Моцарт для эмо

Тихий шелест пожелтевших от старости страниц разрывает звенящую тишину комнаты. Кончики узловатых пальцев пробегаются по строчкам, скользя по бумаге, словно по льду, а пухлые губы вслед за движениями рук произносят слова, проговаривают их едва различимым шёпотом. Минхо один на один с книгой, с выдуманным и таким продуманным до мелочей миром, в котором всё так же не радостно, как и в его собственной маленькой жизни. Он цепляется взглядом за особо значимые цитаты, откладывая их где-то на периферии памяти, смакует их, чувствуя, как горечь слов оседает на душе неприятным осадком. В книге всё неспокойно, развязка совсем скоро, ведущая к спокойствию и расслаблению, и Ли надеется, что он угадал, прочувствовал книгу и распознал конец, задуманный автором. Слова красиво складываются в предложении, Джек Лондон словно был создан, чтобы писать. Минхо чувствует всё: и стремление главного героя стать лучше в глазах возлюбленной, и разочарование от немыслимых для его разума проигрышей, и желание покончить со всем этим существованием, лишь бы облегчить свою жизнь. Минхо это чувствует, понимает и видит в герое себя. Под боком раздается едва слышный стон, приглушенный подушками, которые Джисон уложил себе прямо на лицо. Минхо частенько задавался вопросом, как младший может спать абсолютно без воздуха, но никогда не озвучивал свои мысли в слух — ни к чему это, у каждого свои странности. Ли скользит взглядом по обнажённым ногам Джисона и поднимается выше, осматривая коротковатые пальцы с множеством колец. Он осматривает чужое лицо и с шумом выдыхает. Джисон действительно красив. Краска заметно смылась, оставляя едва заметный синий оттенок и отросшие корни тёмного цвета, — Хан давно просит покрасить его, да всё почему-то им не хватает времени на посиделки в ванной. Младший пришёл из студии, замученный и абсолютно не желающий что-либо делать, даже смывать лёгкий макияж, нанесённый руками Минхо перед любительской съёмкой клипа. Об этом напоминает потёкшая на нижних веках подводка и почти смывшийся с губ бальзам вишнёвого цвета. Серьга в брови заметно поблескивает даже от тусклого светильника, и Ли мягко улыбается, откладывая книгу в сторону, вкладывая быстро меж страниц закладку с жирафом. Он лениво проводит кончиками пальцев по нежной коже младшего, совсем чуть-чуть морщась от остроты щетины на чужом подбородке, и подхватывает спавшие на лоб пряди, осторожно заводя их на макушку. Джисон устал, и его не хотелось бы будить. Но планам, видно, сбываться не суждено, потому что чужая рука грузно опускается на талию, притягивая к разгоряченному телу младшего, а сам Хан лениво разлепляет глаза, с усмешкой заглядывая в чужие. — Настолько влюблён в меня, что не можешь и минуты провести без прикосновений ко мне? — его голос хриплый после сна, пускает по телу старшего табун мурашек, которые он старательно прикрывает, перетягивая одеяло, укрывавшее ноги, чуть ли не до подбородка. — Замолчи, — смущённо бубнит Минхо, всё так же не отрывая глаз от парня. У того простыни совсем немного отпечатались на щеке и бальзам каким-то образом оказался на подбородке. Последний Ли быстро смывает большим пальцем, тихо смеясь, когда Хан перехватывает руку ладонью и подносит к своим губам, оставляя на нежной коже парочку поцелуев. — Ты почему не спишь? — Как я могу спать, когда такой красивый парень лежит в моей постели? — Хан чуть ли не мурчит, прижимаясь к лежавшему рядом Минхо, и ведёт ладонью поверх одеяла, оглаживая совсем невесомо тазобедренные кости старшего. — Что читал? — Мартин Иден. — Ну конечно, рассказ про горе-писателя, — фыркает Джисон, приподнимаясь на локтях