И я все еще здесь

Tu sais c'qu'on dit

Sois près d'tes amis les plus chers

Mais aussi

Encore plus près d'tes adversaires.

Stromae & Pomme — Ma Meilleure Ennemie

[......]

Корн выходит в зал к друзьям, и звуки вечеринки обрушиваются на него по новой, как физический удар, пространство вокруг него предательски искажается, и только ощущение влаги на шее от капающей воды с волос его немного отрезвляет. — Наконец-то! — Пат громогласно объявляет возвращение Корна, словно это было самым грандиозным событием вечера. Все внимание ожидаемо обращается к нему. — Чувак, мы тебя полвека ждем! Вай от скуки, кажется, уже три чертежа в телефоне набросал. Дуй сюда, твой выход! Он не ищет взглядом Вая, но он чувствует его. Тот же самый внутренний компас, что раньше безошибочно указывал на противника в самой гуще драки, теперь тянет его к тому, кто сидит у стойки бара, откинувшись на спинку стула — вид его почти скучающий, он отделяется от общей группы друзей, что расселись обратно за столом, и что-то рассматривает в телефоне. — Да че, поссать уже нельзя? — ворчливо отзывается Корн, и его губы растягиваются в чем-то, что должно быть улыбкой, но отзывается на его лице деревянной маской. Он подходит сперва к столу, чтобы промочить горло выпивкой, а потом принимает дротики из рук Прана, что рассматривает его слишком внимательно, будто бы спрашивая "все нормально?", и Корну это не нравится, он не хочет ни вопросов, ни жалости, а потому, расправляя плечи, идет к линии броска. Друзья облепляют его со всех сторон и, к своему ужасу, он замечает, что даже Вай меняет позицию обзора, возвращаясь к излюбленному месту у бильярдного стола. Корн надеется, что сможет убедить себя в том, что ему абсолютно точно плевать на это. Он сосредотачивается на разноцветных кругах перед собой. Красный, зеленый, черный. Только мишень. Поднимает руку, готовясь к броску. В первый раз он попадает в "зеленое яблочко", хотя туда совершенно не целится. — О-о-о, пошло-поехало! — одобрительно кричит Па. — Смотри-ка, сразу двадцать пять! Везунчик! Корн морщится: такие подбадривания добавляют больше неловкости, чем воодушевления. Он собирается бросать снова, и ему везет чуть больше, когда, он, наконец, зарабатывает их команде неплохое количество очков своей "двойной шестнадцать", но ему кажется в этот момент, что голова начинает болеть только сильнее. Когда в руке остается последний дротик, и он готовится к третьему броску, мир сужается до острия и мишени. Он целится секунду, другую, но не может решиться. Переводит дыхание. И в этот момент краем глаза видит, как Вай, стоя вполоборота к нему, слегка поворачивает голову: его взгляд не на мишени и даже не сквозь, он пристально, почти неотрывно, смотрит именно на него, на Корна — на его лицо, на напряженные мышцы плеча. Корн чувствует этот взгляд, как назойливую трель, хотя очень хотел бы, чтобы не. Он жжет сильнее любого прожектора, оглушает, словно басы на всю мощность, давит, давит, давит. Корн не может сосредоточиться под этим взглядом теперь совершенно никак. Рука начинает чуть заметно дрожать, но у него не получается отвести взгляд от Вая. И тогда Вай говорит: — Мишень там. Его голос тихий, обволакивающий, в нем даже нет язвительности, но есть что-то такое, что бьет Корна совершенно под дых. И тогда Вай говорит: — Хотя я понимаю, что тебе смотреть на меня куда интереснее. Вот так вот просто. Словно это он, Корн, мишень, и сейчас, после меткого удара Вая в самое сердце, где-то на периферии должен загалдеть Пат со своим драгоценным комментарием: "какая охуенная меткость!". Это не укол. Это зверское убийство на глазах у праздной толпы. Только, к счастью, люди вокруг не осознают даже, сколько именно яда и двойного смысла вкладывает в свои слова Вай, намеренно выбивая его из колеи. Со стороны кажется, будто это просто очередная приятельско-враждебная перепалка между двумя соперниками, каких было прежде уже немало. Но Корн знает, он прекрасно понимает, какие именно чувства хочет задеть сказанным Вай, ощущает, как буквально между строк остается невысказанным, но отчетливым: "да-да, я помню, что нравлюсь тебе, и ты не смей забывать об этом даже на секунду". Сознание Корна полностью, бесповоротно пустеет. Все мысли, все расчеты, вся ярость — все вышибает одним этим предложением. Он не думает, но просто механически, почти вслепую, совершает бросок. Дротик пролетает мимо мишени и с глухим стуком вонзается в деревянную стену. На секунду в баре воцаряется тишина, а затем ее разрывает громовой хохот Пата. — В СТЕНУ! — он чуть не падает со стула, давясь смехом. — Попал в стену! Я года три так не смеялся! Ин фыркает, прикрывая рот ладонью, а Па смотрит на Корна с сочувствующей улыбкой: — Ну, бывает. Наверное, рука затекла. Пран не смеется. Он смотрит то на Корна, застывшего в позоре, то на Вая. В его взгляде мелькает не просто беспокойство, а догадка. Он единственный, кто, кажется, чувствует, что только что произошло нечто большее, чем просто промах, но пока не решается свои мысли облекать в слова. В любом случае, Корн их не замечает. Он стоит, глядя на пустое место в стене, куда прилетел его дротик. Он проиграл. Но не Пату и Прану. Не Ин и не Па. Он проиграл именно Ваю. Снова. — Странно, мы никогда не могли слаженно работать, — притворно мягко, почти покровительственно сообщает Вай, легко отталкиваясь от точки опоры и подходя ближе. — Почему-то я не удивлен. Корн стискивает челюсть, но не отвечает на это ничего, только отходит в сторону, освобождая место. Проходя мимо, чтобы начать свой ход, Вай не смотрит на него, но буквально на секунду их плечи соприкасаются, когда они меняют позиции, и Корна прошибает током от этого легкого, почти невесомого контакта. Вай же никак не реагирует на это, и даже непонятно, случайно ли он задел его плечом или хотел тем самым еще больше надавить, но Корн уже и не может соображать нормально, он практически падает на бильярдный стол, пройдя несколько шагов, хватается за него руками и садится на край, готовясь смотреть на потрясающую игру. По сути, играть почти и смысла нет, ведь Корн уже все проебал. Он заработал для команды такое ничтожное количество очков, что разрыв между ними и девчонками кажется разгромным. Не невозможным, но очень и очень неприятным. И, должно быть, окажись Корн в более расслабленном настроении, он бы отшутился и предложил уже сдаться прекрасным дамам, но сейчас Корн и слова выдавить из себя не может, а сам Вай привык доводить дело до конца, и, хотя движения его четкие, осторожные, он все еще кажется достаточно уверенным в своих силах, и, в отличие от Корна, явно не настроен проигрывать. Вай берет дротики в руку, словно не замечая обреченности этой партии, и все завороженно смотрят, как он прицеливается, расчетливо просчитывает траекторию, несколько раз размахивается перед тем, как совершить идеальный бросок. Для Корна эти секунды растягиваются в вечность, пока он нервно дергает ногой и чувствует каждый вздох за своей спиной, каждый шепот, но ощущает, как все звуки сливаются и заглушаются в его голове, пока единственным, что он видит четко перед собой, что осознает и