И я все еще здесь

Все, что не сбудется помнить устал.

Я так тебя люблю, но, пожаром объятый,

Я тебя погублю или меня — ты.

Аффинаж — Огонь

[......]

Возвращение в бар для Корна больше похоже на вхождение в застывшую картину — страшно, мучительно медленно и непонятно, какие будут последствия. Воздух, еще недавно наполненный смехом, теперь оказывается внутри совсем тяжелым, практически неподвижным. Он просто идет следом за Праном, чувствует кожей, как тот хочет взорваться сетью вопросов, но сдерживается из последних сил — должно быть, успевает разглядеть на лице Корна что-то такое, что пугает его и пресекает. Когда они подходят к столу, друзья молчат, Пат внимательно смотрит на Прана, затем на Корна, болтает в стакане пиво. — Где Вай? — спрашивает Пран, а Корн даже не решается его имя произнести вслух. Оно полосует по нему, проходится ржавым гвоздем, что Корн морщится. — Ушел, — коротко заявляет Пат и указывает подбородком на край стола, где лежит связка ключей. — Бросил их, сказал: «закройтесь, когда закончите», и слинял. Даже не попрощался толком, — он вздыхает. — Что, черт возьми, происходит? Что случилось между вами тремя? Последний вопрос явно адресован Прану, но взгляд Пата упрямо скользит к Корну, будто ища ответа на его помертвевшем лице. Корн же не говорит ни слова, только падает на свой стул обратно, молча тянется к своему стакану и допивает в два глотка. Алкоголь кажется совсем невкусным, выветрившимся и теплым, Корн чуть давится от неприятного покалывания на языке, и ставит стакан на место, а про себя замечает, как пусто и одновременно забито пространство вокруг него. Стул справа от него, который весь вечер занимал Вай, остается слегка выдвинутым и таким одиноким, будто непохожим на все остальные такие же в этом зале. — Слушай, — Пран неловко растирает свое запястье, бегая взглядом по стенам. Улыбка его красивая и мягкая, но все присутствующие наверняка замечают в ней надлом, и Корну становится еще больше не по себе. Ин, не давая ему договорить, уже приподнимается со своего места и мягко касается руки Па. — Знаете, мы, пожалуй, тоже пойдем, — говорит она, и в ее голосе нет обычной веселости, только выверенная тактичность. — Поздно, да и завтра вставать на занятия. Па кивает, наскоро собирает свои вещи. Она бросает на брата и Корна долгий, полный тревоги взгляд, Корн ловит его невзначай, и та слабо ему улыбается, как на пробу, в ее лице, в ее легком движении губ читается понимание — то самое, которого столько времени так не хватало Корну, и то самое, которое сейчас висит в воздухе тяжелым, невысказанным грузом. Он натянуто улыбается Па в ответ, но та поджимает губы, глядя на эту попытку. Ничего не говорит, только на прощание проводит мягко ладонью по его плечу. Уходят девушки быстро, дверь за ними закрывается с тихим щелчком, после чего бар погружается в звенящую пустоту, на фоне которой музыка звучит теперь слишком громко и неуместно. Корн продолжает глупо пялится на связку ключей, и ему кажется, что протяни он к ней руку — поймает прикосновение Вая. — Вы подрались? — спрашивает Пат, только убедившись, что они остались в баре втроем. Теперь он смотрит на Корна хмуро, не скрывая беспокойства и замешательства, и Корн давится смешком, даже не зная, как объяснить то, что произошло только что между ними на самом деле. Это вполне могло бы и правда сойти за драку, но совсем не в традиционном для всех смысле. Удары явно были и все тело теперь болит, но на коже ни одного синяка, ни одной ссадины. — Нет, Пат, не в этом дело, — многозначительно сообщает Пран. Корн краем глаза видит, как лицо Пата вытягивается. Тот смотрит на Прана, потом на Корна, и в его глазах медленно, мучительно медленно, включается лампочка понимания. — Тогда вы… — начинает Пат, но осекается, не до конца убежденный. И тут начинается самое невыносимое. Пран и Пат замолкают и принимаются долго смотреть друг на друга. Пран чуть приподнимает бровь, на что Пат выпячивает губу, морщит лоб, Пран качает головой и указывает куда-то взглядом. Пат сглатывает и отводит глаза тоже в сторону, и лишь затем на его лице проступает реальное осознание происходящего. Они не говорят ни слова целую минуту, но весь их диалог висит в воздухе густыми, тягучими буквами. Корн не вмешивается, смотрит на них, чувствуя, к своему стыду, как в груди закипает что-то мерзкое, острое, и находит определение этому чувству — зависть. Что у кого-то может быть так. Ведь вот она любовь — настоящее, когда понимание без слов, когда трепетное касание не разбивает, а лишь делает сильнее; любовь, которую не хочется бояться и выкорчевать из себя грязными руками. И именно за такую любовь и стоит бороться, Корн точно знает это. Он терпеливо ожидает, пока с переглядками не будет покончено, после этого Пат тяжело