и нависая над Минхо с мягкой улыбкой на губах. — Так стремился стать чудесным автором, а по итогу стал кормом для рыб. — Ты читал? — Разумеется, — Хан с усмешкой склоняется к чужой шее, ласковыми поцелуями пробегаясь от ключиц до линии челюсти. Он совсем немного прикусывает чужую кожу, вынуждая старшего с шумом откинуть голову назад и обхватить плечи Джисона ладонями, пока сам младший ловко скидывает одеяло и оказывается между чужих ног. — Книга, если честно, полнейшее разочарование. — Книга о несбыточных мечтах и целях, — еле слышно выдыхает Минхо, зарываясь кончиками пальцев в чужие волосы на затылке, стоило лишь Джисону оставить одну из своих отметин прямо под линией челюсти. — Он любил Руфь, старался стать для неё лучше, а по итогу разочаровался во всём. — Потому что нужно стремиться стать лучше не для кого-то, а для себя, принцесса, — тянет Хан, откидывая впившуюся острым уголком книгу в сторону. Ноги Минхо сами по себе раздвигаются в стороны, позволяя Джисону занять место поудобнее, чем тот сразу и пользуется, поцелуями вновь спускаясь по шее вниз, ловко пробегаясь языком по выпирающим ключицам. — Он пытался доказать Руфь, что может быть знаменитым и богатым, но забыл, что в погоне за славой можно потерять себя. — Заткнись, я не дочитал, — раздражённо стонет Минхо, спускаясь пальцами под ворот чужой футболки. Совсем невесомо царапается своими короткими ногтями. Джисон в ответ шипит едва слышно, прикусывая выступающую кость, и усмехается громко, как только изо рта старшего вылетает тихий несдержанный стон. Давление на плечи становится куда весомее, а запал, что был лишь маленьким огоньком в глубине души, превращается в настоящий пожар, стремительно сжигая их здравый смысл напрочь. — И что мы опять делаем с тобой? — Я тебя целую, разве не очевидно? — Хан с усмешкой на губах пробирается пальцами под футболку старшего, мимолетными касаниями пуская тепло по коже. Минхо вмиг становится жарко, он хочет сорвать с себя слой кожи, одновременно с этим оказаться ещё ближе к Джисону, чем это вообще может быть возможным. Он горит изнутри, пламя желания и страсти сжигает его дотла. Минхо хочет, чтобы Джисону было так же жарко. Хочет, чтобы парень чувствовал все, что чувствует старший, извиваясь на смятых простынях под самыми приятными поцелуями, доводящими до потери здравого смысла. Старший совсем тихо стонет, стоит лишь Хану пробраться пальцами под растянутую футболку черного цвета, и приподнимается на локтях, чтобы коснуться своими губами чужих. Их поцелуй — схватка за первенство, каждый из них пытается перенять инициативу на себя, довести своего партнера до сумасшествия. У Джисона выходит лучше, он ловко подавляет Минхо, вынуждает поддаваться касаниям, выгибаться, когда этого хочется Хану. — Будь моя воля, я бы тебя съел, Минхо, — загнанно шепчет младший, сбившимся дыханием опаляя чужие губы. В его глазах неизвестные для Ли эмоции, он различает лишь нескрываемое обожание и восхищение, которым Джисон смотрит постоянно. — Какой же ты у меня красивый, котёнок. В его касаниях, взглядах, даже поцелуях — во всём, что делает Хан по отношению к Минхо, ощущается исключительно нежность и ласка. Он смотрит всегда так, будто Ли — произведение искусства, которое Джисон никогда не видел. Он высказывает свои мысли и ощущения так осторожно, так подбирая каждое слово, чтобы не обидеть, не расстроить, не оттолкнуть от себя. Джисону доверяешь, ему хочется раскрыть не только тело, но и свою душу, которую Минхо тщательно прячет от всех, даже от своих собственных мыслей, съедающих быстро и беспощадно. — Я готов подарить тебе весь мир, лишь бы ты улыбался так же