запоминает, остается только Вай: его красивый острый профиль, напряженные мышцы предплечья и тяжелая сосредоточенность во взгляде, устремленном на мишень. В этом взгляде даже нет азарта, только холодный, машинный расчет. И эта абсолютная точность приводит Вая к еще одному "яблочку". — Да как он это делает?! — Ин шумно колотит трубочкой в своей выпивке, взбалтывая кубики льда, и в ее нервном смешке слышится нежелание отдавать победу. В противовес ей, Пат, чья команда уже безнадежно отстала и не рассчитывала ни на что, явно смирился с собственным поражением, и потому наблюдает он за Ваем с особым наслаждением: свистит, подначивает, салютуя стаканом, в котором плескаются жалкие остатки пива. — Ва-а-ай! Так их, чувак! Покажи этим зазнайкам! А!.. Эй, Па, чего пихаешься? Вай не смотрит на них, никак не реагирует на слова, но едва заметно улыбается — тонко, одними уголками губ. А Корну больше кажется, что это не улыбка вовсе, а острое лезвие, расплывающееся на лице и аккуратно вскрывающее его кожу прямо сейчас, на глазах у всех. Корн чувствует себя так, будто именно он стоит на месте мишени, и ждет следующего удара, и каждый меткий бросок Вая — это не просто очко в игре, и даже не шаг к совместной, господи, командной, победе, кто бы мог подумать! Нет, каждый идеальный выпад Вая — это презрительная насмешка, новый укол в и без того растерзанное самолюбие Корна. Вай отходит буквально на полшага, чтобы повторить свой убийственный триумф, он действует с очаровательной грацией хищника, играючи добивающего добычу, и замыкает сегодняшнюю партию "тройной восемнадцаткой" и "тройной двадцаткой", которые все-таки обеспечивают им первое место. Друзья ахают за спинами, из рук Па даже выпадает пачка нори. А потом все взрываются возгласами, подлетают к Ваю, наперебой что-то высказывая и хлопая по плечу, даже Ин, опаленная всеобщим восторгом, хоть и сокрушается, но совершенно задорно. Вай же только разворачивается на пятках и улыбается всем обезоруживающей улыбкой, такой легкой, невесомой, будто бы почти искренней, если бы только Корн, что стоит немного в стороне, не уловил в этот момент его темные глаза. Вай окидывает Корна холодным, аналитическим взглядом — с головы до ног, словно видит перед собой не человека, а сломанный механизм, который не представляет больше никакого интереса. — Ну вот мы и выиграли. — говорит он, чуть делая шаг в его сторону, и это чужеродное, неправильное "мы" из его уст звучит просто чудовищно, с явной издевкой и ядом. — Не благодари. Он разворачивается и уходит к стойке бара, оставляя после себя шлейф холодной, неоспоримой грации и расчета. А Корн стоит перед мишенью, утыканной их дротиками — идеальными Вая и неудачными Корна, и отчаянно ненавидит этот день. Они были в одной команде, но Вай сделал все, чтобы показать: между ними пролегает настоящая пропасть, и даже необходимость работать вместе не может ее преодолеть. Нет, нихрена это не игра. Это — казнь. Краем глаза он замечает замершего с полуулыбкой Прана, что переводит непонимающий взгляд с Вая на Корна и обратно, и взгляд его в этот момент такой сложный, вопросительный, словно он почти догадывается, что между ними двумя что-то уже некоторое время пошло совсем-совсем по пизде, но он все еще не готов делать какие-то выводы и хочет теперь спросить вслух. Корн отворачивается от него, не желая ничего обсуждать, буквально до паники боясь, что могут последовать вопросы, и вместо этого просто смотрит в спину Ваю до тех пор, пока он не скрывается за дверью подсобки. Затем Корн тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Он бы так и остался стоять глупым изваянием, если бы не крепкая хватка Пата, что тащит его в следующую секунду к их столу, чтобы выпить после интереснейшего сражения. — Ну я тоже был хорош, конечно! — задается тут же он, разливая всем по стаканам выпивку. — Ты больше всех доил корову, дурень! — со смехом отмахивается от него Ин. — Я считала! Целых четыре раза! Это новый рекорд. За столом проходится дружный хохот, но Пат не унывает совершенно, только выпячивает грудь больше прежнего и белозубо улыбается. — И что? Я несколько раз попал в яблочко, забыла? — он размашисто указывает на мишень за их спинами, задевая при этом локоть Прана. Тот вздрагивает и с ворчанием отодвигает свой стакан. — И мог играть еще лучше, просто решил уступить любимой сестре и подруге. Рыцарский поступок, вообще-то! — Ну да, ага, — встревает Па, не отрываясь от экрана своего фотоаппарата, и делает вид, будто от слов брата ее просто тошнит. — Тогда как объяснишь, что продул Ваю и Корну? Рыцарь-неудачник? В этот момент к столу возвращается Вай с несколькими полными бутылками. Он бесшумно ставит их в центр стола, занимает свое место и с интересом наблюдает, как Пат краснеет от распирающих его эмоций, когда он говорит: — Ну как же! Корн мой лучший друг, — Пат хватает ничего не подозревающего Корна за плечо и трясет его несколько раз, распаляя в Корне раздражение. Корн выворачивается из его рук почти сразу и пихает от себя. — А Вай... — Пат на секунду осекается, переводя взгляд на архитектора, замирает, пойманный на месте преступления, его ледяным взглядом, и Корн, хотя и не видит, представляет весьма явственно самую обаятельно-опасную улыбку на лице Вая в этот момент, потому что он замечает, как Пата передергивает. — Ну Вай это чудовище вообще, лучше с ним не связываться. — За языком-то следи, — без энтузиазма бросает Вай, отпивая из своего стакана, но что-то такое зловещее есть в этом тоне, что даже Пат, этот беззаботный и слепой идиот, понимает — шутить дальше может быть опасно. — Ну я же не серьезно, что ты! — Пат уже спешит в примирительном жесте выставить ладони, словно отбиваясь от невидимой атаки. — Просто правда, вау! Колись, вместо работы в баре ты дартсом развлекаешься обычно? — Само собой, — безэмоционально соглашается Вай. Он ставит стакан с тихим, но отчетливым стуком, откидываясь на стуле, поднимает передние ножки над полом, чтобы раскачивать стул в своей излюбленной манере, и коленом упирается в ребро стола. В этот момент он кажется Корну расслабленным и легким, хотя тот и старается на него не смотреть. Ин же в противовес жесту Вая только склоняется над столом поближе и хитренько улыбается. — Ну или, — говорит она, — ты нас дуришь всех и на самом деле ты робот? Сканируешь мишень и вычисляешь траекторию? Вай, взбалтывая выпивку в стакане, поднимает взгляд на нее. На его губах играет та самая, отточенная улыбка для публики — безупречная, но до мозга костей лживая. — Может быть, — Вай делает загадочную паузу. — А может, я просто знаю, что самое главное и самое красивое в архитектуре — это безупречные линии. И дротик должен им следовать. Он произносит это, глядя на Ин, но на последних словах взгляд его скользит уже по Корну. Это не открытый вызов, а напоминание. Напоминание о том, что в их общем прошлом были только кривые, сломанные линии драк и ссор, и Вай не видит места для чего-то иного. Хочется проверить время, но руки не тянутся к телефону; хочется подпевать глупой песне, но он недостаточно пьян, чтобы быть свободным в этой обстановке; хочется на воздух, а