И я все еще здесь

I've given my heart to you,

You know its ways.

Tamino — Chambers

[......]

Корну становится тихо. Эта тишина укладывается на плечи мягкими касаниями, ластится дорогим шелком, обнимает, доверительно и успокаивающе, и Корну просто оглушительно тихо между ними, пока мир стирает все звуки, как после необратимой катастрофы, унесшей тысячи и сотни тысяч жизней. Только катастрофы не происходит. Катастрофа — она в его руках, мягкая и живая, дышит практически невесомо, жмется ближе, молчит, но не отталкивает. И Корну самому дышать сейчас хочется особенно сильно, но не оттого, что воздух выбивают из него ударом, а лишь потому, что это Вай, он рядом с ним, даже нет, он не просто рядом, он именно с ним. И он настолько близок, что, втягивая размеренно воздух через нос, Корн всецело вдыхает запах его волос и кожи — это не кровь и горькая полынь, как мнилось Корну прежде долгое время, когда он представлял себе его бессонными ночами в тишине комнаты и хотел ухватиться за дурной образ. Это нечто настолько обворожительное, что присуще только самому Ваю — легкий, призрачный аромат мокрого камня после проливного дождя и гроз, тепло послеобеденного солнца, оседающее на весенней листве, сухой запах бумаги и растертого на между пальцами графита, переплетающийся со сладковатыми нотками спелого персика и лимона. И это только его, Вая — противоречивое сочетание холодной влаги и разгорающейся весны, четких линий на строгом чертеже и хаотичного рывка. То, что делает Вая именно таким, делает его живым, осязаемым и неповторимым. И когда Корну в руки ложится хрупкость этого человека, в его голове на секунду проносятся бессвязные обрывки: их первая драка, брошенное первое на выдохе «ублюдок» вместо знакомства, рассеченная бровь и язвительная улыбка. Теперь без ударов и крови они остаются в этой тишине вдвоем, уставшие, напуганные собственной откровенностью, и не могут сделать шаг друг от друга. Вай не обнимает, но держится за него обеими руками где-то в районе талии, натягивая ткань рубашки, сжимая ее в ладонях почти до треска, и прячет лицо у воротника, прижимается к плечу так легко и доверительно, и для Корна это — самая правильная вещь на свете. Самая ужасная вещь. Свихнуться можно. Если еще не. Между ними всегда было слишком много этих «не». Чертовски сложно все складывалось из-за бесконечных «слишком», и вряд ли Вай научится такому правильному слову, как «просто», но сейчас Корну плевать, потому что Вай в его руках. Он не сбегает, не посылает, не выстраивает защиту. Он прямо перед ним, теплый и ранимый, и Корну просто плевать на все остальное. Он обнимает Вая поперек лопаток сперва настороженно, но, не встретив сопротивления, кладет ладони на спину, поглаживает, проходится невзначай по позвонкам — изучает и успокаивает одновременно. Чувствует, как с каждой минутой мышцы на руках Вая расслабляются, как он постепенно все слабее и слабее сжимает рубашку между пальцев до тех пор, пока она полностью не выскальзывает из его рук. И тогда Вай осторожно обнимает его в ответ. Они молчат в этом пустом пространстве студии, где все еще оседают вместе с пылью все брошенные резкие слова — все честные слова. Они уже не отдаются эхом, не слышно рокота бьющихся сердец, шарканья листов. Не остается ничего, кроме них. И, возможно, это правда, самая ужасная вещь, но Корн так любит ее, так ею дорожит, что ему страшно проснуться в следующую минуту и оказаться в мире, где этого никогда не случалось. Но он не просыпается. Они оба — реальные. И потому ему становится тихо. До тех пор, пока у двери в студию не слышатся шаги. Они не успевают отпрянуть друг от друга, разомлевшие от тепла тел, как от солнечных лучей, и дверь открывается. Высокий парень с кепкой, нахлобученной на затылок, осоловело смотрит на них. Корн оборачивается на него несколько лениво, смотрит не в смущенных чувствах от того, что их застукали, а больше с раздражением, что