широко, как сейчас, Минхо, — произносит Хан совсем неожиданно. Страсть в его глазах сходит на нет, оставляя лишь безграничную нежность, в которой Ли быстро тонет. Он задыхается от собственных чувств, смущается сильно, чувствуя, как горят даже мочки ушей, и приподнимается, увлекая младшего в новый поцелуй. Им не нужно говорить, чтобы рассказать о своих чувствах — им достаточно просто поцеловать друг друга, передать всю свою нежность простым касанием губ и уничтожить друг друга потоком любви и заботы. Они влюблены и глупы, этого хватает сполна, чтобы Минхо скулил где-то внутри, вечно пытаясь оказаться ближе, чем это возможно. У Минхо зависимость, с которой он не собирается бороться. — Ты… можешь… — смущённо выпаливает Минхо прямо в чужие губы и прикрывает глаза, не в силах заглянуть в глаза напротив. Слишком стыдно. — Могу «что»? — Съесть меня. — Боже, детка, — тихий смех раздаётся прямо над ухом, в след за ним — мягкий поцелуй в щеку, медленно сползающий по коже к губам. Они вновь целуются, мягко и нежно. В их поцелуе ни намёка на пошлость и страсть, и где-то в глубине души Минхо расстраивается. — Хочешь попробовать кое-что? Обещаю остановиться, если это будет слишком. — Кое-что — это что? Он уточняет для своего же внутреннего успокоения, хоть и понимает отлично, что уже абсолютно на всё согласен. Джисон вновь сползает куда-то вниз с этой противной ухмылкой на губах, а Минхо где-то внутри кончается, стоит лишь взглянуть вслед. У Хана в глазах чувство превосходства загорается резко, стоит лишь его губам коснуться обнажённых коленей старшего. Тот дёргается от неожиданности, в стоне захлёбываясь, как только ощущает крепкие руки на своих бёдрах. Хан отлично знает, как надавить и успокоить, это почему-то возбуждает сильно. Он стонет, чувствуя укусы по бедрам, и большего просит, сам того не замечая. — Нетерпеливый, — чужой шёпот раздаётся где-то на уровне паха, смущает очень. Ли в одно движение закидывает подушку к себе на лицо и покорно поднимает бёдра, позволяя стянуть с себя пижамные шорты. Он уже ничего не ждёт, ни о чём не думает и даже не пытается — его мозг отключен, мысли уплыли куда-то на край сознания, а сам Минхо может лишь молиться не умереть прямо на этой кровати под своим горячим парнем. Он задыхается, ощущая юркий язык везде, где никогда и не мечтал чувствовать. Задыхается, выгибается, чуть ли не скулит во весь голос. Ему одновременно много и мало, ему хочется большего и одновременно избежать касаний, которые, оказывается, выдерживать тяжело. Минхо хватается за чужие волосы, сам не понимая, направляет или оттягивает, хочет попросить, умолять, кричать. Хан имеет наглость смеяться, удерживая чужой член во рту, и всё это слишком. Табун мурашек, кажется, достигает даже пальцев ног, а стоны уже давно переходят в тихие всхлипы, изредка срывающиеся на громкие. У Минхо уже никаких сил, он уничтожен и опустошён, но Джисон непреклонен. С каждым чужим стоном он опускается ниже, хотя, казалось бы, уже некуда, приносит ещё больше чувств, о которых он и знать не мог. — Джисон, — шепчет хрипло, оттягивая чужую голову за волосы, но Хан, блять, только лишь стонет, вновь пуская по телу Минхо электрические разряды, что вынуждают выгибаться до хруста в позвоночнике и стонать пуще прежнего. — Джисон, я… Боже, подожди, — хнычет, ощущая язык на самой головке, лениво толкающийся в уретру, и разваливается на части, изливаясь в чужой горячий рот. — Твою… Мать… Хан смеётся снова, похлопывая Минхо по бедру, и быстро скатывается с кровати, скрываясь за дверями ванной, пока сам Ли пытается не умереть от множества чувств и роя мыслей, окативших его за секунду.