он откидывается на жесткую спинку стула, пытаясь делать вид, что слушает разговоры вокруг. Корн почти не вклинивается в обсуждение, оставаясь просто наблюдателем, он перекатывает в ладони бумажную салфетку, сворачивая ее в комок, пока Пат с жаром доказывает что-то Па, а Вай и Пран обсуждают какой-то архитектурный проект. Но в уединение Корна вклинивается Ин, когда она, отложив свой фотоаппарат, вдруг пододвигается к Корну ближе, да настолько, что он теперь чувствует запах ее цветочных сладких духов. Она заискивающе улыбается, а глаза блестят от азарта и веселья, протягивает свой телефон ему, тыча в экран накрашенным ногтем. — Ну же, Корн, просто взгляни, та однокурсница! — ее голос звенит, накладываясь на музыку некрасивыми мазками. — Вот же она! Посмотри, ну разве у тебя на потоке есть кто-то, кто смог бы с ней посоперничать? Смотри, вчера выкладывала сторис, как на концерте была... Корн скользит взглядом по яркой аватарке, но не видит ни лица, ни улыбки девушки, слушает страдальчески подругу, но ощущает, как начинает закипать. Он видит, как Пат, ехидно посмеиваясь, обнимает Прана, видит, как сама Ин тут же, не прерывая своей тирады, переплетает пальцы с Па, пытаясь навязать Корну свою знакомую. Он видит это всеобщее, легкое, знакомое всем счастье, которое для него отгорожено колючей проволокой его собственных чувств. И он видит Вая — сидящего с каменным лицом и наблюдающего за этим цирком с видом уставшего бога, которому наскучили земные забавы. Он медленно вращает свой стакан, заставляя жидкость колдовать золотистые блики в отсвете ламп, не вмешивается, не комментирует, вообще никак не встревает в происходящее, ведь личная жизнь Корна, очевидно, его никак не касается. И от этого равнодушия в груди у Корна всякий раз закипает что-то горькое. Корн медленно поднимает руку и мягко, но неумолимо отстраняет телефон. — Да, боже, Ин, — его голос звучит непривычно тихо, но с такой металлической твердостью, что веселье за столом мгновенно идет на убыль. Пат замолкает на полуслове, а Пран переводит на него внимательный, чуть встревоженный взгляд. — Хватит. — Но... — пытается возразить Ин, пока ее брови ползут вверх от удивления, вот только Корн перебивает все так же терпеливо и в то же время с непререкаемой твердостью: — Я же говорю: мне это не интересно. Я не ищу себе пару. — Его взгляд, тяжелый и усталый, обводит присутствующих, он чувствует, как горит изнутри, но голос его холодный и ровный, будто он читает доклад: — У меня никого нет. И никого не надо. Корн чуть горбит спину, подпирая рукой подбородок, и его взгляд обводит присутствующих. Пат же фыркает на его слова, пытаясь вернуть легкомысленную атмосферу: — Да брось, чувак, не будь стариком! — Он поднимает свой стакан и чокается со стаканом Корна, хотя тот стоит в стороне от него, и Корн даже не собирался из него сейчас пить, а потому радушный жест не встречает ответной реакции, но Пат это игнорирует. — С таким настроен вся прекрасная студенческая жизнь пройдет мимо тебя! Чего тебе стоит сходить на тройку-другую свиданий с хорошенькой девушкой? Развеяться! — Я просто дам ей твой номер, — не унимается Ин, чуть приободренная поддержкой со стороны. И Корн раздраженно скрипит зубами, этот звук настолько отчетлив, что даже Па отрывает взгляд от объектива. Корн кажется самому себе бестолково слабым в этот момент, но он изо всех сил старается казаться просто раздраженным, а не сломленным. — Вы не поняли, — медленно, отчеканивая каждое слово, прерывает их Корн, еще раз обводя взглядом поочередно. — Мне не нужны твои советы. И твои знакомства, — добавляет он, обращаясь к Ин. — Мне вообще не нужны эти ваши свидания. Он делает паузу. В баре повисает тишина, нарушаемая лишь приглушенной музыкой. Вай перестает вертеть свой стакан и поднимает на него взгляд. Не поворачивая головы, лишь чуть косится в его сторону с легким, отстраненным любопытством. И в этот момент, задержав свой взгляд на Вае всего на секунду, встретившись с его темными, ничего не выражающими глазами, он ломается снова. Словно этот человек способен вытягивать из Корна правду против его воли, даже не произнося ни слова. И тогда он решает сказать это вслух: — Меня девушки вообще не интересуют, — Корн выдыхает эти слова, не как признание, а как приговор самому себе. — И, окей: да, я влюблен. Но это не имеет никакого значения, потому что меня уже отвергли. Теперь мы можем не обсуждать это, пожалуйста? Последнюю фразу он произносит уже почти умоляюще и злобно одновременно, и она царапает пространство своими острыми углами, повисает в воздухе, такая громкая в этой обреченности, что даже Пат, округлив глаза от шока, сперва раскрывает рот, чтобы что-то тут же что-то спросить, но замирает, так не сказав ни слова, явно сбитый с толку откровенностью и той натянутой эмоцией, что читалась в каждом слове и движении Корна. Друзья просто осоловело таращатся на него, словно впервые увидев существо его расы, и коротко то переглядываются, то открывают рты в немом вопросе. И только Вай продолжает смотреть на него тем же непроницаемым, аналитическим взглядом, как если бы наблюдал за интересным химическим экспериментом, который наконец-то дал ожидаемый, разрушительный результат. Но Корн не смотрит на Вая, а подмечает все это только боковым зрением. Встретить прямой взгляд он попросту боится. И потому все молчат. Первым, кто нарушает это молчание, оказывается сам Вай. Над головой Корна просто раздается короткий, сухой, почти беззвучный смешок, и следом Вай произносит: — Слушай, из тебя вышел бы неплохой архитектор. Его голос ровный, каждое слово отчеканено, наточено и падает в тишину, как булыжник в стеклянный колодец. Он поднимает взгляд и смотрит прямо на Корна. Не сквозь него, а на него. — Ты мастерски возводишь целые трагедии из одного кирпича. И в его глазах, этих насмешливых, а чаще жестоких глазах, на долю секунды вспыхивает нечто неуловимое и ранимое — не сочувствие, конечно, но и не злорадство, вместо этого Корн видит нечто вроде... узнавания? Как если бы Вай смотрел не на Корна, а в отражение самого себя в кривом зеркале, и ему это зрелище до боли понятно. Мимолетно Корн, совсем не пытаясь разглядеть реакцию друзей, все же подмечает, как глаза Прана еще больше расширяются в абсолютном понимании происходящего. Прану не нужно говорить вслух, чтобы теперь быть уверенным в том, что он все понял правильно. Он смотрит на Корна сочувственно, затем переводит взгляд на Вая — с ощутимым укором. Сам же Вай после своих оглушительных слов медленно поднимается: движения плавные, неспешные. Хлопает себя по карманам несколько раз, что-то проверяя, и говорит уже абсолютно буднично: — Пойду мусор выброшу. Он делает шаг в сторону, но затем вдруг останавливается буквально на секунду, лопатки на его спине перекатываются, когда он вздыхает, словно принимая какое-то непростое решение. И скашивает взгляд на Корна. — Эй, идем, поможешь мне. Не спрашивает, не просит: буквально приказывает. Проскакивает болезненная мысль, что Вай никогда еще не обращался к нему по имени. Не называл его просто "Корн" ни в разговоре (во всяком случае, чтобы Корн сам