И я все еще здесь

Mais aussi la pire chose qui m'est arrivéе

Ce jour où je t'ai rencontréе, j'aurais peut-être préféré

Que ce jour ne soit jamais arrivé (Arrivé)

La pire des bénédictions,

La plus belle des malédictions.

Stromae & Pomme — Ma Meilleure Ennemie

[......]

Корн отчего-то удивляется, увидев его в аудитории, будто это нечто немыслимое для них — совмещенные занятия. Раньше этот факт был для него всего лишь досадной формальностью, от которой некуда деться, теперь же — почти невыносимая пытка. В условиях того, что Вай несколько часов назад при всех согласился чуть позже поговорить с Корном, а затем просто пропал, для самого Корна их встреча в стенах лекционного зала отзывается легким диссонансом. Волнение проходится по позвоночнику, и Корн застывает в дверях. Вай же в сторону инженеров даже не оборачивается, занимает место рядом с Праном и вытаскивает из сумки ноутбук — матовый, темный, без единой царапины. Движения ровные, аккуратные, ничто не выдает его возможных эмоций, и, если бы только Корн не видел крохотные трещины в броне Вая тогда на заднем дворе, сам бы в их существование ни за что не поверил. — Эй, — Пат оказывается рядом, выводя из ступора, почти шепотом зовет уйти с прохода и занять стул. Пат тоже бросает осторожный взгляд в сторону архитекторов, но никак не комментирует замешательство Корна — должно быть, теперь все его странности слишком очевидны, чтобы была необходимость задавать вопросы, но это скупое молчаливое понимание, тоскливые взгляды — невыносимо для Корна, и у него будто песок скрипит на зубах, когда он чувствует успокаивающее прикосновение руки. Они занимают места с правой стороны аудитории и на несколько рядов выше, чем сидит компания Вая. И Корн, сперва радуется украдкой этому стратегическому преимуществу — возможности наблюдать за Ваем со своего положения, не встречая сопротивления, возможности подмечать, как перекатывается линия плеч время от времени, как он иногда склоняет голову, запрокидывая затылок, как проводит рукой по виску в задумчивости. Но буквально через десять минут после начала лекции Корн невероятно жалеет о своем решении, ведь ни слушать, ни записывать, ни думать — вообще ничего не получается, пока в его поле зрения оказывается Вай. Этот жаркий огонь, сладостный шторм, ярчайшая из звезд на небе, что приковывает безраздельно все внимание к себе. И Корн поддается, конечно, кто он такой, чтобы противится. Корн пропадает. Вай на них не оборачивается, выглядит привычно-сосредоточенным, иногда перекидывается фразами с однокурсниками и кажется Корну таким удивительно красивым в простой белой рубашке за этой дурацкой одноместной партой, совсем неудобной. Солнечный свет из высокого окна падает неровными лучами на него, и Вай кажется ему не просто прекрасным существом — произведением искусства, холодным и недосягаемым, священной иконой, пред которой нужно преклонять колени. И молиться. Корн по-мальчишески абсолютно и беззастенчиво пялится на него все занятие, перекатывает ручку между пальцев, а в голове его такое безобразное крошево из обрывков их последних тяжелых разговоров, воспоминаниях о прикосновениях, стыда, надежды и отчаяния, что становится по-настоящему страшно. Он ловит себя на том, что мысленно рисует линии на спине Вая, вспоминает, как та же спина напрягалась в переулке, когда Корн, блядь, держал его в своих