***

— Ты всё взял? — уточняет в тысячный раз Джисон, стоя возле уличного мусорного ведра с сигаретой в руках прямо под табличкой «не курить». Этому парню правила никогда не были писаны, Минхо должен это уже запомнить. — Я не смогу привезти тебе в Кимпхо книжки, помнишь же, да? — Успокойся, я всё взял, — Минхо, закатив глаза, натягивает шарф на нос и прячет руки в карманы своего утеплённого пальто. Хотелось бы поскорее лето, носить лёгкие рубашки и ныть от жары, а не кутаться во множество кофт, лишь бы спасти себя от глупой простуды. — Я туда еду на пару дней, мне книжки не особо нужны. Встречусь с друзьями, пообщаюсь с родителями и вернусь домой. — Будешь развлекаться с друзьями, пока я умирать со скуки, да? — Хан губы дует, обмакивая горящий кончик сигареты в небольшой луже, скопившейся на крышке мусорного ведра. — Это жестоко, детка. — У тебя много работы, которую ты не можешь закончить, Джисон. — Я мог бы её отложить, чтобы заняться тобой. Джисон после ночи всё такой же игривый, с настроением где-то под сто и с желанием издеваться над бедным Минхо, который смущается каждую секунду, стоит лишь вспомнить фрагменты их «развлечений». Старший несильно хлопает подошедшего парня по плечу, сразу после жмурясь от мягкого поцелуя в губы, и оборачивается к подъехавшему к месту на парковку автобусу. Ему пора ехать. — Мне пора, — расстроенно произносит Минхо, перехватывая ручку стоявшего рядом чемодана. — Будешь скучать? — А что, были другие варианты? — Хан подмигивает с ухмылкой на губах и вновь целует, нежно и почти невесомо. — Позвони мне, как доедешь, ладно? — Конечно, — Минхо головой машет как болванчик и под тихий смех младшего всё же сгружает свой чемодан в отсек для багажа, прежде чем забраться в тёплый салон автобуса. Взгляд в окно — и широкая улыбка на всё лицо: Джисон стоит там, где и стоял, радостно машет рукой на прощание и воздушные поцелуи шлёт. Его поведение абсолютно отличается от внешнего вида, и это смешит совсем немного. — Дурак, — шепчет Ли еле слышно, помахав раскрытой ладонью в ответ. До Кимпхо три долгих часа в трясущемся на каждом ухабе автобусе, и даже это не портит настроения и запала. Минхо верит, что поездка домой, к его родным стенам, в которых он начинал танцевать, вернёт настрой и желание танцевать. Он верит, что старые улочки, по которым так нравилось прогуливаться в детстве, помогут вспомнить, ради чего он вообще живёт, помогут осознать, кто есть Минхо и для чего ему танцевать. В наушниках любимая песня Weekend, в руках всё та же книга Мартина Идена, которую хотелось бы поскорее дочитать и узнать, прав ли был Джисон по отношению к главному герою. Минхо до въезда в город книгу так и не открывает, всматривается в пролетающие мимо столбы по ту сторону окна и улыбается совсем мягко, изредка отвечая требующему внимания Джисону. Кимпхо встречает его моросящим дождём, неприятно спадающим на лицо довольно крупными каплями, и Минхо приходится быстро убирать свою драгоценную книгу в рюкзак, а после быстро подхватывать чемодан. Вокруг — ни одного такси, и только маленькая Тойота серебристого света сверкает под изредка пробивающимися лучами солнца. На лице стоявшего возле машины мужчины широкая улыбка, и Ли совсем по-детски прикусывает губу, лишь бы не расплакаться, пока летит в объятия своего отца. — Привет, крепыш, — бубнит мужчина в чужую макушку, обнимая крепко, так, как обнимал в детстве. — Мы скучали. — Я тоже очень скучал, — скулит парень, цепляясь за фланелевую куртку. — Я так рад вас видеть, господи боже. — Мы тоже, крепыш, мы тоже, — тихо смеётся отец, открывая дверцу машины и приглашая сына присесть на потрёпанное временем сиденье. Минхо валится на то сразу же, с громким стоном откидывая голову на