь так высоко, как не ожидал этого никогда, — женщина плавно поднимается на ноги, оттолкнувшись ладонями от паркета, и мягко улыбается, вновь сталкиваясь взглядом со своим студентом. — Я не имею ни малейшего права даже просить тебя вернуться на занятия. Я могу лишь попросить подумать о том, что я сказала, и попробовать решить свой внутренний конфликт. С помощью того забавно выглядевшего паренька в коридоре или нет — без разницы. Но ты должен его решить, ты обязан совладать с собой. Женщина уходит тихо, за её спиной раздаётся лишь щелчок двери, сообщающий, что Минхо вновь остался один на один со своими мыслями. Слёзы из глаз, что, оказывается, текли не одно мгновение, хлещут с новой силой, он цепляется руками за протёртые в некоторых местах джинсы, оттягивает те кончиками пальцев и всхлипывает громко. И только руки, обвившие его тело и прижавшие к груди Джисона, которого он узнаёт по запаху одеколона, напоминают, что он в своей борьбе не один.