слышал), ни обращаясь к нему лично. Ни разу за все время их знакомства, враждебного и запутанного, он не удостоил Корна этим простым человеческим жестом, ничем, безобиднее такого серого и обезличенного "эй" или язвительного "приятель", что выплевывалось Ваем на манер веского оскорбления. Но сейчас Корн, сталкиваясь с этим тяжелым взглядом, сам не отдает себе отчет в действиях, поднимаясь следом, заколдованный, очарованный им напрочь, идет за Ваем собирать пустые бутылки. Вай зачем-то прихватывает свою ветровку и плавным движением накидывает на плечи. Они в полнейшем, почти траурном молчании вываливаются на улицу, выходят через запасную дверь на небольшой задний двор, где стоят мусорные баки и пустые ящики из-под заказанного продовольствия. Складывают аккуратно пакеты с мусором в урну, и только Корн намеревается завернуть обратно к двери, Вай рядом приваливается плечом к стене и говорит: — Погоди, покурю. Фраза повисает в прохладном ночном воздухе, до смешного простая и в то же время невероятная, очень неожиданная. Корн замирает на месте, его тело будто натыкается на невидимую стену, и он оборачивается к Ваю, отупело смотрит на него и... просто смотрит. Проходит несколько секунд, прежде чем Корн находит в себе силы ответить. Его голос звучит приглушенно, почти сдавленно: — Ты что? — Покурю, — повторяет по слогам Вай с преувеличенной четкостью, будто объясняет что-то ребенку, и уже достает из кармана джинсов пачку сигарет, и его пальцы совершают этот ритуал с привычной, почти механической простотой. Корн неловко делает шаг в сторону, его тень сливается с тенью Вая на асфальте. — А я тут зачем? Вай ведет ладонью неопределенно, между пальцев зажата зажигалка. Не смотрит на него, но его лицо в этот момент выглядит напряженным. — Да так — для компании. Корн нервно усмехается, переминаясь с ноги на ногу и вслушивается, как его кроссовки скрипят по мелкому гравию. — Даже льстит, что ты счел меня достойным своей компании. — А ты не обольщайся, — выдыхает Вай с тихим, хрипловатым смешком, поднося зажженный огонек к прихваченной губами сигарете. В свете языков пламени кожа его кажется теплой, а улыбка шероховатой и жуткой. — Парочки просто слишком заняты друг другом, как я посмею их отрывать. И эта сладость в воздухе от них уже скрипит на зубах. Так что нужно перебить. Корн против воли понимающе хмыкает, но ничего не говорит в ответ, просто оставаясь рядом в нескольких метрах и глядя на движения Вая. Поджигая кончик сигареты, Вай вскидывает горделиво подбородок и затягивается с театральной медлительностью — будто дразнится, растягивает момент. Вполне в его духе. Вай вдоль и поперек — провокация, на которую невозможно, ну просто невозможно не ответить. Спустя почти минуту Корн почти пропадает окончательно, глазея на него так бесстыдно, словно перед ним раскрывается какая-то интимная, чуть ли не порочная картина. Он сует руки в карманы брюк, только бы убрать эти крючковатые мешающие пальцы, чтобы не было заметно, как они подрагивают. По позвоночнику проходится холод от легкого порыва ветра, а в нем мешаются эмоции, переплетаясь друг с другом и превращая его поток мыслей и чувств в безобразный клубок — гнев, растерянность, стыд и то самое проклятое влечение, которое он никак не может побороть. — Ну и? — внезапно ломает тишину Вай, все так же глядя куда-то в сторону мусорных баков. — Ты так и будешь стоять и пялиться? — А что мне еще делать? — Корн слышит, как его собственный голос звучит хрипло, а чувствует он себя до одури нелепо, искренне удивленный этим вопросом. Вай неопределенно ведет плечом, затягиваясь, а Корн тут же находится с вопросом, что крутился в его голове уже некоторое время: — Откуда у тебя вообще сигареты? — Разве непонятно? — Вай вскидывает насмешливо бровь. — Иногда курю. — Ни разу не видел, — озадаченно озвучивает Корн, продолжая разглядывать весь процесс. Вай медленно выпускает дым уголком рта, и его губы растягиваются в беззвучной усмешке: — А ты за мной подглядываешь? — Да больно надо, — Корн судорожно отмахивается, чувствуя себя пойманным. — Просто... Обычно, такие привычки бросаются в глаза. Он пытается перевести все в шутку, пытается придать голосу самую беззаботную естественность, когда говорит: — Ты же в курсе, что курить уже давно не модно? Вай бросает на него короткий взгляд, совсем не впечатленный. Опускает вниз, принимаясь рассматривать трещины на асфальте. — Вот такой, как ты, точно бы стал курить из-за моды, — говорит Вай, голос его в этот момент не колючий, а больше усталый, речь становится глухой, будто все эти часы притворства и игр окончательно вытянули из него все силы. Корн вскидывается в оборонительную позу, плечи приподнимаются, словно перед ударом. — Это еще почему? — Ты любишь понтоваться, — Вай издает короткий смешок, больше похожий на выдох, — чертов показушник. — Это я-то? — Корн фыркает. — Ты себя вообще со стороны видел? Вай наконец поднимает на него взгляд — медленно, тяжело — и припечатывает им Корна к месту. Под тусклым светом уличного фонаря его лицо кажется еще острее, словно из мрамора, но вместе с тем будто бы под глазами проползают более глубокие мрачные тени. И даже сейчас, уставший, чуть взъерошенный после активного дня, посреди темного переулка и мусорных баков, Вай выглядит просто преступно привлекательно, настолько красиво, что просто не верится, что такое существо действительно является частью их реальности. На кончиках пальцев покалывает нестерпимо от желания дотянуться до этого образа, пройтись по его коже легким касанием, оставить на этом человеке хотя бы четверть того следа, какой Вай каждый раз оставляет на нем самом, даже не преследуя такой цели. И Вай, это воплощение всего запретного, всего совершенного и самого безжалостного в этом мире, просто склоняет голову, глядя на него из-под прядок челки. Он смотрит почти невинно, что хочется этому взгляду поверить, повестись опрометчиво на эту иллюзию, да только Корн уже не может себе позволить подобную роскошь. Он точно знает, что ничего хорошего за этим жестом не последует, а потому он весь напрягается, предвидя атаку. Корн ее ждет, узнает еще до того, как Вай говорит: — Со стороны нет. Но видел ты. — Между ними пробегает пауза, наполненная гулом города и собственного бешеного стука сердца в ушах. Вай добивает метким, словно это его коронный третий бросок в дартс: — И ведь я тебе понравился. Корн сжимает челюсть так сильно, что у него начинают ныть зубы. Он чувствует, как граница, которую они так осторожно обходили все это время, вот-вот будет пересечена и уничтожена. — Пошел нахуй, — шипит он, но угрозы не получается: не в такой ситуации и не с этим человеком. Вай криво улыбается на его жалкую попытку, затягивается медленно, почти сладострастно, выпускает струйку дыма, которая в свете фонаря кажется призрачным шлейфом чего-то необъяснимо-гнетущего. И следом Вай говорит то, что висит между ними с того самого вечера в баре: — Или даже нет, я не просто тебе нравлюсь, — его голос становится тише, но от этого только опаснее. Вай смотрит Корну не просто в глаза, он смотрит Корну в душу, когда говорит практически