кто-то посмел вмешаться. — Э, это че… Вай! — выкрикивает бестолково парень. Длинный красный тубус, что он принес с собой, ускользает из его рук, падает с грохотом и катится по полу, от чего Вай мелко вздрагивает, словно выходя из транса, все его тело, бывшее расслабленным, податливым еще секунду назад, натягивается, как тетива, и он делает несколько шагов назад, разрывая столь чарующие объятья и возвращая Корна обратно во внешний мир. Во внешний мир, такой неприятный, мерзкий, без их сцепленных рук. Старшекурсник уже подлетает к ним, проигнорировав упавшую вещь, хаотичными прыжками он задевает бедром уголок стола так, что тот слегка отодвигается с тоскливым звуком, осыпая пол маркерами, а сам парень оказывается очень близко, жестко хватает Корна за грудки и орет прямо в лицо: — Эй, ты, засранец, что ты здесь делаешь? Корн повторно оглядывает его, узнает в нем пятикурсника с архитектурного — Джока, тот самый наставник Прана и Вая, что однажды благословил пару Прана и Пата, но затем сказал, что это только из исключения, а все прочие архитекторы, кто решит встречаться с врагами, будет иметь дело с ним. Сам Корн этих слов не слышал, он не знает, насколько это достоверно, но Пат, пересказывающий ему во всех красках ту тупую постанову с публичным признанием, казался очень и очень убедительным. Корн знает, что Джок может ему навалять с нескольких ударов, но даже не это страшит Корна в этот момент — страшит притихший Вай за спиной, который явно не рассчитывал на такой поворот, и Корн не хотел проблем для него. А поскольку проблем уже не избежать, ему просто нужно сделать все возможное, чтобы свести их количество к минимуму. Поэтому Корн не отвечает на выпад и, несмотря на полную готовность к драке. Лишь примирительно улыбается, глядя в злые глаза напротив. — Чувак, чувак, полегче, — пытается он, вкладывая в голос самые дружелюбные тона. — Мы же просто… — Ты приставал к Ваю? Я видел! Ну и крыс же развелось… Он встряхивает еще разок, да так, что голова на мгновение запрокидывается назад, и Корн мажет взглядом по белому потолку над стеллажами. Глаза Джока сужаются, и он остервенело дышит, обдавая Корна запахом мятного энергетика, смотрит так, что вполне мог бы напугать Корна, будь он на пару лет помладше. Сейчас Корна пугает только тишина за спиной и абсолютное непонимание, что думает на этот счет Вай. — Еще раз тебя здесь увижу… Еще раз увижу тебя рядом с Ваем, я тебя… И вот тогда Вай вмешивается. Он не бросается в драку, не кричит, не пытается прикинуться жертвой обстоятельств, каким его видит Джок в данный момент. Он никак не пытается оправдаться. Корн только чувствует легкое касание к своему плечу, когда рука Вая тянется между ними двумя и перехватывает кулак, натягивающий ворот рубашки Корна. Вай пытается одернуть Джока от него, и голос его, когда он говорит, тихий, но отточенный, как лезвие, приставленное к горлу: — Пи`Джок, не надо. И хотя эти слова, наполненные даже не просьбой, а скрытой угрозой, адресованы совсем не Корну, в этот момент по его спине проходится натуральный холодок от того, как опасно и в то же время желанно Вай ощущается по всему пространству вокруг, заполняя своей аурой студию прямо до потолка. Джок тоже карикатурно замирает, расширяя глаза, но, не ослабляя хватки, уже через несколько секунд фыркает. — Что это значит, Вай? Этот инженерный отброс здесь… Вай сжимает пальцы вокруг кулака настойчивее. — Он сейчас уйдет. — Но он с тобой… Мне показалось, что я видел… — глаза Джока, пылающие праведным гневом, метаются от Корна к Ваю, и лишь когда он смотрит на Вая чуть дольше, и, возможно, что-то высматривает там, он внезапно охает. Опускает одну руку. — О боже, вы что это?.. Наконец, догадывается. Сейчас кто-то из них вполне мог бы опровергнуть мысль Джока, сослаться на что-то менее провокационное, выкрутиться и уйти как можно скорее, избегая лишних расспросов. Но Корн не может сказать ни да, ни