вздыхает. — Черт, Корн, что вы… — тяжелой ладонью он бьет себя по лбу и опирается на поставленный локоть. — Это что, правда? Вы оба?.. Нет, мы, конечно, шутили, пока вас не было, что вы ведете себя, как рассорившаяся парочка, но вы… Что между вами вообще? — бормочет он бессвязно, то повышая голос и переходя почти на визг, то, напротив, заканчивая слово шепотом, неуверенный в том, как облечь все это в человеческую речь. — Ничего, — резко, почти отрывисто, звучит голос Корна, и он словно слышит его где-то со стороны, не поднимая даже головы на друзей. — Уже ничего. Пат смотрит на него долго с выражением ребенка, напуганного, разочарованного. Пран осторожно трогает его локоть, но в диалог не встревает. — Но вы… — выдавливает из себя Пат. — Я и не замечал просто, черт. А теперь я понимаю, что это… Как давно это между вами происходит? — Ничего между нами не происходит, — настаивает уже жестче Корн, ему стыдно за эту слабую, жалкую вспышку гнева, адресованную даже не Пату вовсе, но он ничего не может с собой поделать. — Я сказал уже вам: меня просто отвергли. Ничего сверхъестественного, не надо разводить драму. — А тот… раз, когда ты сказал в шутку, что влюблен в парня с архитектурного, — упорно не отстает Пат и даже наваливается на стол, чтобы придвинуться ближе, — получается, ты не шутил? Так давно? Корн только пожимает плечом и комкает между пальцев белую салфетку. — Корн, почему ты не сказал? Звучит это как приговор. Как вскрытие давно забытой, но все еще кровоточащей раны. Корн поднимает на него взгляд. Во рту пересыхает. — Не сказал что? — его голос хриплый и пустой. — Что я… Блядь, просто, слушай, чувак, да плевать. Это ничего бы не изменило. — Нихрена не плевать, — Пат хлопает ладонью рядом со стаканами, но без злости, с отчаянием, с растерянностью, что тянется в его тоне. — Конечно, изменило. Я же твой друг! Корн медленно переводит взгляд на Прана, потом снова на Пата. В его словах — не упрек даже, а констатация факта: — Ты тоже не сказал мне про вас с Праном тогда. Пран шипит, тушуется и виновато косится на Пата, будто действительно считая себя главной причиной всех бед. Конечно, Корн не преследует цели никого задеть, более того, он отлично относится к Прану, но сейчас в жалких попытках выстроить оборону, говорит то, что задевает его друзей и даже начинает жалеть о том, что произносит это вслух. Пат знает, что Корн никогда не винил ни его, ни Прана в том, что они скрывали свои отношения. Даже после разоблачения Корн пообижался на друга только для виду, чтобы угодить старшим, но на деле никогда не видел в этом никакой особой трагедии — именно поэтому ему сперва и было тяжело понять Вая, такого сложного, вспыльчивого парня, что отреагировал на правду едва ли не больнее всех. Корн же, нет, он никогда не был таким — он хороший друг, он ценит чужое счастье, и для него что тогда, что сейчас было главным, что Пат и Пран в порядке, что они счастливы друг с другом и делают друг друга только лучше. Ему достаточно было это знать для того, чтобы прощать все возможные их выходки, все тайны и нелепое поведение. Их он полностью понимает и, что главное, принимает. А теперь, бросая эти слова, словно обвинение, Корн сам чувствует себя виноватым. Только себя. — Ну это другое… — сконфуженно встревает Пран, но Пат обнимает его одной рукой, призывая дать слово. — Корн, да, — говорит вдруг Пат — не увиливает, не шутит, смотрит прямо, будто выкладывая всю свою душу перед Корном на стол. — Ты прав, — твердо чеканит он, склоняя немного голову. — Да, я виноват, и ты имеешь полное право припоминать нам это. Но, Корн, черт, ты ведь всегда был лучше меня. — Он мягко толкает его в плечо не с целью задеть, а больше, как подтверждение серьезности своих слов. — Ты всегда мог мне открыться. Корн медленно сглатывает ком в горле, опускает веки. Говорит тихо: — Я знаю, конечно. Он говорит: — Просто как-то в этот раз — не смог. Пат горько усмехается, но не находится с ответом, за столом все замолкают, будто последние слова Корна становятся призывом к тишине. Пран приносит им еще выпить, и они молча поднимают свои стаканы, не чокаясь. Корну очень неловко от того, что вечеринка по случаю возвращения друзей в итоге превратилась в какие-то странные поминки с музыкой, и он уже намеревается свалить домой, когда Пат снова поднимает на него взгляд. — Ладно, но, чувак, серьезно? Вай? — Пат разводит руками, словно пытаясь поймать в воздухе несуществующее логическое объяснение, обоснование, инструкцию к этому сломанному механизму. — Как это… как это вообще произошло? — Как? — Корн впервые за долгое время смеется, и у него будто лицо сводит судорогой, когда парни напротив от него отшатываются. — Да я хуй знает вообще, — говорит он на веселый манер. — Видимо, он как-то очень удачно