утвердительно: — Ты без ума от меня, правда ведь? И вот она — граница перейдена. Слова, произнесенные вслух, звучат как приговор, Корн чувствует, как почва уходит из-под ног, в висках пульсирует кровь, а в груди вспыхивает ярость — больная, отчаянная, ярость загнанного в угол зверя, у которого нет путей к отступлению. Остается только его гордость, размазанная где-то по углам этого отвратного переулка. — Чего вот ты сейчас добиваешься? — голос Корна срывается на хриплый, сдавленный шепот, полный неподдельной паники и злости. Он чувствует себя обнаженным, выставленным на всеобщее обозрение, хотя вокруг никого нет, кроме них двоих. Но этого вполне достаточно. Вая — больше, чем хватает, ведь быть обнаженным морально именно перед этим человеком — это самое страшное, что мог представить себе Корн. — Чего ты хочешь? Нравится издеваться? Вай замирает, сигарета застывает у губ в немом кадре. Он медленно выдыхает дым не в сторону Корна, а в сторону мусорных баков, и его плечи, бывшие до этого напряженной линией вызова, чуть опускаются. В этот момент Корн отчетливо слышит в своей голове отголоски их предыдущего откровенного разговора, будто кто-то проматывает пленку фильма чуть назад: "— А ты совсем не рассматриваешь вариант, что я тоже могу кому-то нравится? — Не особо." Эти слова отзываются в Корне едкой, унизительной болью, которую он раз за разом просто проглатывает. Напряженно стоит на месте и едва ли дышит. — Просто коротаю время за беседой, — говорит Вай, опуская взгляд, рассматривая тлеющий кончик, как будто впервые видя его. — Нихуя это не беседа. — сплевывает презрительно Корн, резким движением смахивая непослушную прядь волос со лба. Сердце бешено колотится где-то в горле, мешая дышать, говорить, думать. — И ты сам говорил: мы не друзья, чтобы болтать. Все, я пошел. Он делает резкий шаг в сторону от двери, намеренно выбирая путь подальше от Вая, но его останавливает голос в спину: — Вот так и будешь каждый раз сбегать от меня? — тихо спрашивает Вай. В его голосе нет злости, но в нем читается раздражение, усталость и... что-то еще. Что-то похожее на страх, ну, Корн мог бы предположить, что это мог бы быть страх, если бы речь не шла о Вае. А так, Корн очень сомневается, что этот человек вообще способен на такую простую, человеческую слабость. Но так или иначе, в этом ровном, почти бесцветном тоне скользит какая-то мертвенная обреченность, поражающая Корна в эту же секунду. — А что еще ты мне предлагаешь? — с вызовом бросает Корн, рывком оборачиваясь обратно и чувствуя, как нарастает бессилие. Вай в ответ лишь раздраженно, почти по-детски, пожимает плечами. Слышится легкий шелест его ветровки. — Предлагаю? Ну, можем сходить разбить пару остановок? Так, для ностальгии. — Уголок его губ снова дергается в опасной полуулыбке. — Ну или мы просто постоим тут, как два полудурка, еще немного. Ты побудешь злым, — чеканит он тихо, вскидывая голову вверх, — а я — красивым. — Блядь, — стонет сокрушенно Корн, опуская ненадолго веки, и говорит честно, открыто, с искренним страданием, что перекатывается между слов: — как же ты меня, блядь, изводишь. Вай стоит, прислонившись к грубой кирпичной стене, его лицо наполовину скрывают тени, и он медленно, почти лениво, стряхивает пепел с кончика сигареты. Уголок губ подрагивает в подобии усмешки, но в глазах, пойманных случайным лучом света, не отражается и тени веселья. На секунду Корн даже малодушно позволяет себе поверить в то, что человек перед ним — действительно просто такой же, как и он, человек, и что он растерян не меньше самого Корна, а все колкости, брошенные за сегодня, не столько отпущены с желанием показать превосходство и уничтожить, сколько для того, чтобы что-то скрыть за ними. Корн не успевает как следует схватиться за эту робкую мысль, когда Вай поджимает губы в тонкую линию. — Ну рад знать, — он делает небольшую паузу, выдерживая его взгляд. В голосе должна звучать эта его привычная кокетливая игривость, превращающаяся в хорошо заточенное лезвие. Должна, но вместо этого звучит только отчаянная усталость. — Потому что ты меня — тоже. И Корн застывает полубоком, не решаясь ни отступить, ни сделать шаг ближе — в нескольких метров от своей личной безнадежной катастрофы с пустой головой и вывернутой душой. Корн не знает совершенно, что тот имеет в виду, но Вай смотрит на него долго, мучительно, и Корн абсолютно верит, что если Вай не прекратит смотреть на него так, души у Корна не останется вовсе — она попросту сгорит. Вай тем временем прерывает их зрительный контакт, и отвлекается на потушенный окурок в своих руках, коротко бросает в урну рядом и молча, даже не спрашивая, достает новую. Подкуривает все так же в полной тишине между ними, а затем, сделав первую затяжку, он вдруг вынимает еще одну из пачки и словно чуть нехотя протягивает ее Корну. Корн тупо смотрит на вытянутую к нему руку, будто бы не до конца осознает, что может означать этот простецкий жест. Бессознательно засматривается на то, как и без того светлая кисть кажется совсем бледной и изящной на фоне темного фильтра. — Не хочешь? — спрашивает он, будто это все-таки единственное, что действительно, что он может предложить Корну в этой ситуации. Корн болезненно кривится, прослеживая его движения. — Я не курю, — автоматически отвечает он, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, и голос его звучит чужим, пережатым где-то в гортани на выдохе. — Но попробовать? — настаивает Вай, слегка покачивает сигаретой перед его лицом, словно предлагая не тошнотворную и вредную привычку, а просто запретную сладость. — А, или ты считаешь себя слишком правильным? Взгляды их встречается в очередной раз, сужая пространство между ними, и в воздухе над головой снова пахнет озоном, как перед бурей: старое, знакомое напряжение, но на этот раз оно приправлено чем-то новым, горьким и тревожным — для них обоих. — Ты на слабо меня, что ли, берешь? — Корн скрипуче смеется, не ощущая никакого веселья между ними. Вай приподнимает бровь, и на его губах наконец прослеживается та дьявольская усмешка, что сводит Корна каждый раз с ума. — А ты берешься? — спрашивает вдумчиво Вай. Бросает вызов — ядовитый, колкий. И Корн, понимая всю идиотичность этой затеи, чувствуя, что земля уходит из-под ног, как и раньше, ему сдается. Потому что отступать было некуда и потому, что он никогда не имел никакой силы против этого человека. — Да, блядь, — выдыхает Корн абсолютно побеждено, — давай уже. У него отчего-то кружится голова слегка, когда он берет из протянутых рук сигарету, она кажется неестественно легкой, ужасно хрупкой, и Корн пялится на нее теперь в своих руках, словно не зная совершенно, что с ней нужно делать. Вай фыркает, наблюдая за его замешательством с видом опытного циника, а затем он щелкает зажигалкой — не просто передает ее Корну, чтобы тот подкурил, а поджигает ее для него, и Корн завороженно смотрит, как костяшки его подсвечиваются желтым светом огня, пока Вай подносит руку ближе к его лицу и просто смотрит. Корн на секунду поднимает взгляд выше, к лицу Вая, и в темных глазах напротив отражаются два крошечных пляшущих огонька. Ему