Дельфин и синабоны

Мотаю головой. Это всё, что я делаю. Прости меня, Тэхён. У тебя сумасшедший поток эмоций, основой которого является слово, состоящее из трёх букв — н е т. Но даже его у меня нет сил произнести. По-видимому, я врал сам себе. Уверял, что сильный. До сих пор мотаю головой. Влево-вправо, влево-вправо, влево. Как долго это будет продолжаться? Пока вы просто не пожмёте плечами и не хлопнете по левой стороне груди? Это был пятый раз. Я считал. —Тогда мы с профессором найдём Чонгуку другого, с кем он будет играть.—говорите вы. Мой милый учитель, почему вы так просто произносите эти слова? Вы же ничего не смыслите. Зачем ему другой? Он ему не подойдёт, ему никто не подойдёт. А я… Я? Я тоже не подхожу. Но разве мы бы не отлично смотрелись вместе? Отлично, я бы даже сказал потрясающе, как те идеально чистые белые носки. Вот! Носки. У меня их вечно нет. Надо бы выбросить из-под кровати ту драную пару. Думаю, в эти дырки можно просунуть целую ступню и носить, как браслетики, только на ногах. Не изящно так же, как и не изящен мистер Джон. Хотя, вряд ли я смогу допустить его до экзамена на совместимость. Знаю, что провалит. Вот поэтому и не подпущу. А пока я уйду. К нему, не к любовнику, а именно к нему. К тому единственному, которому изменяю каждый день. Скажу ли я, что час назад неизвестный ему изнывал и стонал лишь от моих пальцев? Не скажу. Ни за что. Я буду заставлять его смеяться. Буду гладить и щекотать, а завтра снова изменю, и он ничего не узнает. Мне следует не идти, а бежать. И снова люди. Много-много людей. Наверное, они специально не хотят меня пускать к тебе. Обидно до слёз. Двери метро закрываются. Разве они не видят, что я почти добежал? Остались пустые 10 метров, а вагоны со свистом ускользают куда-то туда, далеко, в этот чёрный туннель. В такой же чёрный, как и глаза Чонгука. Наверняка там, в этой тьме есть секретный проход. Однажды мне снился безумный сон. Я нашёл ту самую дверцу в том мраке (до сих пор помню где и что находится), она вела в огромные школьные кабинеты, но и там была сплошная темень. Парты и стулья перевёрнуты, доски разрисованы мелом и разбиты в некоторых местах. Даже окна были, но за ними—ничего. Дверь, ещё дверь, и ещё одна, нужно свернуть налево, пройти ещё 10 таких классов. Нужно торопиться, нужно спешить в ту маленькую каморку. Грохот. Нет, это не огромный слон снаружи, который рушит многоэтажки, делает себе больно снова-снова, и наконец убивает себя, заваливает своё массивное тело руинами. Прекрасная смерть. Но это не бедное животное, а подъехавший поезд. Не успел. Значит в другой раз я сверну направо, пройду огромное пустое помещение, налево, третья дверь справа, ещё налево, такое же огромное помещение, и, наконец, та спасительная дверь, за ней пахнет тыквенным супом, горит оранжевая лампа, возле которой сидит моя бабушка и что-то читает. Мне снился этот сон два раза. И каждый из них заканчивался одинаково: я опускал своё измученное поисками тело на мягкий матрац и проваливался в сон, так начиналось утро—сон, в котором есть дельфин. Точно! Чонгук—дельфин. Ты ведь свободен? Жизнь для тебя самый настоящий океан, резвись, пожалуйста, пока я даю тебе эту возможность. У вас, дельфинов, есть только один враг—человек. Я твой враг. Тебе не нужно подходить ко мне, иначе станешь тем слоном, что по своей глупости начал сносить город, который мешал ему пройти. В итоге он нашёл смерть там, где и не ожидал, хоть он и боролся. Долго, отчаянно. Он искал выход—не нашёл. Петербург. Холодный город. Но он не чуждается таких, как я—ненормальных. И славно. Он сам не знает такого понятия «нормально». И пусть. Пусть! Мне же лучше. Сложно разбирать, что кричат или шепчут вокруг меня люди. Только некоторые слова понимаю. Ну большинство из них. Вы, русские, говорите слишком заумно. Вы мешаете мне! Я часто не могу понять, что говорит этот, который вечно в мешках, что-то быстрое на этом некрасивом языке. Но, чёрт, из-за него я полюбил эти противные и грубые сочетания букв. Так. Вы действительно произносите иногда настолько непонятные вещи, что сколько не переводи, не поймёшь. А вот в этом вся проблема! Я не понимаю его. А хотелось бы. Была возможность, я пожирал бы каждое слово, слетающее с его губ. Но довольно! И так второй, третий этаж, ещё одна лестничная площадка и… Потолки. Высокие потолки. А ещё он. Соскучился ли я? Может быть немного. Сажусь напротив него. Мне не стыдно. Он точно не знает, что сейчас я представляю, как на нём лежит Чонгук. Мокрый, красный, грязный. А я так же сижу и не решаюсь подойти ближе. Сколько это будет продолжаться? Ещё добрую пару часов. Кажется, я засыпаю. Нельзя. Если усну—проснусь. Там не будет дельфина. Единственное, что я могу сделать, это подняться с кровати и всё-таки позволить себе прикоснуться к нему. Удивительно, как легко мне это удаётся. И вот уже пальцы поддевают крышку кабинетного рояля. Они снова не слушаются, делают всё без моего дозволения. А что было бы если они взяли волю и сделали тоже самое с Чонгуком? Я даже бы против не был, закрыл глаза и доверил всё рукам. Это безумие. Руки. Они решают мою жизнь. Ми. Соль. Си бемоль. Ля бемоль. До первой октавы. Ре. Ми бемоль. До минор. Трезвучие. Некрасивое. На полтона выше? Да. Так хорошо. До диез минор. А лучше в него придти через доминантовый терцквартаккорд, чтобы было полное разрешение. Так—красиво. Это любимая тональность Джона, я слышал, как он сам говорил об этом. Я тоже её люблю, но не так сильно, как си бемоль минор.