руках, и ему хочется либо разбить что-нибудь, либо провалиться сквозь землю. Занятие подходит к концу, но Корн не помнит ни слова из лекции, стыдливо опускает взгляд, когда профессор проходит по рядам и прощается с ними до следующей недели. В его конспекте остается лишь несколько бессмысленных загогулин, ни одно предложение не дописано до конца, а где-то почти на краю листа он замечает мелко выведенное имя «Вай», которое он с ужасом зачеркивает, пока Пат собирает вещи. Аудитория взрывается шумом, стоит профессору выйти в коридор — скрипом отодвигаемых стульев, гулкими голосами, звяканьем расстегиваемых сумок. Корн встает следом за остальными, бестолково подбирает свою тетрадь, пихает ручку в нагрудный карман рубашки. Над ухом продолжают свой утренний спор Пат и Мо, куда лучше пойти сегодня после занятий: в библиотеку или бар? — Скоро экзамены, — напоминает упрямо Мо, будто открывая друзьям страшную тайну. Чанг на эти слова делает вид, что ему сейчас стошнит прямо под ноги. — Да к черту их! — громко противится Пат, чем заслуживает несколько взглядом от других студентов. — Сегодня пятница же! Мы разве не заслужили немного отдохнуть? — У меня, вообще-то, стипендия. — Да все ты сдашь. Корн, что скажешь? Корн дергается, будто не ожидая, что его мнение могут спросить. Выпрямляется, задвигая свой стул и закидывает небрежно сумку на плечо на манер мешка. И в этот момент, когда он собирается посмотреть на друзей, чтобы ответить, его взгляд проходит сквозь них, простирается куда-то вглубь, и Корн смотрит прямиком на Вая, который смотрит прямиком на него, Корна. Их глаза встречаются через толпу, и кислород в помещении полностью заканчивается, звуки приглушаются, словно кто-то выключил звук в наушниках, и Корн не то чтобы забывает, что хотел сказать, он не помнит даже, что от него кто-то чего-то ждет. Он не помнит, кто он такой. Ведь взгляд Вая слишком красноречив и непонятен одновременно. По рукам вдоль плеч ползут стайками мурашки, а выражение лица наоборот застывает, будто остывший воск, и Корн только и может, что смотреть на него, ведь, черт возьми, Вай смотрит в ответ. Пусть даже в его мимике Корн и угадывает упрямую мысль, которая бьет оплеухой. Не смотри на меня так. — Эй, так что? — вмешивается Пат, намеренно вставая так, чтобы закрывать обзор на сторону архитекторов. По выражению лица друга Корн понимает, что тот угадывает причину столь неуклюжего замешательства, но для остальных делает голос повеселее: — Ты опять в коме? И это как нельзя точное описание его короткого состояния. Корн улыбается на пробу, покрепче перехватывает сумку и говорит: — Да глюкануло что-то. Пошли. Корн хочет подойти к Ваю, хочет сделать что-то, напомнить, что тот, вообще-то, обещал ему разговор, на только, выйдя на широкий проход между рядами, Корн поднимает взгляд и видит Вая уже в дверях, буквально на мгновение он снова смотрит на Корна, поджимает губы незаметным совершенно жестом для окружающих, и идет за дверь. Словно просит его держаться подальше, дает понять, что это «позже» еще не наступило. Уже оказавшись на улице, плетясь за друзьями по залитой солнцем тропинке между корпусами университета, Корн впервые в жизни жалеет, что у него нет ни номера Вая, ни его айди в лайн, и он не может никак написать ему, чтобы спросить напрямую. Между ними — никакой ниточки для нормального диалога.

[......]