мне врезал однажды, что меня на нем так заклинило. Корну бы хотелось, чтобы они посмеялись над этой горькой шуткой вместе с ним, но никто не подхватывает его смех, и он замолкает, чувствуя себя еще более нелепо, заглушает следующий вдох глотком холодного пива: постепенно становится немного легче. — Просто в голове даже не укладывается, — задумчиво высказывается Пат, вырисовывая непонятные узоры по поверхности стола. — Мне казалось, что ты ненавидишь его. Корн снова усмехается. — Значит, я неплохо притворялся, — говорит он. Пат долго глядит на его улыбку, и его лицо чуть искажается, когда он стискивает руки в кулаки. — Блин, ну это же Вай! — горланит он, ерзая на стуле. — Без обид, Пран, но Вай, он… странный очень. И постоянно влипает в неприятности. — Эй, хватит, — Пран толкает его в плечо и смотрит с откровенным недовольством. Пат на это только ластится под его руку и касается пальцами волос, как бы извиняясь и одновременно ища поддержки. — Ну я же сказал: «без обид», — напоминает он, вскидывая брови, строит глазки. Пран остается равнодушен к его манипуляциям и отсаживается чуть дальше, смотрит строго, как умеет только он, и это всегда таким волшебным образом действует на Пата, что даже страшно становится за то, каким покладистым и послушным он может быть рядом с человеком, которого искренне и безраздельно любит. Пран медленно, нравоучительно изрекает: — Если ты говоришь «без обид», это не дает тебе лицензию на оскорбление людей. А тем более, моих друзей. Вай лучше, чем ты говоришь о нем. — Да я же без негатива, — примирительно отзывается Пат, почесав неловко нос. — Мы даже поладили с Ваем, правда же? Корн про себя смеется, вспоминая все те разы, когда Пат безуспешно пытался подступиться к Ваю, как Вай почти принял его чуть позже, но затем, после побега и возвращения, вернул прежнее отношение. А еще перед глазами кадры, как Вай хотел сегодня несколько раз сломать Пату руку или что-нибудь еще просто за то, что тот смел оказываться с ним рядом и по-свойски дотрагиваться. Должно быть, сам Пран думает об этом же, так как на секунду его лицо становится задумчивым, выражает сомнения, но он только говорит терпеливо: — Да правда, правда. Воспрянув духом снова, Пат переводит свое внимание обратно на Корна. Он несколько раз стучит пальцем по стакану и говорит: — Я просто… Просто я бы с Ваем не водился, конечно, в таком плане, — Пат неловко ерошит волосы на затылке, — Он же бешеный, отбитый. Не в плохом смысле, просто… такого очень сложно удержать, да и вообще невозможно, наверное, к ласке приручить. Пат давится легким смешком и закидывает ногу на ногу, когда тихо признается: — Иногда мне даже кажется, что я его боюсь. И Корн так сильно понимает его в этот момент, что хочется разрыдаться, расхохотаться, упасть лицом в пол и облиться слезами. Хочется поддержать, сказать «я тоже», но слова не идут совершенно, ведь это — то признание, к которому он еще не готов, то, что должна остаться только с ним, и он только фыркает, откидываясь на спинку, разминает плечи, будто собирается играть сейчас в регби, и качает головой. На самом деле, не только он, каждый понимает, что имеет в виду Пат, даже Пран. Это не сложно — разглядеть в этом человеке нечто опасное, нечто невероятное и наполниться желанием прикоснуться к этому хаосу хотя бы раз, даже если знать, что он может сломать, покалечить и оставить ни с чем. С Ваем никогда не бывает ничего «просто», он неподвластен логике, не подчиняется правилам, но умеет обходить острые углы там, где надо, с такой изящной хитростью, что дыхание каждый раз спирает и попросту не верится, что он настоящий, реальный, из плоти и крови, что он по сути такой же, как и сам Корн — просто парень из их университета, вспыльчивый дурак, клево играющий на гитаре. Ведь Вай — это что угодно, но уж точно никак не «просто». Вай — это шторм, разряд тока, неразрешенное, самое сложное в жизни Корна уравнение. Это настоящий вызов и удар. И обращаться с Ваем нужно осторожно, шутить с ним — себе дороже, ведь тот не особо разменивается на пустые угрозы и привык бить первым и сразу, если видит цель. Корн это понимает и чувствует каждой клеточкой своего тела. Но именно поэтому он его и… Не вопреки всему этому, а именно за это. Пат тем временем, не дождавшись реакции на свои последние слова, уже веселее продолжает: — Типа, вот Пран милашка, он ласковый и добрый. И… — Ты думаешь, что ли, я тебе врезать не смогу? — врывается Пран, складывая руки на груди, смотрит с явным вызовом. — Сможешь, конечно, — Пат ласково ведет по его шее, и этот жест такой интимный между ними, что Корн не может на это смотреть и отводит взгляд в сторону барной стойки. — Но не будешь. А вот Ваю будто бы нравится делать больно другим — просто так. Пран скидывает его руку, выдыхает