становится дурно, будто разом все выпитое за вечер с силой бьет его наотмашь, но, зажимая зубами сигарету, он медленно склоняется к зажигалке и делает медленный, но глубокий вдох, и тут же едва не скручивается пополам от кашля. Сигарета чуть не выпадает из ослабевших пальцев, а глаза застилают подступившие слезы удушья. В легких будто поселяется огонь, тот самый, что всего секунду назад он видел в самых красивых глазах, что когда-либо знал. — Эй, полегче, — слышит он голос Вая будто сквозь вату, но не видит его выражения — мир плывет и колеблется перед ним. — Ты же не воду пьешь. Смотри. Корн действительно силится рассмотреть, поднимая взгляд, и Вай демонстрирует красивую, аккуратную затяжку, не прерывая зрительного контакта, его губы мягко обхватывают фильтр, щеки чуть втягиваются, обнажая острые скулы, и в этот момент между ними происходит что-то большее, чем просто ритуал курения, чем наставничество. Выдыхая дым, Вай выжидательно смотрит на него, и в его взгляде нет насмешки, есть лишь странная, почти невыносимая напряженность. Корн, повинуясь немому приказу, неумело подносит свою сигарету, делая вторую попытку — не менее горькую, противную, желудок почти выворачивает от привкуса табака во рту, и он сам не замечает, как его начинает вести в сторону — подставляет руку, чуть опираясь на стену рядом с собой, подгибает колени, и ему кажется, что все мысли, все слова, все его естество в эту секунду покидает его тело. Он смотрит на Вая сквозь дым между ними, и что-то в его голове скрипуче, ноюще обрывается, когда он разглядывает в глазах напротив доселе незнакомую эмоцию. Как если бы Вай был не тем, кто затевает опасные игры и искусно манипулирует чувствами других, как если бы Вай сам был втянут в какую-то непонятную ему игру, в которой он теперь попросту заблудился и пропал. Корн делает третью, более глубокую затяжку и ненароком именно сейчас вспоминает, как когда-то сравнивал свою влюбленность в Вая с выбитой с трассы машиной — когда несешься с дороги, переворачиваешься, паникуешь и жмешь отчаянно на тормоза, пытаясь выкрутить руль так, чтобы вернуть управление, но понимаешь, что уже слишком поздно. Слишком поздно. А вот у Вая тормозов будто нет вовсе, и не нужны они ему, видимо, поэтому он просто берет и целует Корна в следующий момент — резко и сильно, выбрасывая свою недокуренную сигарету куда-то на асфальт и нагло пользуясь чуть притупленной никотином реакцией Корна. Целует без предупреждения, просто толкает к стене и прижимает затылком к холодному камню, так что Корн бьется головой и почти теряет равновесие. Мир окончательно переворачивается вверх ногами, сужается до маленького, хрупкого пузырька их касаний, до губ Вая, что обрушиваются на него хлестко, почти больно, будто удар молнии. Будто Корн, наконец, вылетел в кювет и бесповоротно разбился. Насмерть. И слава богам, думает он абсолютно одурманено, и ослабляет пальцы, чтобы выронить свою сигарету. Корн обеими руками не просто хватается за Вая, он буквально до треска и до хруста в костяшках вшивается в ткань его куртки, отчаянно опасаясь, что эта сумасшедшая галлюцинация вот-вот рассыплется и не оставит ему после себя совсем ничего. Но пока Корн ошарашенно осмысляет происходящее, совсем не может заставить себя ответить на этот поцелуй, выискивая объяснение, подвох, тело напряжено, как натянутая струна, и он уговаривает себя не верить в происходящее. Он хочет его оттолкнуть. Но происходящее настойчиво вклинивается, разбивает все стены — не исчезает. И лишь спустя несколько долгих, бесконечных секунд сквозь оглушительный гул в ушах до него начинает все же доходить: это действительно происходит. Настоящее. Между ними. Это Вай: его кожа, его дыхание, его запах — смесь дыма, ночного воздуха и чего-то неуловимого, только ему свойственного и абсолютно волшебного. И он ему, черт возьми, не мерещится. Только после этой мысли плотина прорывает что-то в его груди — он начинает отвечать: так же яростно, так же отчаянно. Его губы, неумелые и дрожащие, двигаются в унисон с губами Вая, и, нет, Корн не целовал его совершенно, он боролся, отвоевывал свое, отстаивал хоть какое-то право на этот хрупкий и одновременно тяжелый момент между ними двумя. В движениях Вая тоже не читается ни капельки нежности. Это нападение, захват. В рваных выдохах, в жесткой хватке, что удерживает Корна за плечо так, что тот чувствует на коже каждый палец даже сквозь ткань рубашки. Дыхание путается, становится общим. Корн чувствует каждую клетку своего тела в этот момент, губы горят, язык скользит по языку, и это одновременно и осквернение, и священная молитва. Ноет лишь слегка спина, прижатая неудачно к неровной холодной стене, бешено колотится сердце, отдаваясь в висках и будто бы даже задавая ритм их изодранным движениям. И сквозь эту физическую боль и сладость, сквозь оглушающую перегрузку чувств, мыслей, всего-всего вообще, в его затуманенное сознание пробивается одна единственная неоспоримая мысль: это Вай. Вай его целует. Но зачем он делает то, что делает, почему дает ему это, почему позволяет кому-то, вроде Корна, прикасаться к себе так абсолютно слепо, так по-звериному откровенно? Почему дарит ему, Корну, эти самые восхитительные и одновременно самые мучительные моменты в его жизни? Когда это противостояние прекращение, Корну становится враз слишком дурно, почти страшно и неуютно. Он втягивает ртом воздух, его грудь тяжело вздымается, и он весь, замирая в моменте, не может заставит себя открыть глаз, опасаясь, что, если сделает это, все окончательно и навсегда будет разрушено между ними. Он все так же хватается за куртку Вая, удерживая на месте, и пальцы еще сильнее напрягаются, когда Вай, не отходя ни на шаг, просто медленно выдыхает, и это дыхание, горячее, влажное, оседает на его собственных губах. В остальном Вай тоже не двигается. Ладонь его все так же прижимает плечо Корна к стене, но давление совсем слабое в сравнении с той тягучей силой, что впечатывала Корна всего минуту назад, теперь это даже не захват, а просто... прикосновение? Осторожное, почти неуверенное, но опьяняющее свой интимностью. Только когда Вай коротко прокашливается, Корн заставляет себя посмотреть на него. И он не видит ничего, кроме глаз напротив — слишком близко, слишком опасно. В этих темных глазах не торжество и даже не насмешка пылают, вместо этого он видит в них какую-то ошеломляющую ясность, будто Вай и сам шокирован тем, что только что произошло и вообще не понимал, что делает. — В тот раз в баре, — начинает вкрадчиво Вай, и у Корна сердце, дребезжащее в ушах, почти заглушает даже его голос, — за последние два пива ты так и не заплатил. Корн хочет рассмеяться — настолько неуместно сейчас вспоминать нечто подобное. Это абсурд какой-то, просто артхаус. После того, как их миры только что столкнулись и разлетелись на осколки, после того, как они буквально врослись друг в друга на несколько жалких минут, Вай просто говорит ему долге в несколько сотен бат. Смешок встает поперек горла, и он молчит на это нелепое обвинение. Вай отступает на шаг, заставляя Корна разжать онемевшие пальцы и выпустить из них