нет, потому что это не только его решение, и последствия своих действий или полного бездействия им с Ваем теперь нести вместе. Возможно, Вай руководствуется такими же принципами, потому что он только шумно выдыхает за спиной Корна, теплый воздух проходится по щеке, отчего-то будто ее царапая. И Вай молчит. Это молчание красноречивее любых заверений и оправданий, а потому Джоку этого оказывается достаточно. Он пораженно разевает рот, таращится теперь на них просто безумно, но, как по приказу, отшатывается от Корна, отпускает и чуть не падает сам, поскользнувшись на брошенном маркере. — Да вы серьезно, что ли? — стонет страдальчески Джок, все еще бегая глазами по ним. — Прости, Пи, — только и говорит Вай, вежливо склонив голову. Он поднимает со стула оставленную Корном сумку, подталкивает самого Корна в спину и кивает головой на дверь. — Мы пойдем. У самого порога Корн слышит громкий смех за спиной и голос Джока: — Чертов второй курс! Скоро все спутаются с этими инженерами! Вай предпочитает это никак не комментировать, Корну нарываться хочется еще меньше. И, оставляя старшекурсника посреди устроенного ими бардака, Корн слабыми ногами идет к выходу, за спиной закрывается дверь, а шаги Вая, тихие, почти неуловимые, сопровождают его по пятам, словно он его телохранитель на вражеской территории. В целом, усмехается про себя Корн, это очень похоже на правду. Они идут некоторое время в абсолютной тишине, и Корн не знает, о чем можно сейчас говорить, да и как говорить. Они только-только пересекли новую черту их отношений, и почва этого нового уровня не была прощупана совершенно. Если несколькими минутами ранее, когда они стояли вместе посреди кабинета, прижавшись друг к другу, тишина казалась правильной и исцеляющей, то сейчас — давит. Заставляет Корна чувствовать себя очень неловко и очень уязвимо. Он поглядывает на Вая за спиной, что идет, отставая на шаг, и не может угадать, что тот думает сейчас. Лицо Вая становится собранным, непроницаемым, как и всякий раз, когда он обороняется и не хочет, чтобы люди видели его настоящего. И это так ужасно, так грустно, что Корну хочется подлететь к нему прямо здесь, обхватить беззастенчиво его щеки руками и стереть эту вычурность с него в порошок — хоть словом, хоть касанием. Как угодно. Они продолжают идти, по пути им встречаются редкие студенты, идущие с дополнительных занятий или засидевшиеся в библиотеке. И, когда мимо проходит какая-то первокурсница, окидывая их необычный дуэт удивленным взглядом, Корн все же решается. Замедляет шаг, чтобы поравняться с Ваем, и тихо спрашивает: — Ты в порядке? Вай окидывает его многозначительным взглядом, но не отвечает. — Я имею в виду, — пытается Корн еще раз, — что тебе за это будет? — Джок будет очень орать, когда придет в себя, — отвечает бесцветно Вай и, чуть погодя, добавляет, глядя прямо перед собой: — И еще он растреплет всем, потому что не умеет держать язык за зубами. Корн хочет спросить, настолько ли это плохо, но они заворачивают к лестнице и сталкиваются со знакомыми фигурами, что застывают на предпоследней ступеньке, словно пойманные воры. — А вы тут что забыли? — удивленно спрашивает Корн, его голос звучит резче, чем он планировал, едва ли не строго. Пран и Пат озадаченно переглядываются, кривовато улыбаются и сходят с лестницы полностью. Первым спускается к ним Вай, преодолевая ступеньки буквально за несколько секунд, и налетает на них с вполне резонным, хотя и бесстрастным, вопросом: — Вы подслушивали, что ли? Когда Корн спускается следом, он видит, как Пат вскидывается, словно подстреленный, и изображает незаслуженно оскорбленную невинность. — Фу! — восклицает он очень театрально, — Нет, конечно! — Я запретил, — выдает его безжалостно Пран, сложив руки на груди. Пат оборачивается на него с таким драматическим ужасом, будто тот только что раскрыл государственную тайну. — Пран! — взывает он. — Мы же договорились! Вай