гневно. — Это неправда, Пат, хватит. Ты его не знаешь, — продолжает настаивать, и в его тоне есть что-то такое, что абсолютно убивает весь энтузиазм Пата. — Ну ладно, прости, — тихо бормочет он, заискивающе улыбнувшись. Дальше пьют некоторое время снова молча. Корн не знает, нужно ли ему еще как-то оправдываться, что-то рассказывать, но ловит на себе взгляд Прана — извиняющийся, усталый. Они оба понимают, что Пат, при всей его грубости, частично прав, но не меньше они оба понимают, что готовы защищать Вая, отстаивать его, бороться за него каждый по-своему и по разным причинам. И, должно быть, вычитав что-то в глазах Корна, Пран принимает для себя важное решение: коротко вздыхает, поднимая глаза к потолку, как если бы решался на прыжок с высоты. И он спрашивает: — Я знаю, что это… может быть немного неуместно, но что случилось все-таки между вами? — поймав хмурую реакцию Корна, он спешит пояснить: — Если бы Вай тебя просто отверг, он бы… он бы не был таким. Это все не очень вяжется. Пат поднимает на Корна взгляд — тоже заинтересованный, оценивающий. — Да, кстати. Вай выглядел так, будто убегал даже не от пожара, а от… не знаю даже, от чего. — Он меня поцеловал, — тихо припечатывает Корн, и сам себе не верит, сказанное звенит в ушах, как если бы это было что-то, что он просто придумал в своей больной голове. Друзья переглядываются, затем глупо смотрят на самого Корна и будто бы ждут какого-то продолжения интересной истории. Только продолжения у Корна нет, ведь за этим не последовало ничего, что он мог бы облечь нормально в слова, даже в собственной голове произошедшее никак не выстраивается, и кадры их разговоров, брошенные слова, все касания — это просто безумие и бред, увиденный, как сон где-то в дождливую ночь при высокой температуре. Ничего из этого просто не могло случится на самом деле, а, если случилось, то Корн все понял как-то… не так. Корн выдерживает паузу, и, когда молчание переваливает за вторую минуту, Пран все-таки срывается и осторожно спрашивает: — Ну а потом? Корн отпивает последний глоток пива и ставит стакан обратно, отодвигает стул. Скрип оглушительным эхом отбивается от стен. — Если кратко: попросил свалить от него нахуй. Он подхватывает со спинки стула свою толстовку. — Вам нужна помощь, чтобы закрыть бар? Смотрит сверху вниз, как заторможенно друзья дружно изучают часы, что висят на дальней стене, потом снова переводят взгляд на него, в их глазах он видит сожаление и желание поддержать, но ему только хочется едко сплюнуть, чувствуя эту жалость кожей. А еще Корн видит целую кучу вопросов, еще не заданных, но которые, непременно будут озвучены, если он не свалит немедленно, а рассказывать больше, чем уже сказал, он совершенно не настроен. — А ты уходишь? — озадачено спрашивает Пат, зачем-то поднимаясь следом. — Давайте тогда вместе завалимся ко мне и что-нибудь посмотрим, или мы можем… — Пат, серьезно, все нормально, — вздыхает Корн, инстинктивно уходя от попыток обнять за плечи. Мягко, почти извиняющееся он смотрит на них. — Со мной не нужно носиться, как с ребенком, и не нужно меня утешать. Я не умираю. Это просто Вай, — добавляет он на выдохе, и последнее слово жжется, жжется в нем, и он не знает, зачем это говорит, но голос слабеет, и он рвано поправляет хвостик на затылке, хотя хотелось бы снять с плеч собственную голову и выбросить туда же, куда они относили пустые бутылки. Ведь эти слова звучат для всех, как самое настоящее признание. Корн ни разу не сказал, что любит его, даже не использовал такое заезженное слово, как «влюбленность», но это легкое и одновременно сокрушительное «Это просто Вай» дает понять слишком много всего за раз. И друзья, прочувствовав это в одно мгновение, не могут больше удерживать его, понимают, что не справятся. И они просто отступают. — Мы закроемся сами, — говорит Пран, когда в динамиках затихает песня, а новая еще не успевает начаться, и его слова звенят в этой тишине совсем тоскливо. — Спасибо, — улыбается Корн, треплет словно бы в утешение Пата волосам, точно ребенка, и разворачивается, чтобы уйти. — До завтра. Уже на выходе, когда он делает последний шаг к двери и пропускает через себя воспоминания того вечера, когда он в последний раз так же поспешно сбегал отсюда — такой же сломанный и побежденный, его окликает голос Прана: — Корн. Корн останавливается, не оборачиваясь. — Вай не… — Корн слышит, как позади него гремят стаканы, — Он не ненавидит тебя. Я думаю, что он боится того, что ты в нем вызываешь. И просто… он не всегда может быть таким, каким его хотят видеть люди. Корн берется за дверную ручку, стискивая в пальцах слишком сильно, опускает голову. — Я знаю, — говорит он медленно, голос его ровный и пустой, когда он чеканит эти слова. — Я и не просил его об этом.

[......]