Словно в прострации, Корн переходит из одной локации в другую, не особо запоминая происходящее. Выкрашенные стены коридоров, пролеты лестниц, бормотание лекторов и смех однокурсников — все это сливается для него в одно цветное, но беззвучное пятно. Только, когда заканчивается последнее на сегодня занятие, а Пат, уже настроенный на разгульную пятницу, зовет всех в бар, Корн застывает, ошпаренный мыслью: его провели. Вай не собирается с ним разговаривать. Вай просто от него… отделался. — Где Пран? — спрашивает без предисловий он Пата, чуть оттащив от друзей, чтобы никто больше не услышал вопроса. Брови Пата медленно ползут вверх, он воровато оглядывается по сторонам. — Зачем тебе… — Мне нужен Вай. Улыбка застывает на лице Пата, и он выглядит почти напуганным, как если бы разговаривал с душевнобольным человеком, готовым вот-вот сорваться. В некоторой степени Корн себя таковым и ощущает, особенно сейчас, когда пальцы его мелко подрагивают от нетерпения, а глаза горят решимостью, почти перетекающей в одержимость. Ведь ему правда… так нужен Вай. Так нужен, что хочется глотку себе вспороть. Пат старается осадить его, мягко начинает: — Чувак, может, не надо? Остынь. — Нет, Пат. — Давай не сегодня? Лучше пойдем выпьем, чуть развеемся? — Пат, — четко обрывает Корн, смотрит исподлобья. — Мне нужен Вай. Где он? Они упрямо прожигают друг друга взглядами некоторое время, Пат пытается задавить авторитетом, но Корн не ведется — стоит прямо, смотрит смело, часто дышит. Чуть поколебавшись, Пат все-таки сдается. — Ладно, — говорит, понижая голос до шепота. — Пран говорил, что они пойдут в музыкальный класс. Но я не знаю, там ли они все еще… Дальше Корн не слушает, кивает только, коротко и резко, что больше похоже на судорогу, и бросается вверх по лестнице на третий этаж, считает каждый удар сердца, собираясь с духом, настраиваясь на эту встречу, на этот, возможно, самый болезненный удар, что заготовил для него Вай. Он сталкивается с удивленным Праном у самой двери в музыкальный класс. Тот, придерживая лямку чехла с гитарой на плече, замирает на полушаге. Его глаза, всегда такие спокойные, расширяются от неожиданности, но Корн опережает его с вопросом: — Где Вай? Пран долго смотрит на него, запыхавшегося после бега, раздраженного, но горящего одной идеей, целью, перед которой меркнет все остальное. И Прану явно не нравится то, что он видит перед собой, он отступает на шаг, чуть крепче сжимая кулак на черном ремешке, закусывает губу. — Корн, не думаю, что тебе сейчас стоит… Корна же бесит, что все вокруг решают за него, что ему нужно, а что не нужно делать. Он цыкает языком, чуть оттесняя Прана плечом, дергает дверь на себя. — Да похер. Он здесь? Музыкальный класс встречает его пустой тишиной, запахом дерева и старого лака, стулья внутри пустуют, инструменты — тоскливо молчат. Корн даже думает на секунду пройти вглубь, чтобы осмотреть, не спрятался ли Вай где-то за барабанной установкой или в шкафу, но мысль настолько бредовая, что вызывает у него короткий приступ смеха — Корну бы даже польстило, если бы Вай так сильно страшился встречи с ним, что, наплевав на свою лисью гордость, стал бы откровенно прятаться. Он так не поступит, Корн знает. Может увиливать, может обмануть, попытаться отмахнуться, но прятаться — это не про Вая. Ни за что. — Его здесь нет, — осторожно поясняет Пран, хотя и запоздало, ведь Корн и так видит. Захлопывает грузно дверь, что та гремит, ударившись об косяк, чуть оглушает, даже перекрикивая шум его сердца. Корну бы извиниться за свое поведение, но он только оборачивается, выдыхает глубоко, наконец, восстанавливая пульс. — Пран, — его голос звучит тихо, но в нем слышится настоящая, неприкрытая мольба. Он строит самое жалобное и потерянное лицо из всех, какое только может вымучить его лицо, — ну скажи. Пран колеблется, выглядит измученным этим положением, этой ролью часового между двумя людьми, собирающихся сойтись в дуэли. — Мне кажется, это плохая идея, — наконец выдыхает он, и в его словах — не упрек, а искреннее