осматривает их по очереди очень придирчивым взглядом, не забыв при этом презрительно хмыкнуть, когда взгляд скользит по Пату, но не комментирует происходящее. Только вздыхает легонько, засовывая руки в карманы брюк. Пран все же говорит: — Мы, правда, не подслушивали, — голос его мягкий, но честный, и Корн видит, как Вай смягчается — всегда верит Прану. — Просто были тут неподалеку на случай, если грохот вашей ссоры станет настолько явен, что придется вмешаться. Вай делает неопределенный выпад в сторону, раскачиваясь немного с пятки на носок, и ведет плечом медленно, почти сонно. — Можете не волноваться и идти домой, — говорит он и смотрит выжидательно, будто правда выгоняя — не из университета даже, а из собственной обители. Пран согласно кивает и уже приобнимает Пата, чтобы вывести на улицу, но тот рыпается в его руках. — Но погодите, вы?.. Он осматривает внимательно сперва Корна с ног до головы, затем Вая, словно выискивая следы увечий, а, не найдя их, должно быть, заостряет внимание на том, как близко в этот момент они стоят — не как прежде, не как враги, разделенные противоположными сторонами поля боя. И глаза Пата загораются. — Я не понял, вы теперь, что ли, встречаетесь? — спрашивает он с хитрой усмешкой совершенно бестактно, что всегда так в его духе. Вопрос виснет между ними четырьмя в пустом холле. По шее поднимается жар, разливаясь внутри, и Корн ощущает, как потеют его ладони, он весь, не готовый к таким прямым и волнующим вопросам, выбивается враз, как поезд, сошедший с рельс. Зависает. Смотреть на Пата и уж тем более на Вая он сейчас не может. Мажет взглядом по широким стенам и вдруг совсем некстати вспоминает, как еще несколькими неделями ранее именно здесь Вай ожесточенно бил его ногами, втаптывал в пол его физически и морально, плевался настоящим концентрированным ядом, глядя прямиком в глаза. Отъебись уже, наконец, от меня. Тяжело дышал, и во взгляде его пылало все адское пекло. Ты слышишь, урод? Кадры проносятся лихорадочно буквально за несколько секунд всеобщего замешательства, и, пока Корн пытается прийти в себя, Вай, этот самый Вай из его бредовых видений прошлого, четко отрезает слова: — Будь добр, — говорит он, — не задавай больше таких ебланских вопросов. И Корн смотрит на его коронную язвительную полуулыбку, от которой всегда становится слишком плохо-хорошо, это чувство прокатывается по всему телу, пока Корн судорожно пытается осмыслить услышанное: Вай называет вопрос ебланским, потому что это значит «ну конечно да», либо же потому что это твердое — «ну конечно нет»? Он видит отражение замешательства на лице Прана, а затем замечает понимающую улыбку, когда тот опускает взгляд куда-то ниже плеча Вая, словно находя там что-то безумно увлекательное, находя ответ на этот животрепещущий вопрос. Но Вай не дает никому больше продолжать эту тему: он сильным порывом, почти грубо, хватает Корна под локоть и начинает идти в сторону дальнего выхода — должно быть, чтобы не сталкиваться с большим количеством студентов. — Валите уже, — бросает Вай через плечо, пройдя несколько метров. Корн не успевает попрощаться, просто идет рядом, сбитый с толку еще больше, пытаясь разгадать короткие намеки, перевести все сказанное и сделанное с языка ваевского на человеческий. Но терпит неудачу. Он не спрашивает ничего вслух, не противится, и они просто идут по коридору до высоких дверей молча, подстраиваясь под шаг друг друга. Вай продолжает держать его под локоть, словно опасаясь, что Корн сбежит, и это бы насмешило его, если бы не большой палец Вая, что размеренно поглаживает его мышцу через ткань рубашки. Так просто и незамысловато. И этот жест совершенно необязателен, но он отвлекает от всего остального, буквально все ощущение тела концентрируется на этом небольшом участке кожи, только бы точнее запомнить каково это, когда Вай держит его и водит без агрессии пальцем по его руке. Они выходят на опустевшую