Изначально Корн вообще не был готов бороться за что-то. Не хотел давать себе пустых надежд, и за каждую из них так или иначе себя угрюмо корил. Но теперь все открывается для него в новом свете. И это, нет, не победа, это не долгожданное облегчение, но это новый виток. То, что он теперь знает про Вая — уже что-то. Как будто бы капля в море, но оказывается попросту спасительной для заплутавшего странника. Корн почти не спит несколько дней, пропускает лекции, не в силах собраться с силами, и это та долгожданная передышка, которая так нужна ему, нет, просто необходима для того, чтобы двигаться дальше. Корн бездумно бродит по городу и много думает, все порывается свернуть к общежитию, точно зная, где живет Вай, но он не делает этого — для них обоих. Дает им время. Он ни о чем не просит, не давит, пытается разобраться в самом себе, анализируя все сказанное, все сделанное, увиденное и прочувствованное. Структурировать что-то настолько сумбурное и хаотичное могло бы быть почти весело, до того это сложная задачка, да только Корн последние дни совсем не смеется, гоняя себя упорно по кругу и пытаясь расставить все известные ему факты в ряд, чтобы дальше выстраивать хоть какие-то жалкие теории. Корну тяжело даются размышления о том разговоре: что все-таки имел в виду Вай? Правильно ли он его понял? Что, если это все — очередной изысканный жестокий спектакль, а Корн повелся на него, как последний кретин? Но так или иначе, не зная наверняка, какие можно сделать выводы и какие выбрать дальше пути, Корн не может перестать теперь гореть той самой надеждой, что прежде только изредка касалась его, будто издеваясь, а большую часть времени была и вовсе почти мертва и погребена под завалами. После того, что случилось между ними, Корн больше не мог оставаться в стороне — хотя об этом просил Пран, хотя, вероятнее всего, об этом попросил бы его и сам Вай, если бы обмолвился с ним хотя бы словом. Но Корн больше не может. На четвертый день он встречает Пата у входа в университет, предварительно написав, что готов вернуться в строй. Пат улыбается, завидев его, подскакивает навстречу, с силой хлопая по плечу, обнимает наскоро, притягивая ближе, и голосит: — А вот и наш затворник! Чувак! Наконец-то! Я скучал. — Прогуливать, конечно, классно, — смеется натянуто Корн, делая шаг в сторону ворот, — но, боюсь, как бы не завалил экзамены. — Да че ты, вместе все подготовимся! Не проблема. Корн потерянно хмыкает, спрашивает даже не из любопытства, а просто, чтобы заполнить путь до лекционного зала: — Что тут у вас нового? — Да что тут… — Пат стирает улыбку с лица, шагая рядом. Брови его ползут наверх, прячась за волосами, и он цепляет на себя почти комичное выражение беспокойства. — Лучше ты говори, как ты? Нормально вообще? Нормально. Слово кажется таким же пустым и бессмысленным, как и улыбка Корна в этот момент. Неподходящим. Но Корн трясет хвостиком на затылке и поправляет сумку на плече. — Конечно, здорово отоспался. Пат смеется: — Отоспался? Ты в коме, что ли, был? — Можно и так сказать, — подхватывая улыбку, смеется и сам Корн, но, наблюдая за озадаченным лицом друга, понимает, что слова его, как и голос — совсем невеселые. Они встречаются с Мо и Чангом уже на занятиях. Корн упорно слушает профессоров, конспектирует настолько внимательно, что друзья косо на него посматривают и переспрашивают, здоров ли он. Корн только фыркает и записывает новую тему. Во время занятий даже не отвлекается на шуточки и переговоры с одногруппниками, как любил делать всегда. Он все пытается вытурить из головы мысли о Вае хотя бы на время и нагнать все то, что пропустил. Соглашается сегодня после занятий пойти куда-нибудь вместе, хотя совершенно на это не настроен. Взглядом выискивает Вая весь день, порывается несколько раз спросить у Пата, где Пран, точно зная, что где он, там будет и Вай, но душит в себе эти глупые порывы из последних сил и во время обеденного перерыва плетется со всеми в буфет. Ест он без особого аппетита, больше ковыряется в еде, но искренне пытается вникнуть в глупые переговоры друзей. — Да я тебе говорю, это офсайд! — Пат стучит кулаком рядом с посудой, что палочки выпадают из тарелки. — Где твои глаза были, а? — А твои? — парирует с внезапным смехом Чанг и тычет Пату в грудь. — Черт, ты себя вообще видел? — Что не так? — Пат зачем-то смотрит на свои руки, затем поднимает взгляд обратно на друзей в полном непонимании. — Да блин, нет, — Чанг пытается отсмеяться и объяснить, но ему слишком весело, и он хватается за локоть, чуть съезжая под стол так, что торчит только нос. Переведя дыхание, он говорит: — Твоя футболка, чувак! Смотри-ка, Корн, он ее с изнанки надел! Корн машинально переводит взгляд на Пата и впервые внимательно осматривает. И правда, его серая футболка с логотипом какой-то рок-группы сидит как-то странно: швы торчат наружу, а когда Пат опускает голову, судорожно осматривая себя, Корну становится заметно, что сзади из воротника у линии роста