***

Слышу тебя. Не вижу. Слышу. Понимаешь? Даже сейчас, когда пальцами раскладываю аккорды и играю эти невероятные арпеджио. Ты слышишь, как они звучат? Какая заполненность… Уверен ты слышишь, как и то, что я ускоряюсь вместе со своим биением сердца, начинаю часто-часто дышать. Я бы попросил тебя остановиться, замереть, но меня захватил Рахманинов. Прекрасный, я бы душу отдал за тебя и за эту мелодию. Этот композитор просто сумасшедший. Остановись и слушай! Поимей совесть, дай мне доиграть! Ты уже за спиной, а мне осталась последняя часть. Не подходи. Чувствую, как ускоряюсь ещё-ещё в надежде успеть до того, как ты сделаешь что-то. Это что-то пугает. Ты не слушаешься меня, и вот за моими вздымающимися то вверх, то вниз плечами, чувствую, как безразлично проходишь дальше. Что ты делаешь?! Зачем снимаешь кофту? Вот! Чувствую, меня моментально охватывает ярость, как только твоя одежда опускается на надрывающиеся струны рояля и глушит звонкие верха. Ноты, будто рыбы бились хвостами на суше и в конец притихли. Ты убил. Убил музыку и меня. Я ощутил, как сердце перестало биться и дыхание прекратилось. Я не подниму глаз и не посмотрю на тебя, Джон. В прошлый раз я проиграл. Лучше остановлюсь на клавиатуре и подожду. Так зачем ты пришёл? Молчишь. Хорошо, давай помолчим. Думаю, ты знаешь, что я в курсе того, что ты сейчас нагло рассматриваешь моё лицо. Смотри, пожалуйста. Тебе нравится мой греческий нос? Вот мне очень. Могу часами стоять у зеркала и любоваться им. А ещё губы. Они не такие, как у тебя, они не такие, как у всех. Другие. На что именно сейчас смотришь? Если я подниму глаза, ты тотчас переведёшь взгляд на них. И тогда это будет крах. Рояль чуть скрипнул, когда ты облокотился на него. И как долго так будет продолжаться? Я умер, мне всё равно. А вот тебе явно что-то нужно. И что же Чонгук? Чонгук. Чонгук. Чонгук. Мне всерьёз не приходилось задумываться о том, кто ты. Сейчас у меня нет времени. В другой раз. А может и сам спрошу. Когда-нибудь. Но лучше потом. Я понял тебя. Это очередная игра. Только на этот раз правила другие: если посмотрю — проиграю. Дельфин, ты не думаешь, что тратишь моё время? Зал выдаётся на час, а ты отнял у меня пять секунд, десять, тридцать, сто, пять минут, пятнадцать. Я бы мог отдать тебе всё своё время. Но не сейчас. Сейчас у меня много работы, и у тебя тоже, поэтому иди и зубри программу. И что ты делаешь? Ты грубый, Чонгук, чёрт возьми! Не нужно толкаться. Если ты хочешь сесть рядом, то попроси подвинуться, я отсяду чуть подальше. Сидение ведь широкое. Теперь ты мне тыкаешь в лицо своим телефоном и заводишь видео. Прекрасно. —Слушай.—говоришь ты. Отлично. Это второе слово, которое ты мне сказал. Продолжай в том же духе. Я так стану арифметиком, а не музыкантом. Мне не хочется ни смотреть, ни слушать. Что это, Чонгук? Зачем ты показываешь мне это? У меня появляются догадки, когда я заглядываю в немного разбитый экран. Поэтому осмелюсь и скажу. Ты пришёл ко мне… Нет! Ты спустился вниз, посмотрел в записях есть ли я в здании, в каком классе нахожусь, но в ни в одном из них меня не оказалось. Тогда ты побежал в библиотеку, в читальный зал, в фонотеку, в столовую, в учительскую, наконец, в туалет—меня нигде не было. Следовательно, ты вернулся и попросил тетрадь, куда записываются, если берут ключи от концертного зала. Браво, Джон! Ты прошёл квест. Поздравляю. Так вот. Ты пришёл ко мне, чтобы уговорить меня играть с тобой ансамблем? Смешная догадка, но полагаю, других объяснений у меня нет, а эта имеет место быть. —Подумай. У тебя ещё есть время.—о, Чонгук, ты прекрасно знаешь, что его нет. Зачем ты так непонятно прижался?