пятничным вечером улицу, и тогда Вай отпускает его, лишь на мгновение сжав руку чуть сильнее. Затем он протягивает Корну его сумку. И только тут Корна простреливает осознание, что именно на нее смотрел Пран перед тем, как загадочно улыбнуться. Корн совершенно не обращал внимание все это время на то, что Вай нес его сумку от самой студии. С ума сойти можно. Да, конечно, если еще не. Вай тем временем терпеливо говорит: — Иди домой, мне еще нужно заканчивать с проектом. Корн заторможенно принимает вещь и даже забывает поблагодарить, просто смотрит на Вая долгим озадаченным взглядом. Раз Вай не забрал свои вещи, значит, он изначально и не планировал уходить вместе с ним, но тогда зачем провожал до самой двери? Чтобы никто больше на Корна не наехал? Чтобы убедиться, что Корн точно свалит и даст ему работать? Это все было слишком на Вая непохоже, и он просто беспомощно спрашивает: — Ты пойдешь обратно к Джоку? — Да что он мне сделает? — вскидывается Вай, и на его губах появляется намек на легкую улыбку, лишь намек. — Ну поворчит. Плевать. — Но… — возражает Корн, хочет сказать, что он пойдет с ним, что они еще не все обсудили, что они… И не находит слов. А Вай грузно вздыхает. — Слушай, — говорит устало, — не смотри на меня так, будто мы только что поженились. Не надо все так гиперболизировать. Корн крепче сжимает ремешок сумки, чувствуя, что земля вот-вот уйдет из-под ног, но, несмотря на это он, тяжело сглотнув, все же задает бьющийся в нем отчаянный вопрос, пытаясь не выдавать своего трепещущего, практически детского страха: — Хочешь сказать, что мы все-таки, — он на секунду осекается, прежде чем закончить: — не встречаемся? — Это звучит слишком слащаво, — Вай поживает плечами. — Не знаю, — уточняет коротко он, переводя следом взгляд куда-то в сторону дальних корпусов. — Ты бы хотел? Корн чувствует, как смущенная улыбка расползается по лицу, и, пытаясь подавить ее всеми силами, нарочито дерзко спрашивает: — Ты предлагаешь? Вай фыркает в привычной высокомерной манере, но даже так Корн удивляется тому, насколько этот жест отличается от всех предыдущих, что прежде сочились злостью и натуральным презрением. Вай, наконец, смотрит на него. — Не обольщайся, — бросает со смешком. — Просто любопытствую. И, ударив слабо, почти по-дружески в плечо, подводит в их разговоре черту: — Мне надо идти обратно в студию. И действительно уходит прежде, чем Корн успевает найтись с ответом или задержать.

[......]

Весь вечер и следующие несколько дней Корн только и думает над словами Вая. Какой действительно теперь статус их странных отношений? Корн не знает совершенно, как понимать этот легкий вопрос «ты бы хотел?» и последующий ответ «не обольщайся». Звучит, как яркая издевка, и Корн все перекатывает эти мысли, загнанный в ловушку своих сомнений. Ему самому довольно глупо с этого слова «встречаться», оно кажется ребяческим, невесомым, практически карикатурным, и так не вписывается в характер их взаимоотношений и их чувства, что Корн отчасти мог списать ответ Вая именно на это. Тем не менее, этот ответ был важен для Корна, пусть это и дурная формальность, но для него это еще и официальный переход во что-то новое. Возможность действительно отбросить прошлые доспехи врагов. Корн хочет ощутить это на себе, осознать реальность происходящего, оценить ее серьезность, но не может до тех пор, пока не узнает мнение Вая на этот счет. Но спросить у него он не может, ведь они расстались там у входа в университет, и Корн не последовал тогда за ним, побоявшись оказаться слишком навязчивым, действительно пошел домой. До дома он, конечно, не дошел, ведь Пат закидал его сообщениями буквально через несколько минут, как Корн вышел за ворота. «эй, чувак вы там что? мы видели как Вай возвращался наверх, вы че за две минуты разосрались опять все ок? ты обязан мне все рассказать! Прану тоже пиздец интересно он просто скромничает=)» И так они выловили его, потащили