волос слишком явственно выглядывает бирка, как маленьким белый язычок. — Да ну? — Пат таращится на себя, на друзей, потом снова на себя. — Черт… — бормочет, отряхивая невидимую пыль с груди. — Утром торопился, темно было. Корн точно знает, что утром, когда они встретились у входа в университет, футболка Пата была надета правильно, так что выводы напрашиваются сами собой, но, разумеется, Корн не собирался выдавать его, их с Праном маленькую тайну, он хороший друг. Он только усмехается этому бардаку и отпивает газировку из банки. — Темно было? — недоверчиво фырчит подхвативший смех Мо. — Ты что, на ощупь одеваешься? И они принимаются спорить еще громче. Корн не встревает, улыбается, что рот болит, смеется там, где надо, отвечает на некоторые вопросы, ловит иногда на себе долгий взгляд Пата, но больше себя никак не выдает. И только когда парни немного успокаиваются и, наконец, каждый принимается за свою еду, Корн ненароком подслушивает разговор за соседним столом. Среди второкурсников архитектурного он не находит ни Вая, ни Прана — их бы он заметил сразу, как пришли, но Корн узнает пару лиц, помнит, что они часто болтались с ними рядом. Корн не пялится на архитекторов, только несколько раз бросает беглые взгляды, задаваясь вопросом, почему Прана и Вая нет среди них, и выхватывает бессмысленные обрывки фраз из разговоров. — …так и не поняла, что он хочет в этом проекте, — говорит девушка. — Все время заставляет все переделывать. — Да у него перфекционизм, — отзывается ее сосед, голос отдаленно Корну знаком, наверняка, они не раз и не два с этим парнем дрались в прежние времена, но имя совершенно не отпечаталось в его сознании. — Вечно ему ничего не нравится. — А, кстати, вы сдали свои макеты? — спрашивает кто-то третий. — Я еще вчера. Только Вай все тянет с этим. Сердце Корна пропускает удар, так это неожиданно и резко было, брошенное имя звучит, как удар хлыста по воздуху — тихо, но от этого только больнее. — Вай? — удивленно переспрашивает девушка, и Корну хочется выразить свое недоумение не меньше, ведь он знает, что Вай всегда в числе тех, кто сдает работу первым. — Ага, тоже от него не ожидал. Говорит: не готов. — Это очень на него не похоже, — с беспокойством отзывается девушка, — Как же так? — Да черт знает, сказал, что договорится с профессором, чтобы отсрочить, — объясняет неизвестный парень, затем, чуть помедлив, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, делится: — Он в последнее время сам не свой, я лишний раз не лезу. Думаю, Пран знает, что случилось. В этот момент Корн ловит на себе взволнованный взгляд Пата, явно, тот тоже слышал и заметил, как отреагировал сам Корн. Становится неловко, будто его поймали за чем-то постыдным. Он только пожимает плечом, слабо улыбается и радуется тому, что Мо утягивает их в какое-то новое обсуждение. И день идет дальше своим чередом, но Корн продолжает думать обо всем этом. Что ему делать? Искать ли встречу с Ваем? Настоять ли на разговоре? Правильнее было бы, возможно, последовать совету самого Вая и оставить их обоих в покое. И мы просто разойдемся. Потому что, конечно, Корн понимает, что тот имеет в виду, помня весь их прежний путь, все странные изменения, все те чувства, что сжигают его изнутри. Это всегда больно. Это всегда — битва. Потому что они… Никогда не будем друг другу подходить. Голосом Вая эти слова звучат в голове весь день, и он размазывает их по углам собственного сознания, то млея от воспоминаний о его губах, то с яростью сжимая челюсти, когда следом перед глазами — его улыбки, его взгляды, и все до омерзения колючие, острые, как идеально заточенные ножи. Но это было чем-то настоящим. Все то, что случилось между ними возле бара — смердело насквозь безнадегой и сигаретами, но это было чем-то настоящим, черт возьми. И Корн хотел в это верить, даже если это правда будет очень больно. А еще он столько скрывался прежде от себя и от людей, столько прятался за маской дурачка, которому нет дела ни до своих, ни до чужих чувств, что теперь даже приятно сбросить это старое затхлое пальто с себя и расправить плечи. Теперь ему плевать, что подумают друзья, что подумают другие студенты, будут ли за его спиной шептаться и строить догадки, будут ли над ним смеяться, осудят ли старшие с инженерного его выбор — ему так абсолютно плевать просто, даже не верится. Когда у него есть шанс, есть реальная надежда что-то построить — никто его не остановит. Столько времени он играл по правилам Вая, то избегая, то получая удары, то снова прячась, но сейчас Корну просто нечего терять, и он придумывает свои правила. И потому между занятиями Корн просто идет к столу архитекторов на заднем дворе, и ему самому страшно за то, насколько он одержим только одним человеком в своем поле зрения, будто в навигаторе внутреннем настроена необходимая точка прибытия. — Эй, Корн, куда? — окликает его Мо, но поздно. Корн уже сворачивает с дорожки, шаги его тяжелые, решительные, и он не смотрит ни на