беспокойство. Корн сухо смеется, почти вгрызаясь ногтями в корни волос, плечи его опускаются. — Все идеи с ним плохие. Ну так что? Пран смотрит на Корна долго, изучающе. Его взгляд — это взгляд человека, которого просят поджечь фитиль бомбы, зная, что взрыв неизбежен, и можно лишь выбрать, где и когда он грянет. Он водит носком кроссовка по полу, дергает свой ремешок от чехла, дергает, дергает. И принимает решение: — Он в студии архитекторов, — и лишь, погодя секунду, уже видя, как Корн дергается, чтобы рвануть туда, он говорит: — Но, Корн, ты… Я знаю, что вы, инженеры, бываете даже чересчур настойчивы в некоторых вопросах. Я боюсь, что ты слишком давишь на него. И от этих слов хочется покатиться со смеху. — О, даже не представляешь, как он умеет давить. Корн бегло салютует ему двумя пальцами, сбивчиво благодарит уже на повороте и только потом вновь переходит на торопливый шаг, даже не чувствуя пола под ногами, да и будто вовсе не идет, а плывет в потоке. Студия на подходе кажется безжизненной и тихой в такое время, у Корна даже проскальзывает страх, что он опоздал, либо Пран научился так искусно врать, только бы отвадить Корна от Вая подальше. Но он открывает дверь — осторожно, не слушающимися пальцами впивается в ручку — и видит его. На огромных столах разбросаны чертежи, макеты из картона и пенопласта, воздух густой от запаха краски, клея и кофе, а Вай обложен маркерами, что стройными рядами выстраивают забор, окружен ворохом исписанных листов. Слегка склоняется над столом, пока одна рука сжимает дизайнерский карандаш, а другая придерживает лист. Корн всего на мгновение засматривается на него, прежде чем зайти. После занятий никого больше не остается в студии, и когда за спиной с тихим щелчком закрывается дверь, Корн вздрагивает, ощущая явственно, как пространство сужается, отрезает их двоих от внешнего мира, и Вай медленно поднимает взгляд на него, не удивляется даже, будто ждал, но при этом выглядит чуть раздосадованным, как мастер, которого оторвали от тонкой работы. Вай возвращает внимание к чертежу. — Это территория архитекторов, — с холодной вежливостью, напоминает он, и слышать такой тон от него Корну так непривычно, что он замирает, не дойдя до стола. Обычно Вай не растрачивается на любезности с ним. И это выученное равнодушие падает на плечи, тяжелое и затхлое, его хочется сбросить, сорвать с себя и с него тоже, поэтому Корн все-таки подходит ближе и говорит упрямо: — Ты думаешь, что для меня это что-то значит? — Я не звал тебя. Корн, как в бреду, преодолевает весь путь от двери, шаги его кажутся слишком грузными, неуклюжими по вымытому паркету, пока он прожигает взглядом опущенное лицо, и, сократив расстояние, он останавливается у края стола с другой стороны, громко хлопает ладонями с двух сторон от разложенного листа и наклоняется вперед. Листы и маркеры подскакивают от удара — Вай даже не дергается. — А я не просил твоего приглашения. И больше не буду ждать твое «позже». — Слушай, просто свали нахер, — отбивает моментально Вай, проводя на чертеже новую линию. Она выходит такой же ровной, будто Корна и правда не существует, будто он вовсе не вторгается сейчас в личное пространство, не требует чего-то, не давит всей тяжестью своего отчаяния. Голос Корна буквально на мгновение слабеет, сдавленный этой безупречной стеной: — Это твой ответ на все? Кончик грифеля обламывается с тихим треском, крошась на бумагу, и Вай коротко выдыхает, будто ломается не карандаш даже, а нечто совсем другое. — На что «все»? Корн закатывает глаза с твердым ощущением, что собирается вычерпать голыми руками целое море. С каждой секундой сердце частит все сильнее. — Пожалуйста, не делай из себя идиота. Тебе совсем не идет. Вай издает короткий, сухой смешок. Он сдувает с бумаги остатки сломанного карандаша, а затем его палец начинает медленно, почти чувственно, водить по краю чертежа, и этот незначительный, нарочитый жест кажется невероятно отвлекающим, словно он проводит невидимую границу, которую Корну запрещено