подголовник, и наблюдает за присевшим за руль мужчиной. Отец за то время, что они не виделись, почти не изменился: совсем немного постарел в лице, его волосы ещё больше поседели, пробиваясь сквозь черные пряди более заметно, чем было пару месяцев назад. С работой, видно, совсем туго, но родители о таком почти не распространяются, предпочитая скрывать всё от Минхо и не волновать сына лишними проблемами. Парень с жадностью смотрит на все магазинчики, высотки и парки, которые отлично помнил, и с интересом всматривается в совсем недавно отстроенные здания, которых раньше не видел. — О, — тянет, как только замечает одноэтажное здание молочного цвета. На фасаде уже давно слезла краска, оставляя неприятные проплешины серого цвета, но всё это нисколько не портило истинной красоты здания. — Студия всё ещё работает? — М? — в ответ мычит отец, следуя взглядом за указательным пальцем сына, уткнувшегося в пассажирское окно, и мягко улыбается, кивая. — Работает. Мы думали, на деле, что они закроются, потому что потеряли одного из самых лучших преподавателей, но Момо, кажется, смогла поднять студию с колен. — Момо ещё работает? — удивлённо произносит Минхо и наблюдает, как отец осторожно съезжает с дороги на парковку той самой студии, с которой всё началось. — Ты чего? — Она тебя очень ждала, сынок. Не хочешь зайти? — Ты ведь знаешь, пап, — выдыхает, расстроенно опуская руку на бедро. — Я, вроде как, завязал с балетом, что мне там делать? — А я не танцевать тебе предлагаю, а встретиться с той, кто когда-то была тебе ближе, чем твои собственные мысли. Тебя никто не просит танцевать. Минхо устремляет взгляд на студию, цепляясь за аккуратный силуэт женщины в окне здания, и шумно выдыхает, когда узнаёт в том его хорошую подругу и самого первого настоящего учителя балета. Именно Момо двенадцать лет назад научила его красивым пируэтам, рассказала, что значит чувствовать танец и как он может влиять на мысли. Именно Момо привела его в самые лучшие годы его жизни. И именно ей он будет благодарен до конца жизни, даже если никогда больше не сможет сделать плие. Женщина, словно почувствовав взгляд, оборачивается, своими тёмными глазами смотрит прямо на Минхо, и тот умирает где-то внутри, пока, как завороженный, выползает из машины и неспешно проходит ко входу. Он зайдёт и поздоровается, он не будет думать о танцах. — Привет, — слышится где-то сбоку, стоит ему только толкнуть большие двери студии. Минхо замирает на мгновение, сжимая глаза до появления звёзд, а после оборачивается к Момо, совсем криво улыбаясь. — Выглядишь так, будто призрака увидел. Та совсем не изменилась: широкая улыбка, в которую он никогда не верил; строгий взгляд тёмных глаз, всегда подмечающий даже минимальную ошибку, даже неправильную позицию пальца руки; стройное тело с узкими плечами и довольно сильными ногами, которые настрадались настолько, что страшно даже подумать; и ярко-красные пуанты на ступнях. Эти пуанты — особенность Момо, всегда выбивавшейся из принципа «будь как все». Она никогда не надевала ни молочные, ни белые пуанты, исключительно красные, всегда привлекающие взгляд, когда женщина танцует. — Я рада тебя видеть, Мин-Мин, — и снова очередное прозвище из детства, обескураживающее и сносящее здравый смысл прочь. Ему словно снова десять, он жмётся к маминой длинной юбке из лёгкой ткани и пытается избежать взгляда на тот момент совсем молодой девушки, что лишь улыбается широко, позволяя дуновениям летнего ветра развевать пачку на её талии. Девушка выглядела так, словно вышла из сказки про Дюймовочку, и Минхо ей поверил с первого взгляда, послушно протянул свою маленькую ладошку и прошёл следом в танцевальный зал, из которого навсегда вышел лишь в день прощания. — Как твои