смятую ткань ветровки, и холод ночного воздуха тут же врывается в пространство между ними, жгучий и безжалостный, отчего Корн содрогается, будто с него сорвали одним рывком кожу. Собственное тело кажется пустым и ненужным без рук Вая, но он отчаянно борется с собой, чтобы не сделать шаг за ним. — А еще, — бросает Вай уже резче, — ты ушел и не захотел меня выслушать. В его словах проскальзывает не претензия даже, не колкость, а нечто иное — сдавленная обида, тщательно скрываемая за безразличием и расчетом. Корн этого не понимает. Он отводит взгляд и прикладывается несколько раз затылком о камень сзади себя. Холодная и гладкая поверхность должна приносить немного трезвости, но Корн явственно ощущает — не помогает. И тогда он вообще закрывает глаза буквально на пару секунду, чтобы привести мысли в мало-мальский порядок. — Не казалось, что ты хочешь что-то сказать, — парирует Корн, и его собственный голос звучит хрипло и вымученно. Он все еще чувствует вкус Вая на своих губах, и это так сильно мешает ему думать, господи. Вай замирает. Его взгляд, который секунду назад был прямым и растерянным, внезапно затвердевает, сужаясь до двух опасных точек. — Не тебе это решать, — произносит тихо, но с такой ледяной, безжалостной четкостью, что слова впиваются в Корна, как лезвия. Это не просто фраза, а напоминание о том, кем они друг другу все-таки приходятся. Корн, все еще не зная, что и как необходимо говорить, просто поступает по привычной схеме: отвечает ударом на удар, его голос срывается на низкое, злое шипение, когда он почти выплевывает в лицо Ваю: — Ты просто свалил, как только получил от меня подтверждение своих слов. Тебе просто все стало понятно. — После глубокого шумного вдоха Корн следом спрашивает: — Что еще обсуждать? Вай проводит рукой по лицу, и в этом жесте внезапно проступает столько немого истощения и потерянности, что у Корна невольно сжимается сердце, и ему до боли хочется протянуть руку, прикоснуться, стереть эту тень с его лица. Но он не смеет. Стоит ему дрогнуть — и Вай снова набросится, почувствовав слабину. Пальцы его покалывают, все еще помня все прикосновения между ними, но он старается просто ровно дышать через силу, как учат на курсах первой помощи. А помощь Корну сейчас бы не помешала. — Ты ведь задал мне вопрос. — говорит Вай, опустив руку. Его взгляд снова становится нечитаемым. — И не позволил ответить. — Я не хочу слушать, что ты сейчас скажешь, — проржавевшим от лжи голосом отрезает Корн. Уголок губ Вая подрагивает в слабой, кривой усмешке. Это не улыбка, а скорее оскал, гримаса, с которой он пытается удержать что-то внутри. — Неинтересно? — Нет, — выдыхает Корн, и в его голосе звучит предельная, выкрученная донельзя искривленность, которой он в очередной раз стыдится, но не может спрятать. — Мне все равно, что за хуйню ты наплетешь, пытаясь втолковать мне, что именно со мной не так. Вай смеется. Коротко и сухо, словно треск ветки, и звук его голоса резко отзывается эхом в тишине переулка, как если бы между ними пролетает мастерски брошенный дротик — в самую цель. Корн же злится, злится, злится на него, эта злость поднимается в нем горячей, волной, почти ошпаривает кипятком, и это просто невозможно — быть таким. Что он с ним вообще творит? Чего пытается добиться этими страшными качелями? — А тебе все еще это смешно? — спрашивает Корн. — Ну ты правда забавляешь. — Да ну? В ответ Вай смеется только громче, и уже совсем не стесняется издеваться над ним по новой. Вай восклицает, будто обращаясь к небу и театрально всплескивая руками: — Боги, какой же ты идиот, это невозможно! — Может, хватит уже? — Корн отталкивается слабо от стены и делат крохотный шаг навстречу Ваю, сам не зная — с желанием ударить или просто оказаться ближе. Вай не отступает, только откидывает волосы с лица, демонстрируя тонкие морщинки на лбу, и он, продолжая улыбаться, тяжело вздыхает. — Ну ты правда сам виноват, — настаивает. — Я просто не знаю. — Виноват? Да что с тобой происходит? Сперва ты меня целуешь, теперь снова оскорбляешь, тебе это в прикол просто все? — А, так ты заметил, да? — прищурившись, уточняет Вай, смотрит долгим взглядом, но затем опускает плечи, будто разом растеряв весь запал. — Только, видимо, не понял нихрена. Ну тогда забей. — Не понял, что тебе нравится так играть с чувствами людей? Рваным, почти нервным, как кажется Корну, движением Вай выуживает из кармана помятую пачку, тут же в его руках оказывается очередная сигарета, он не предлагает в этот раз ее Корну, только подкуривает сам и почти с жадностью затягивается, будто дорвавшийся путник. — Что я тебя поцеловал, гандон, — едко выплевывает Вай из своих легких вместе с дымом, смотрит протяжно, почти разочарованно, и, хоть он продолжает изображать тень улыбки, выглядит совсем невеселым. — И даже после этого я все еще здесь. Что теперь тебе еще нужно? Ты хочешь признаний каких или еще что? — Вай фыркает. — У нас с тобой на двоих одно признание уже есть, и, кажется, его хватит на всю оставшуюся жизнь. Корн с ужасом чувствует стыд, вспоминая в очередной раз тот самый искусный допрос, результатом которого стала вывернутая наизнанку душа. Он хаотично водит рукой вдоль своей шеи, пока его сердце выстукивает об ребра что-то истеричное и неприятное. Не веря в услышанное до конца, он просто беспомощно уточняет: — Тогда это значит, что... — Все равно ничего не получится, — пресекает его Вай — твердо и категорично. — Просто чтобы ты знал. Я заставил тебя рассказать правду, поэтому справедливо, чтобы ты тоже знал ее обо мне. Это как последняя взаимная услуга. Но это ничего не меняет. — В каком это плане? — Корн чувствует, как соляная глыба нарастает у него в груди, сковывая и мешая дышать. — Мы с тобой не Пран и Пат, чтобы играть в главных ролях какого-то третьесортного ромкома. — Вай произносит это с леденящей, безжалостной убежденностью, от которой у Корна окончательно перехватывает дыхание и темнеет в глазах. — И никогда не будем друг другу подходить. Ты знаешь это не меньше меня. — Вай делает еще одну затяжку, оглядывая переулок почти скучающе, но всегда идеально контролируемые мышцы на его лице чуть слабо подрагивают. — Так что просто давай ты перестанешь смотреть на меня такими глазами, и... всем станет чуточку легче. И мы просто разойдемся. Понимаешь? Внутри — лишь выжженная равнина и горький, металлический привкус этих слов. Он понимает, что Вай прав, но не хочет мириться с этим даже на секунду, словно дите, что не может поверить в то, что любимых супергероев из комикса на самом деле не существует, как и не существует драконов и магов, как не существует любви, рожденной на почве больной одержимости. Ведь они правда словно два кусочка пазла из совершенно разных наборов — никогда не подходили друг другу и не могут притереться острыми углами, только набивая синяки уже не на теле даже — на сердце. Но если Вай сказал все это, если он действительно честен, и если... он тоже чувствует все это — Корн в полнейшем шоке. И он говорит тихо: — Нет. Его взгляд расфокусирован, но он теперь снова не может смотреть на Вая, мажет глазами куда-то мимо, в темноту