пересекать. — Знаешь, настойчивость, — это такое милое, даже благородное качество, — парирует Вай, и в голосе наконец-то проскальзывает живое, неподдельное раздражение. — Жаль, что оно так редко сочетается с умением вовремя остановиться. И глядя на Вая, на эту смесь ангельской красоты и дьявольской жестокости, Корн понимает, что все заготовленные речи, все логичные аргументы и отчаянные мольбы — бессмысленны против него. После всех искрящихся драк, после всех брошенных слов и, наконец, после того поцелуя, Корн знает, что с этим человеком можно говорить только на одном языке, и, на удивление, это не язык насилия, но язык правды. Без прикрас. Без самообороны. Корн набирает в легкие больше воздуха, произносит тихо, но весомо, честно: — Я могу остановиться, ты только попроси. Вай долго выдерживает между ними зрительный контакт, и его глаза — два угля, тлеющих на бледном лице, выжигают воздух между ними. Он медленно, как бы нехотя, поднимается на ноги, заставляя тем самым и Корна выпрямиться перед ним. И в каждом его движении, изгибе тела есть что-то хищное, выдающее сдерживаемую, пружинистую силу. В его молчаливой грации таится угроза, и Корну даже кажется: Вай вот-вот на него набросится не с кулаками даже, а с зубами и когтями, разрывая мгновенно в клочья. И вот они смотрят друг на друга, разделяемые одним лишь столом и тысячей невысказанных слов. Корну хочется сказать слишком много, Вай, напротив, пытается заткнуть и его, и самого себя. Но в этот момент Корна в очередной раз удивляет тот ироничный, почти смешной факт, что Вай всегда был ниже его — ненамного, но этого хватает, чтобы Ваю приходилось чуть запрокидывать голову, глядя снизу вверх. Такая разница в росте всегда казалась Корну трогательной, хрупкой, как и весь Вай мог создавать очень обманчивое впечатление о своей хрупкости за счет тонких запястий и аккуратных плеч. Разумеется, Корн прекрасно знает, и не понаслышке, какая безжалостная сила заключается в этом человеке, как он умеет нападать, бить до крови и хруста. Как он умеет ломать. Ведь даже сейчас, несмотря на разницу в росте, он ничуть не уступает — уверенная поза, готовая к рывку, расправленная осанка и этот неуступчивый взгляд — все это в нем заставляет Корна воспринимать Вая как того, кто является выше, опаснее, значительнее. И вот Корн уже готовится к удару, чувствует почти что кожей, даже волоски на руках встают дыбом от предвкушения, но ничего не происходит. Взгляд Вая в одночасье тускнеет, гаснет, словно выбивает пробки. Весь сам он будто бы сдувается. — Мне пора, я тороплюсь. И начинает резкими, точными движениями собирать карандаши, откладывать линейки, циркуль. Корн, сбитый с толку, на мгновение совершенно теряется. Он не думает слишком долго, когда тянет руку навстречу, и, опередив защитную реакцию Вая, просто выдергивает канцелярские принадлежности из его руки, едва-едва задевая касанием пальцы. — А ты не торопись, — говорит он просто, как добродетельный совет, с грохотом кладет все обратно на гладкую поверхность, но даже не опускает взгляд, смотрит только прямо перед собой. Он не дает Ваю сбежать, делает шаг вдоль стола, перекрывая путь к отступлению. Вай вскидывает брови, и в этом жесте — не удивление, а последняя попытка отгородиться высокомерием. А Корн уже злобно говорит: — Если ты хочешь избавиться от меня, скажи мне это прямо в лицо. Здесь и сейчас. Не когда-нибудь позже. Просто скажи словами через рот, черт подери, — и под конец речи его голос теряет дерзость, в нем появляется странная, почти нежная настойчивость человека, который действительно просит и готов просить не один раз, только бы достучаться. Вай замирает, воздух выходит из его легких долгим, сдавленным свистом. Взгляд снова загорается, когда он принимает более вызывающую позу — Корн подмечает каждое краткое движение, смотрит, не моргая, поджигаясь этим огнем в глазах напротив. Словно Вай и есть тот крохотный кончик сигареты, которой в следующую секунду собираются сладостно затянуться. — Ты спрашивал, проблема ли в том, что это именно ты, — говорит