в какой-то новый бар. Разумеется, Корн не собирался делиться сокровенным с друзьями так сразу, тем более, что он не знал, насколько он вообще имеет на это право — всякий раз, когда хотелось похвастаться, вывалить перед друзьями ворох эмоций, Корн напоминал себе, что это все — не только его, эти чувства и эти отношения — они у них с Ваем на двоих, и Корн понятия не имеет, как тот отнесется к тому, что Корн что-то рассказывает — даже пусть и лучшим друзьям. Все-таки, на вопрос, встречаются ли они, Вай так и не ответил — ни Пату, ни даже ему. Корн согласился напиться только по двум причинам: была пятница, и ему все равно нечем забить время, ведь он знал, что ни заниматься, ни лечь спать сегодня не получится из-за переполняющих эмоций. До последнего Корн надеялся, что Вай тоже придет хотя бы ближе к ночи, заявится в темный бар, сверкая своей обаятельной улыбкой, и заставит Корна растаять прямо на месте. Но Пран, угадав его ожидания, только покачал сочувственно головой и сообщил, что Вай действительно решил допоздна сидеть над проектом, потому что завтра утром ему нужно ехать домой. После этих слов Корн совсем притих, и Пран с Патом все пытались развеселить его смешными историями, выдуманными на ходу, какими-то старыми байками про университетскую вражду, и Корн правда смеялся, болтал с ними так задушевно и приятно, как не болтал уже давно ни с кем, просил налить еще и еще, и еще, и ему было почти легко в этот вечер, пьяный, дурной, по-весеннему теплый. Уже под конец, когда Пат едва стоял на ногах, и они собирались расходиться, Корн решился попросить у Прана айди Вая в лайне — не с конкретной целью, но просто для того, чтобы он был. Ведь это так странно, думал он своей пьяной головой, что он даже не может написать ему, не может узнать, где он, как он. Правильным было бы попросить у Вая напрямую, да только он не успел, а уже позже, будучи распаленным алкоголем, решил наплевать на правила приличия. Пран на его просьбу только улыбнулся по-доброму, даже восторженно, и взял телефон Корна, чтобы записать. Про это Корн вспомнил только на следующее больное утро, когда с гудящей головой просматривал сообщения от друзей и семьи, а затем наткнулся на пустой чат, и его пальцы одеревенели. Дыхание на секунду сбилось. Он просто смотрел глупыми глазами на экран телефона, не зная, что делать теперь. Хотелось очень — написать, спросить, как дела с проектом, так по-тупому и позорно, хотелось написать «да, я хочу встречаться», и пялиться в это жалкое сообщение, сгорбив спину, до тех пор, пока не придет ответ. Или хотя бы, пока не увидит отметку, что Вай прочитал. Но Корн не решился. Он откладывал телефон, брал его снова в руки, откладывал. И все-таки принял решение подождать. Съездил на выходные к родителям, и, когда вспоминал, что у него есть реальная возможность Ваю написать, его раз за разом простреливало этим шокирующим осознанием, как в первый. Начала новой учебной недели он не ждал так интенсивно, наверное, никогда в своей жизни. И когда она, наконец, наступает, Корн, идя утром в университет, долго подбирая слова, пишет: «это Корн. мы сможем сегодня поговорить?» Ответ приходит, когда Корн уже сидит на первой лекции, и это не отказ, не оскорбление, но Корн чувствует себя все равно немного раненным, потому что Вай отвечает сухим: «Ок» И больше ничего. Корн задумчиво вертит мобильник в руке все занятие, давит порыв написать что-то еще и получает заслуженный выговор от профессора за невнимательность. А уже во время перерыва их факультет собирают в актовом зале. Мо и Чанг, рассевшиеся по бокам, сонно глазеют по сторонам, а Пат глупо лыбится в свой телефон, явно переписываясь с Праном, и только когда Пат давится воздухом и едва не роняет свой мобильник, Корн выходит из некой прострации и обращает на него внимание. — Блин, прикиньте, что… Пат не успевает договорить, как дверь в актовый зал открывается, и шумным потоком поднимаются