плие? Всё так и не можешь стоять ровно? — Я всегда выполнял их идеально, тебе ли не знать, — фыркает Ли, в два шага преодолевая расстояние между ними и крепко обнимая раскрывшую руки женщину. — Я тоже рад тебя видеть. — Давай пройдем в зал! — взволнованно произносит женщина, мягкими шагами проходя в приоткрытую дверь. Помещение не изменилось абсолютно: светлый паркет, недавно покрытый свежим слоем лака, выкрашенные в молочный цвет стены с кое-где протёртыми пятнами и огромное зеркало на стене, прямо напротив станков. Он вспоминает резко, как приходил сюда каждый день ровно в четырнадцать пятьдесят пять и занимал излюбленное место в центре. Оттуда лучше всего было видно его маленькое отражение и каждое неверное движение, которые он исполнял со слишком большой частотностью. То не дотянет носок до идеальной позиции, то забудет, что подбородок должен смотреть в бок, то ещё что-то — по мелочи, но портило итоговую картину. Сейчас он к себе ещё внимательнее, но до сих пор вспоминает строгое «Ли Минхо» голос Момо, когда что-то не выходило. — Волнительно снова тут оказаться? — тихо спрашивает женщина, мягко, почти невесомо ступая по паркету к застывшему посреди зала Минхо. — Хочешь станцевать? — Я забросил, — качает головой парень, с трепетом на душе проводя пальцем по деревянной поверхности станка. — Больше не танцую. — Почему же? — уточняет Момо, ловко поднимаясь на кончики пальцев ног. — Ты не из тех, кто так легко отказывается от любимого дела. — Душа больше не танцует. — Не будь столь категоричен в таких высказываниях, Минхо. Бросить слова легко, забрать их назад — нет. Никогда не поверю, что твоя душа больше не танцует. — Тебе следует пересмотреть свои взгляды на моё отношение ко всему, — хмыкает Минхо, постукивая пальцами по зеркалу. — Я проиграл важные отборочные, потерял смысл танцевать и забил на все эти плие. Больше не хочется. — Почему эти отборочные были важны? — Я заканчиваю университет, Момо. Два варианта: я или становлюсь танцором, к чему и стремился всё это время, либо ухожу по профессии, буду простым преподавателем для малышей, которые только знакомятся с пуантами. И раз отборочные я проиграл, то и танцором мне не стать. Детей я и без карьеры в театре научу. — А чего хочешь ты, Минхо? Учить или танцевать? — Честно? — усмехается, оборачиваясь к стоящей рядом женщине. Та кивает с самым важным лицом, и парень с шумом выдыхает, опираясь поясницей на станок. — Каждый раз, проходя мимо танцевального зала, мои ноги порываются вбежать туда, поддаться музыке и сделать парочку пируэтов, но я постоянно подавляю свои мысли и иду дальше. — Почему? — Боюсь? Осуждения, насмешек. Представь, я кричал громче всех, что с балетом покончено, я никогда в него не вернусь, и в другой день я просто зайду, словно не было этих криков, и вновь начну танцевать? Это клоунизм, насмешки были бы оправданы. — Это работа над собой, Мин-Мин. Проигрывать никому не нравится, особенно, когда от этого зависит наша жизнь, но куда важнее то, как ты принимаешь этот проигрыш. Проиграть и забить может каждый, не каждый сможет проглотить комок обиды, застрявший в горле, и работать ещё усерднее, чтобы победить в следующий раз. Отборочные не последние, ты всегда можешь податься самостоятельно, не через университет, ты всегда можешь предоставить что-то такое, что удивит каждого в жюри. — Это в любом случае страшно. Вряд ли я найду в себе силы снова податься на отборочные. — Ну и чёрт с ними! — восклицает женщина, подхватывая с пола маленький чёрный пульт, на котором жмёт всего пару кнопок. — Мы танцуем для себя, Минхо, потому что этого требует душа. Оставь ты мысли о других, о том, что подумают другие. Ты прирождённый танцор, так танцуй для себя, наслаждайся сам собой.