Вай холодно. Он медленно выводит каждую букву языком, словно выписывая на листе бумаги и надавливая всем весом на ручку, чиркает ею несколько раз по одним и тем же линиям не для красоты, а чтобы истратить еще больше чернил. Чтобы было больнее. — Так вот да, в этом и есть проблема. Слова не долетают до него — они простреливают насквозь, оставляя после себя ледяную, зияющую пустоту. Корн ощущает, как его тело буквально сжимается, становится меньше и слабее, будто из него выдернули позвоночник. Слышит этот жестокий ответ, что вонзается в него не как оскорбление в пылу драки, а как реальный вердикт, произнесенный в зале суда. Каждое слово — это точный, рассчитанный удар молота судьи по деревянной подставке, оглушительный и окончательный, не подлежащий обжалованию, от которого в ушах звенит, а земля раскачивается, дурная и ветхая. Корн не просто слышит Вая — он чувствует сказанное кожей, костями, всеми внутренностями. Как серию тупых ударов, от которых немеет все тело и поперек горла встает ком. Но тогда Вай говорит тише, почти шепотом, отводя взгляд и смотря куда-то в пространство за плечом Корна: — И в том, что это именно я. — Он делает паузу. — Я боюсь того, что между нами происходит. Слово «боюсь» повисает в тишине, чужеродное, хрупкое, неправильно звучащее из его уст. Корн не верит своим ушам. Он впервые слышит, как этот человек говорит «боюсь». А Вай, прикрывая глаза, словно сказанное давит на него не меньше, наконец, говорит: — Потому что я смотрю на тебя и чувствую то же самое… Но это самая, блядь, ужасная вещь, которая со мной случалась, — и голос его сухой, надтреснутый, будто он до этого долго кричал. Но слова… слова — искренние, каких прежде Корн от него никогда не слышал. Он прерывается на жалкой попытке вдоха, подстреленный этой откровенностью, почти убийственной в своей уродливой форме, и пока Вай упорно не смотрит на него, скользя по стеллажам, Корн пожирает взглядом каждый дрогнувший мускул на его лице, поджатые губы, бьющийся у виска пульс, напряженную челюсть. И тишина, последовавшая за этими словами, кажется Корну просто оглушительной. Словно разом кабинет наполняет тяжелая, плотная стена воды, в которой теперь тонут все прошлые обиды, драки и ядовитые шутки. Тонут они. И в этой тишине, наконец, остается только голая, невыносимая правда, висящая между ними, как единственный мостик, соединяющий два берега над пропастью. Самая ужасная вещь. Это то реальное, честное и общее описание их, которое проходило красной нитью с самой первой встречи, прослеживалось в каждом ударе, искрилось в глазах высеченное кремнем взаимной ярости и тяги, но только теперь оказывается озвученным вслух — лаконично и, на самом деле, до омерзения обреченно. Ведь ранят они друг друга даже не нарочно, а лишь потому, что устроены по-разному и не умеют иначе. Ведь они с Ваем — это не пресловутое «противоположности притягиваются». Это история, когда два химических элемента, несущих в себе заряд чистейшей, необузданной энергии, при соединении не дают новое вещество — они дают взрыв. Ослепительную, оглушительную вспышку, которая на мгновение освещает все вокруг, а после оставляет только выжженную землю и звон в ушах. Или же как два зазубренных осколка одного разбитого зеркала: их острые края не стыкуются, не складываются в идеальную картинку. Они царапаются, цепляются и кровоточат, просто пытаясь приблизиться. А потому их чувства — это самая, блядь, ужасная в мире вещь. То, чего лучше никогда бы не случалось, в принципе. То, что нужно обязательно искоренить. И однажды, да еще несколько месяцев назад, Корн согласился бы с ним без колебаний. Возможно, даже сейчас пробегает это малодушное желание, но он не поддается. Корн проходит этот путь чуть иначе, чуть дольше, и где-то на этом пути, среди синяков, сломанных носов, бессонных ночей и самых острых слов, Корну вдруг перестало хотеться сокрушаться над такими смешными и очевидными вопросами: «почему это именно Вай?», «почему это происходит именно с ними?» и, черт возьми: «почему именно так?». Он