по лестнице студенты архитектурного. По реакции Пата на происходящее Корн легко догадывается, что как раз об этом он и хотел оповестить их секундой ранее, узнав новость раньше всех от Прана. Разговоры смолкают по рядам, но только лишь для того, чтобы в следующее мгновение взорваться новыми звуками — хихиканьем, заинтересованным шепотом, шутками. Воздух в зале становится душным, густым, что тяжело сделать глубокий вдох, потому что Корн смотрит во все глаза, и он видит, как Вай в компании своих друзей проходит вглубь, чтобы занять свободное место. Он вылавливает Корна взглядом, но, когда они смотрят друг на друга, никто не решается ни кивнуть, ни улыбнуться, они выдерживают краткий зрительный контакт, как старые едва-знакомые, а затем Вай идет к дальнему углу на более высокие ряды. И только тогда Корн замечает еще кое-что — люди смотрят. На него. На Вая. Переговариваются негромко, но Корн вылавливает в бессвязном потоке некоторые фразы, вроде: «…ты слышала…», «…мне такое рассказали, не поверишь…», «…с чуваком из инженерного…» или «серьезно? они?..». У Корна начинает болеть голова, и он опускает ненадолго веки в надежде отгородиться от шума. Он знает, что Вай тоже замечает эти взгляды и перешептывания. Удивительно, как слухи распускаются по университету со скоростью вспышки за одно теплое утро. Пат, поджав губы, пихает его в бок, и в этом жесте нет насмешки или укола, а только безоговорочная, искренняя поддержка. Корн улыбается ему и шепотом отвечает: — Плевать. Мо и Чанг, до которых жаркие сплетни еще каким-то образом не добрались, только непонимающе переглядываются. Затем галдеж прерывается с выходом на сцену нескольких старшекурсников. Девушка с архитектурного и парень с инженерного подходят к краю, переглядываются с легкими улыбками, словно задумав какую-то шалость, и Чатри, добрый парень, с которым Корн несколько раз даже выпивал после удачно сданных экзаменов, берет первым микрофон. — Всем доброго утра, друзья, — начинает он, оглядывая студентов. — Как вы знаете, наши ежегодные факультетские постановки — это не просто традиция. Это наше лицо. Наша гордость. В первых рядах кто-то из инженерного факультета одобрительно гудит и едва ли не порывается сорваться на аплодисменты. Старшекурсница с архитектурного, стоя на сцене, пронзает нарушителей строгим взглядом. — Но в этом году, — Чатри, драматично выдержав паузу, продолжает, — мы сделаем нечто особенное. Профессора обратили внимание на значительное снижение конфликтности между нашими факультетами. И после этого микрофон перехватывает старшекурсница с архитектурного. Откинув длинные блестящие волосы, она говорит уверенным звонким голосом: — Именно так. И это именно то, к чему мы все должны стремиться, так как находимся в одном из лучших учебных заведений. И не стоит забывать, что мы все являемся товарищами друг другу, независимо от того, какую специальность изучаем. Ее слова публика встречает уже не так одобрительно — архитекторы только скупо кривятся, переглядываясь друг с другом, в то время, как на стороне инженеров и вовсе взрывается настоящий фейерверк комментариев и насмешек. Корн оглядывается на Вая, намереваясь проследить его реакцию, но реакции никакой попросту нет: тот, откинувшись на спинке стула, глядит куда-то в потолок совершенно пустым взглядом, и вся его поза выражает скуку. — Я попрошу вашего внимания, оставьте, пожалуйста, пока комментарии при себе, — перебивая поток недовольства, говорит девушка, ничуть не смущенная реакцией. Добившись почти полной тишины, она выразительным взглядом обводит актовый зал, сперва проходится по сектору инженеров, затем — по архитекторам, и улыбается такой отработанно-красивой улыбкой, что, Корн готов поклясться, несколько сердец только что были бессовестно сворованы. — Спасибо, — говорит она. — Так вот, такое начало доброй дружбы может послужить в дальнейшем отличным фундаментом для сотрудничества, а потому