кого больше. — Чувак, не надо, — Пат тут же бросается, догоняет в несколько прыжков, пытаясь за плечо удержать на месте. Корн только вырывается. — Оставь, — говорит он сухо и взглядом замечает, что Мо и Чанг озадаченно плетутся за ними. — Это мое дело. Он не хочет грубить Пату, да и никому, в целом, просто сейчас он не потерпит никакой преграды на своем пути, так что он просто сует руки в карманы брюк и идет дальше. Но и Пат упрямец еще тот, он не сдается. — Не обостряй напряжение между факультетами, — назидательно настаивает он, пытаясь теперь не просто задержать, а преградить ему дорогу, и, что самое невыносимое — преградить обзор на сидящего Вая. Корн чуть закипает, останавливается, считает до трех, чтобы подышать. В этот момент архитекторы за столом замечают их приближение, поворачиваются на голоса, и Корн видит очень четко, как улыбка застывает на лице Прана, пока он продолжает удерживать в руках карандаш. — Я и не собираюсь, — заверяет друзей Корн, обходит уверенно Пата, чуть сдвигая в сторону со своего пути, и теперь снова смотрит только на Вая — на Вая, что теряется буквально на несколько секунд, пока никто, кроме Корна, не замечает этого, а затем скидывает с себя оцепенение, как надоевший плед. Он расслабленно закидывает ногу на ногу и переключает внимание на телефон в своих руках. Корна это не останавливает. Он готов к такой реакции и готов хоть за шкирку Вая тащить за собой, если потребуется, подраться с каждым архитектором, кто попытается ему помешать. И он подходит к ним, упирая обе ладони в стол, почти нависает над Ваем. — Можно тебя на минутку? А лучше — на всю жизнь. Слова виснут в воздухе, густые и неловкие, все смотрят на него, но Корн не может отступить. Вай даже ухом не ведет, пальцы продолжают бегать по сенсорному экрану мобильника, и он напрочь игнорирует его присутствие, но Корн видит — сухожилия на его руке напрягаются. Вместо него Корну отвечает Луи. Он откидывает конспект на середину стола и хмурится. — А что вообще случилось? Чего ты от него хочешь? Воздух пахнет пылью и перегретым асфальтом, пока вокруг них университет живет, гудит и разбивается множеством разноцветных голосов. И Корну почти невыносимо от того, что кто-то другой пытается с ним говорить, кроме Вая. — Корн, не надо, — пытается встрять Пран с ощутимой тревогой в голосе, он медленно кладет карандаш на деревянную поверхность стола, а взгляд его бегает от лица Корна до Пата, что выглядывает из-за его плеча. Пат явно понимает немую просьбу своего парня, а потому снова предпринимает попытки увести Корна, протягивает руку, касаясь спины между лопаток — осторожно, будто устанавливая контакт с диким зверем. — Реально, чувак, пойдем. Но Корна не нужно успокаивать. Он в полном порядке, в ясном уме. Смотрит на темную макушку Вая, ему даже кажется, что он чувствует запах его шампуня. Скидывает руку Пата и буквально припечатывает громогласным, не подлежащим обжалованию: — Нет. Корн ловит момент, когда пальцы Вая застывают над экраном телефона, и он слышит тихий вздох. — Мне нужно поговорить с тобой, — говорит Корн, продолжая игнорировать остальных. Но, черт возьми, остальные же не могут оставить их в покое, ведь помимо того, что Пран продолжает кидать на Корна умаляющие взгляды, в Пат все еще цепляет его со спины и пытался оттащить, теперь и Луи приподнимается со своего места, кладя зачем-то руку Ваю на плечо, не то успокаивая, не то в попытке обозначить свою роль защитника, но этот жест, это вольное и простое касание, бесит Корна неимоверно. Да кто он такой вообще? Кто дал ему права даже пальцем дотрагиваться до Вая? Эти мысли и эти чувства, разумеется, абсолютно иррациональны, потому что это у Корна нет никаких прав на Вая, Корн все еще никто для него, в то время как Луи был ему, как минимум, другом. — Мне кажется, Вай не горит желанием вести беседы с каким-то инженером, — язвит Луи тем временем, растягивая по слогам последнее слово, вкладывая в него всю возможную презрительность. — Не встревай, — шипит на него Корн, даже не удостаивая взглядом, продолжает смотреть на Вая, почти не моргая. — А не то что? Только после этого Корн на секунду впивается ногтями в дерево уличного стола и отталкивается плавным движением от него, чтобы встать прямо перед Луи, не скрываясь, не боясь, посмотреть на него, возвышаясь на полголовы, и сощурить взгляд — он готов к драке, он готов бить изо всех сил. Если этот придурок думает его запугать своими понтами, то Корн может на это только неистово похохотать. Корн сжимает челюсти, что зубы скрипят, и рычит прямо в лицо архитектору: — Костей не досчитаешься. Луи не пугается, только вскидывает яростно подбородок, чтобы смотреть с вызовом, сжатая челюсть и выпрямленная, как струна, спина, говорят об одном: Луи тоже готов нападать первым. — Хочешь проверить? — ощетинивается он тут же. Чанг и Мо вырастают по бокам от Корна, как гончие, собирающиеся по команде наброситься — совершенно не понимающие сути замеса, так или