переулка, где под потрескавшейся облицовкой тускло мигает одинокий фонарь, отбрасывая на асфальт нервные, прыгающие тени. Корн набирает в легкие воздух и говорит: — Не понимаю. Вай смотрит на него еще мгновение — долгим, тяжелым взглядом, полным чего-то невысказанного и горького, Корн не встречает это сопротивление напрямую, но ощущает всем своим существом. — Жаль, — произносит Вай, наконец. Делает шаг в сторону, стряхивая пепел с сигареты, и именно в этот момент Корн, чувствуя, как небо рушится прямиком на него, подрывается вдруг, повинуясь слепому импульсу, отбивающему в ушах, хватает Вая за руку где-то чуть выше запястья и стискивает пальцы не в силах отпустить. Вай замирает, прочувствовав его прикосновение, не вырывается. Остается стоять, словно никуда и не собирался, дышит тихо, смотрит — прямо, избегая взгляда Корна. И Корн впервые замечает на его лице столько потерянных бесконтрольных эмоций, которые ни выбросить, ни сгруппировать никак совершенно. Ему самому становится жаль, что это все происходит между ними, но он не отступает, только усиливает хватку на чужой руке. Сам Корн сейчас — попросту переполненный до краев бокал смятения и страхов, что вот-вот треснет. Он тихо, почти с мольбой, так незнакомой ему, спрашивает: — Почему ты не можешь просто?.. И он осекается, не зная, что хочет сказать дальше. Рука в хватке Корна не двигается, но Корн чувствует, как под его пальцами напрягается каждая мышца. — Просто что? — глухо переспрашивает Вай. — Просто ответить на твое признание? Просто рассказать, что я чувствую? — Он опускает взгляд на их сцепленные руки, будто только сейчас удивляясь прикосновению. И сознается совсем тихо, будто это действительно страшная тайна: — Я не умею "просто". Я не знаю, как тебе объяснить все то, что я испытываю. И я... Корн дрожит, и дрожь его мелкая передается Ваю все сильнее с каждой секундой. Корн чувствует, как на его руку опускает ладонь Вая — не отталкивая, просто накрывая в немой просьбе, но Корн сейчас не в силах выполнить ее, даже пусть бы Вай приказал ему об этом вслух. Корн только отчаяннее держит, чувствуя тепло кожи тыльной стороной ладони, и перекатывает по рту сухой, пьяный не от алкоголя совершенно язык. — Но ты можешь, — просит Корн, — для начала, можешь дать нам шанс? Вай медленно выдыхает, не глядя на него, и в этом выдохе — целая жизнь, целая история, огромная трагедия, построенная, казалось бы, из одного кирпича. Вай пытается мягко отстраниться, делая шаг назад, но Корн не выпускает руки, размашисто шагая следом за ним вперед, теперь уже Вай почти оказывается в ловушке между стеной и Корном, но он не обращает на это внимания, даже не злится на настойчивость, просто прикрывает глаза, и веки его мелко трепыхаются. Вай отвечает не сразу, будто взвешивая все аргументы, перебирает мысли, и только, когда дотлевающая сигарета обжигает ему пальцы, он одергивает руку, шипит и морщится, но будто приходит в себя после этого болезненного укола. Он спрашивает тихо: — Чтобы мы оба в итоге оказались еще больше покалеченными, чем сейчас? И что из этого выйдет? Если мы только и умеет, что говорить на языке насилия? Даже сейчас, сейчас я... Смотрю на тебя и попросту хочу разорвать тебя на части за то, что заставляешь все это делать, все это говорить. Все это чувствовать. Он рвано выдыхает, бросив мимолетный взгляд на обожженные пальцы, а у Корна жжется в этот момент под ребрами. Вай спрашивает: — Ты смотришь на меня и что ты видишь сейчас? Корн раздраженно дергает его немного на себя, сокращая расстояние, и смотрит в глаза. — Я вижу завравшегося, надумавшего о себе невесть что, идиота. Вай смеется почти против силы, обнажая зубы, но этот жест такой беспомощный, такой раненный, что становится тошно. — Ну супер, — отвечает он и одергивает руку уже настойчивее. Нервы натягиваются до предела. Каждая секунда скользит между ними медленно и тягуче, будто сделанная из теста, Корн сжимает пальцы сильнее, не давая вырваться, и второй рукой хватает Вая за воротник куртки, удерживая прямо перед собой. Встряхивает Вая разок совсем несильно, но ощутимо, и призывает не отводить глаз. — Но еще я вижу, — Корн сглатывает тяжело, медленно, — красивую и разрушительную стихию прямо перед собой, такую, что дыхание спирает нахрен. — Он и правда почти задыхается, пораженный своим же собственным откровением. — Хаос, не поддающийся никаким схемам и формулам. Я вижу противоречивого, сложного человека, который пытается всех убедить в том, что он — ангельское порождение, но на самом деле, как ты и сказал, волк в овечьей шкуре. Он замечает, что Вай даже не дышит, глядя на него, и его глаза расширяются, губы чуть размыкаются, как если бы он хотел что-то вставить поперек, но из его горла не вырывается ни звука, и Корн продолжает: — Я вижу человека, чья красивая, миловидная улыбка совсем не вяжется с этой паршивой натурой, что прорывается через щели в твоей броне. И, поверь, я вижу это все, я знаю это. И я принимаю это, ведь именно таким я тебя и... — Не говори это. — Вай стискивает челюсти, встрепыхнувшись в его руках, будто просыпаясь. Он затравленно смотрит на Корна, и Корн послушно захлопывает рот. — Иначе ты опять сделаешь меня обязанным ответить тебе на это. — Я ни к чему тебя не принуждаю, — осторожно возражает Корн. — Я знаю. — вторая рука Вая несмело, будто в опасении снова обжечься, накрывает ладонь, что сжимает его собственный воротник, — Но это... слишком. Он намеревается сказать что-то еще, но дверь в стороне от них тихо отворяется, разрушая оглушительный, всепожирающий купол между ними. Они застывают все в той же позе, слишком близко друг к другу для будничной беседы, лица их раскрасневшиеся, потерянные, и они просто смотрят на Прана, пока Пран смотрит на них в ответ со смесью страха и шока, четко осознавая, что вмешался во что-то запретное, личное, но не понимая, предотвратил ли он только что бедствие, либо разрушил последний мостик между двумя далекими людьми. — Я, эм... — говорит Пран изумленно. — Вас просто долго не было, мы начали волноваться. Вай выдыхает, опаляя кожу Корна, пальцы в последний раз сжимают его костяшки, и после этого он вырывается из хватки одним движением, тут же выстраивая между ними не только внешнее, но и эмоциональное расстояние. Ему требуется буквально несколько секунд, чтобы надеть на лицо невозмутимую, почти ехидную усмешку, и он, не глядя на Корна больше даже мельком, быстрыми шагами идет к двери. — Все нормально, Пран, — заботливо отзывается Вай, хлопая друга по плечу, но прячет взгляд. — Мы просто заболтались. Он уходит, оставляя и Корна, и самого Прана в полнейшем оцепенении. Пран все еще неловко смотрит на Корна, словно собираясь извиниться, но не уверенный, что это будет уместно. Корн же почти не задевает его взглядом, пожирая до последнего удаляющуюся спину Вая, а когда тот исчезает полностью из виду уже за другой дверью, что ведет в главный зал, даже не стесняется постороннего присутствия — просто приваливается обреченно к стене справа от себя и с силой оттягивает волосы на затылке. Из него не вырывается ни звука, но внутри себя он просто вопит от сбитых чувств.