спрашивал себя об этом уже столько гребанных раз, выкручивая нервы до предела, пока те не начинали визжать, жалея себя, ненавидя его, задыхаясь до истерики. Но затем… В какой-то момент все эти вопросы утратили смысл, выгорели в нем дотла, оставляя после только простое и неоспоримое принятие. Ведь это Вай. Именно потому что это Вай — он нужен ему. И Корн понимает его в этот момент. Понимает страх и борьбу Вая до самых кончиков пальцев. Но и именно поэтому сейчас он позволяет себе отпустить легкий смешок, полный мимолетного, невысказанного и все еще робкого облегчения, в котором заключалась его сила. Вай смотрит на него, как на идиота. Как на безумца, который смеется, стоя на краю пропасти. — Кажется, ты говорил, что драматизировать — это моя прерогатива, — беззлобно говорит Корн спустя время, и ему самому мерещится предательская нежность в собственном голосе. — Я не драматизирую, а говорю, как есть, — запоздало отвечает Вай, но теперь чеканит слова увереннее, будто снова замыкаясь в себе после столь болезненной исповеди. — Тогда что же ужасного ты видишь во мне, что это так пугает тебя? — Корн делает совсем крошечный шаг ему навстречу, подмечая, как Вай упорно пытается выстраивать новые стены перед собой, отгораживаться масками, но все они только трескаются и разлетаются под ногами сломанными деталями. — Что именно? Мои чувства? То, что я инженер? Или, — говорит, наконец, Корн, подступаясь еще ближе, слова горчат на языке: — то, что я понимаю тебя немного лучше остальных, хотя ты никогда не хотел этого допускать? Вай озадаченно смотрит вниз, где полоска пола между ними становится все короче, но не отступает, не может себе этого позволить. — Я… — начинает Вай и тут же осекается, точно получил удар под дых. Взгляд его то и дело соскальзывает, как если бы отбивался теннисной ракеткой, а его пальцы находят чуть загнутый край оставленного чертежа. — Все это. И то, как ты смотришь, будто бы я… — Будто ты что? И делает еще один, последний шаг. Теперь их разделяют жалкие сантиметры, и Корн чувствует на себе его прерывистый выдох. Собственное сердце так рикошетит в груди, что аж до темноты в глазах. Но он просит: — Закончи мысль, Вай. Будто ты что? Вай вздрагивает, как от удара током. Его тело сжимается в один тугой, напряженный комок, и он хлестким, сломанным движением вскидывает руку куда-то в сторону — жест отчаянный, неконтролируемый, не то замах для удара, не то попытка сбросить с себя наваждение. Он оборачивается к Корну всем корпусом, и его взгляд — это уже не просто враждебность. Это чистейший, неподдельный ужас. Мышцы на его шее и плечах напрягаются до дрожи, будто он готовится не к драке, а к казни. — Да будто я тебе реально нужен! И будто я могу быть тем, кого ты во мне видишь! Он выплевывает это с таким ожесточением, с таким яростным, почти ненавидящим акцентом на последних словах, словно обвиняет Корна в самом страшном преступлении — в том, что тот посмел разглядеть в нем что-то, чего Вай сам в себе не видит или боится увидеть. Только Корн уже давно складывает свое оружие и не собирается нападать в ответ и даже защищаться. Он просто стоит, вобрав в себя весь этот ураган, и смотрит на Вая с усталым, почти болезненным пониманием. — Я вообще не прошу тебя быть кем-то другим, — отвечает осторожно Корн. — Ты сам себе это надумал. Я не пытаюсь тебя переделать и не прошу переделывать меня. Я сам пришел к тебе после всего, что было между нами. — Он прикрывает на секунду глаза, прислушиваясь к себе. — И после всего, что было, представь — я все еще здесь. Корн протягивает к нему ладонь, но Вай все же делает то, чего Корн боялся больше всего — он отступает. Один резкий, короткий шаг назад, на который уходит больше мужества, чем на любой бой. Его отступление — это крик, которого он не издает. — Но мы не… — начинает Вай. — Не Пран и Пат? Не Ин и Па? Кривая усмешка разрезает лицо Корна, когда он говорит: — Да и какая разница? — он почти кричит теперь, и в его глазах горит тот самый огонь, что когда-то зажигал между ними