[Людвиг ван Бетховен — Лунная соната]

Минхо удивлённо вскидывает бровь, как только слышит одну из его любимых мелодий Бетховена, и выдыхает, когда женщина вмиг меняется в лице. Её губы расплываются в мягкой улыбке, наигранной, профессиональной, а взгляд столь холодный и острый, что можно получить несуществующие порезы. Она ловко поднимается на кончики пальцев, замирая на мгновение, и маленькими шажками, ровно в такт музыке, отходит на середину зала. Мелодия спокойная, размеренная, как и каждое движение женщины. Она — воплощение изящества и красоты. Она — олицетворение каждой прозвучавшей ноты. Она — искусство. То, на которое хочется смотреть, не отрывая глаза ни на минуту, ей хочется подчиняться беспрекословно. Ею хочется быть. Каждый её жест пропитан нежностью и грацией, её тело словно создано для балета. Её ладони мягко рассекают воздух, пока она без каких-либо проблем совершает прыжок. Её пачка нежно-розового цвета словно помогает лететь, удерживает в воздухе, не позволяет всё испортить законам гравитации. Она — прима, она — синоним слову «балет». Минхо не выдерживает где-то на середине. Он завороженно наблюдает, молчаливо снимая с ног грязные ботинки, и с шумом выдыхает, откидывая куртку в сторону. Музыка словно умоляет его, призывает, как песня сирены, поддаться чарам, стать одним целым с каждой проигранной в воздухе нотой. Он мягкой поступью приближается к танцующей Момо, поддаётся своим мыслям, выпускает все свои сокровенные желания и танцует. Минхо танцует так, словно никогда не танцевал раньше. Он осторожно перехватывает ладонь всё так же улыбающейся Момо, позволяет той кружится и приподнимается на носки, отдаваясь танцу. Рука рассекает воздух, позволяет удерживать баланс, пока он выполняет один из любимых пируэтов. В голове лишь одна мысль: «танцуй, пока ноги не будут в крови», а на душе — громкая песня из его сокровенных чувств, которые он так долго не выпускал наружу, не позволяя самому себе танцевать. Глупец. Балет — его отдушина. Это его болезнь, панацея, успокоение, необходимость. Балет, то, ради чего он жил, живёт и будет жить ещё очень много лет. Все эти плие, пируэты, классическая музыка — ничто, пока душа не поёт. Его душа поёт и танцует одновременно, и Минхо больше не будет сопротивляться. Они замирают вместе с последней нотой. Дышат в унисон, словно за время танца стали единым целым, и всё так же крепко держатся за руки. Будто разомкнуть их сцепленные ладони равносильно потере самого себя. На губах у Минхо самая широкая улыбка, что когда-либо была на его лице, в голове — пульсация собственного сердца, бешено стучавшего из-за эмоций, который он не в силах сдержать. — Твоя душа танцует, Минхо, как и ты сам, — всё же произносит Момо, ласково поглаживая парня по плечу. — Ты прекрасно танцуешь, Мин-Мин, я тобой очень горжусь. — Момо? — Да, малыш? — Не хочешь научить меня танцевать на пуантах? На лице женщины удивление, смешанное с растерянностью, а после зал разрывает громкий и звонкий женский смех. — Пуанты, дорогой? Ты и правда настроен на победу? — Да. Над самим собой.