иначе, они встают на сторону Корна, не раздумывая. Воздух трещит от напряжения, и у Корна так чешутся кулаки, что почти больно, он делает легкий выпад, почти совершает рывок, чтобы ударить парня напротив, но в следующую секунду теряет полный контроль над своим телом, когда слышит: — Луи, — тихо обрывает Вай, не поднимая головы, но дергает друга за рукав рубашки, чтобы отступил. — Не трогай его. Сердцебиение Корна учащается даже сильнее, чем от предвкушения драки, он выдыхает разом весь воздух, и в его голове только одна мысль: как же, блядь, скучал по этому голосу. Следом обжигает, холодная и точная мысль: Вай защищает не его, просто не хочет развязывать конфликт и подставлять друзей. Наверняка, он не собирался вмешиваться до последнего, но невероятным образом, своим лисьим чутьем Вай безошибочно угадал как раз тот момент, когда Корну вот-вот сорвало бы крышу. И Вай предотвратил взрыв одним словом, просто своим голосом — ровным, но вместе с тем не терпящим возражений — и как бы Корн в этот момент ни пытался убедить себя в том, что это никакого отношения к нему на самом деле не имеет, как же, черт возьми, приятно, невозможно волшебно звучит этот приказ из его уст. Не трогай его. Луи тоже переводит взгляд на Вая, но не с благоговением смотрит, как Корн, а с возмущением. Он действительно делает шаг назад, повинуясь просьбе, но все равно говорит: — Нет, но ты погоди. У тебя проблемы с этим инженером? — указывает он небрежно пальцем на Корна. Корн говорит сквозь зубы: — Я не хочу никаких проблем. Его главная проблема — Вай — не хочет признавать его существование. Самому аж тошнит от того, какой дружелюбный он разыгрывает тон. Но теперь, когда он услышал голос Вая, когда немного пришел в себя, околдованный его запретными чарами, держать себя в руках становится проще. Уже ровнее он говорит: — Мне просто нужно поговорить с Ваем. Луи скрещивает руки на груди. — Так говори, мы тоже послушаем. — Это личное. — Какое личное у тебя может быть с моим другом? — Парни, — сокрушенно все-таки говорит Пран, тянет к ним ладони, пытаясь встрять между, словно миротворец на линии огня, но Корн уже вскидывает бровь. — Тебя это ебать не должно вообще, — почти сплевывает он, и голос сочится ядом. Он видит, что Луи вскидывает руку, делает резкий шаг вперед, только Пран со своей отличной реакцией сразу хватает его за локоть и дергает так, что тому приходится сесть на место, чтобы не упасть. — Пат, уведи его! — Пран уже не просит, он требует, повышая голос. Корн, игнорируя попытки Пата, лишь яростнее дергает плечом. Говорит решительно: — Вай. И смотрит в упор только на него, не отрываясь, чувствуя, как крепкие руки Пата тянут в сторону, но продолжает упорно стоять на своем. Услышав свое имя, Вай медленно, будто против воли, все-таки поднимает на него глаза. В них нет ни удивления, ни злости — только плотная, непробиваемая стена. Секунда, что виснет между ними после того, как их взгляды встречаются, кажется вечностью — густой, сладкой, как сироп, от адреналина, что течет в крови. Вай поджимает губы, но лицо его остается непроницаемым, только Корн чувствует под этой маской настоящую бурю — ту же, что бушует в нем самом. Все замирают, следят за реакцией Вая, пока он плавно поднимается на ноги, не глядя, сует телефон в карман джинсов и продолжает прожигать Корна взглядом. Наконец, Вай говорит, обращаясь именно к нему: — Ладно. Слова повисают в воздухе, и на мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь отдаленным гулом университетской жизни. Луи замирает с открытым ртом, его брови почти скрываются под челкой. Даже Пран выглядит удивленным, его пальцы бессознательно сжимают край стола. И Вай делает шаг назад. — Но сейчас я занят, пересечемся позже. И уходит прежде, чем Корн или кто-то еще успевает среагировать. Нет, он почти сбегает, что так непохоже на Вая, привыкшего быть хозяином положения. Корн выдыхает весь воздух разом, будто все это время задерживал дыхание. Луи так и продолжает пялится на Корна. Пран вымученно прикрывает глаза. Затем только он бросает на Корна озадаченный взгляд и, забрав свои вещи, спешит следом за другом, Луи, угрожающе оглядываясь, идет рядом с ним. А когда архитекторы уходят с поляны, Мо падает на опустевшую лавку и таращится на Корна глупо, с искренним непониманием. — Какого хера, чувак? — вопрошает он у Корна. — Что вы с ним опять не поделили? И это кажется таким пустяком. Все кажется абсолютной мелочью, не требующей никакого внимания, ведь Вай посмотрел на него. Черт возьми, Вай ему ответил. — Да так, пару моментов нужно прояснить, — почти шутливо отзывается Корн, но улыбка собственная кажется ужасающей, пока он смотрит вслед Ваю и думает только о том, что в следующий раз он точно не даст ему скрыться. Пат хлопает его несколько раз по плечу — все еще напряженный, но пытается разрядить обстановку, говоря: — Ладно. — Он пытается улыбнуться и поправляет сумку на плече. — Мы, вообще-то, шли перекусить, я жутко голоден. Пошли.