драки. — Разве все обязательно должно быть по одному шаблону? Если бы это было так, разве была бы необходимость каждый раз, вам, архитекторам, создавать новый чертеж? Делает глубокий вдох. — Или ты хочешь… — Корн нервно смеется, — ты хочешь, чтобы я орал о своих чувствах к тебе так же, как когда-то Джок заставил кричать Пата? Хочешь, чтобы все узнали? Думаешь, что теперь мне будет слабо? — Мне это не надо, — выдыхает Вай, и это звучит как последний бастион, как попытка отгородиться привычным высокомерием и даже отвращением. Но голос срывается, выдавая с головой. Голос срывается, и этого Корну достаточно. — Тогда что тебе, блядь, надо? И Вай смотрит долго исподлобья. Руки дрожат так сильно, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, белея от напряжения, а потом снова разжимаются, беспомощные. Он издает сдавленный, хриплый звук, рождающийся где-то глубоко в груди — не то рычание загнанного зверя, не то сломленный стон. Это звук окончательного крушения всех защитных механизмов. И только затем сдается уже окончательно. Корн почти физически видит, как стены в его глазах трескаются. Не просто рушатся, а взрываются изнутри с оглушительным грохотом — рассыпаются, смывая черноту, обнажая Корну свою выстраданную уязвимость, обнажая наэлектризованные провода нервов и переплетенных чувств. Вай просто делает шаг вперед, тот самый крохотный и бесконечный, что разделял их столько времени и которой совершить Корн все еще был не в силах, не получив явного согласия. Ваю разрешения никакого не надо, и он хватает Корна за воротник рубашки, дергая грубо на себя. Его губы не прикасаются, они буквально врезаются в губы Корна, и Корн ловит его прерывистый выдох на излете, почти слизывая с кожи. Вай целует с яростью обреченного, впиваясь, кусая, словно пытаясь доказать что-то самому себе — или стереть в порошок. И так знакомо уже, но в то же время совсем не похоже на тот раз у бара, потому что впервые в жизни Вай не нападает, не подавляет, Вай — открывается ему, хоть и безмолвно. Под ноги с шелестом падает, почти ластится, чертеж, когда Корн неосторожно задевает его в судорожном движении, прижимается ближе, умещает обе ладони на шее Вая, поглаживая кожу, и ритмичные движения его пальцев успокаивающие в противовес их поцелую, так же, как и руки Вая на теле Корна холодные, пока губы его — горячие и влажные. Он прижимается к Корну так тесно, что ближе уже только насквозь. У Корна идет кругом голова, пока он отвечает на каждое движение, на каждый рывок, путается в его волосах и мажет ненароком по подбородку губами. Да, теперь это не нападение. Не сражение. Это — полное поражение. Взаимное. Но именно в этом тихом общем на двоих поражении ощущается больше надежды и смысла, чем во всех прошлых драках, что нелепым мазком прослеживаются в их истории. Потому что на этот раз, когда они отстраняются в сбитых чувствах и рваном дыхании, их лбы соприкасаются — и это не столкновение, а причастие. Двое людей, стоящие в руинах собственной брони, пытающиеся смириться с тем, что самая ужасная вещь в их жизни — это и есть единственное, что имеет настоящий вес и значение. — Ладно, черт. Голос Вая — всего лишь выдох, сдавленный и хриплый, Корн смотрит на него, но тот не поднимает век, но его тело разом обмякает, расслабляется. И так сложно Корну сделать полный вдох и заполнить грудную клетку чем-то еще, кроме ошалело стучащего сердца, что почти больно. Но Корн не может не улыбнуться, продолжая поглаживать мягко шею сзади, изредка проводя ногтями по загривку. Вай сбивчиво тараторит: — Да, я в тебя пиздец как втюрился, — он шумно усмехается, — Я запал на тебя, ты мне, сука, нравишься. И это самое разрушительное признание, которое Корн когда-либо слышал. Оно сметает все на своем пути, путается в рваном дыхании, прокатывается по позвоночнику, но не ломая, а только срастаясь с костями. — Доволен? — тихо и все еще не открывая глаз. И Корн правда доволен. Ему даже не нужно отвечать словами. Теперь он просто склоняется и целует Вая снова, боги, целует его снова и снова.