было принято решение, чтобы в этом году постановка была совместной для обоих факультетов — общая. Голос ее звучит четко, громко, не оставляя места для возражений, но так или иначе реакция следует незамедлительная и очень неоднозначная: публика взрывается вопросами, возмущениями, вздохами. Уже не слушая подробности о постановке от перехватившего слово Чатри, Корн просто закрывает глаза и прячет лицо в изгибе локтя, опираясь рукой на спинку стоящего впереди сиденья. Думается в таком потоке очень тяжело, но одна мысль корежит его и выворачивает наизнанку, пока над головой свистят чужие голоса: это так невовремя. Вообще не к месту. Эта постановка, кажущаяся простой мелочью, деталью студенческой жизни, для них с Ваем — новый удар, который непременно заденет своим потоком, сталкивая их лбами, и это уже не будет похоже на прошлые перепалки, потому что полюса их отношений так или иначе меняются, пока они еще не поняли, как с этим быть. И что самое страшное — люди знают. Люди уже вовсю болтают о них. И потому их хрупкий, только что родившийся мир на двоих, вот-вот будет выброшен в самую гущу старой вражды, но теперь — под прицелом всех. Конечно, Корн обрывает себя упорно, убеждая, что еще совершенно не ясно, какие именно у них отношения, и, может, Корн просто надумывает себе лишнего, воспринимая те слова Вая в студии, как реальное признание, пока сам Вай просто играется. Не похоже было, чтобы он игрался. Но его слова, сказанные чуть позже, уже на улице, лишают Корна всякой уверенности. Не надо все так гиперболизировать. Как смешно, что сказал это Вай, который до этого убеждал Корна в том, что он сам не умеет просто. Корн приходит в себя только после того, как Пат сильно толкает в плечо и зовет по имени. Корн поднимает раздраженно голову и жмурится от света, льющегося прямо в глаза из высокого окна. — Я говорю: ты че будешь делать? — спрашивает шепотом Пат. — Делать? — В постановке? — И, поигрывая весело бровями, уточняет: — Запишешься на прослушивание? Корн нервно смеется, свешивая кисти рук впереди стоящего кресла. — Нахер, — с зевком выдает он. — Не знаю. — Можешь со мной быть в команде звука, — предлагает бодро Пат. — Я буду на барабанах, ты на гитаре. Им еще вокалист нужен. — Он чуть заминается, говорит тише: — Только… — Только? — хмыкает вопросительно Корн. Пат отвечает не сразу. Осматривается по сторонам, убеждаясь, что друзья не подслушивают и говорят о своем, склоняется ближе, и взгляд его почти сочувственный в этот момент. Он говорит: — Вай, скорее всего, тоже будет в ней. Он всегда руководит звуковиками. Имя неожиданно простреливает его насквозь — больно и волнительно. Корн машинально оборачивается к Ваю через весь зал, но тот так же занят обсуждением ролей с друзьями, улыбается Сэйфу, помахивая в его сторону листком бумаги, и насмешливо кивает. Кажется веселым и даже воодушевленным. Корн унимает предательскую дрожь в сердце и выравнивается в кресле, как раз в тот момент, когда к их ряду подходит Чатри, раздает бланки на каждого, где нужно заполнить имя и вписать команду и позицию, на которую хочется податься. Корн принимает бланк ослабевшими пальцами, оглядывает его, пока буквы перед глазами неумолимо плывут от нервов. Корн знает, что он мог бы отказаться от участия в постановке, как это сделали многие из однокурсников — кто-то просто не хотел, кто-то не смирился с идеей играть вместе с архитекторами, кто-то банально жаловался на нехватку свободного времени перед экзаменами. Участие с таких студенческих активностях были вовсе необязательны, и никто бы даже не упрекнул Корна, возьми он да откажись. И это бы упростило ему жизнь, определенно. И все же Корн записывается на пробы в команду звука на позицию гитариста — убеждает себя несколько следующих часов, что это лишь под давлением Пата, но в глубине души понимает, что окончательно принял решение только тогда, когда в сотый раз прокрутил в голове: «Вай, скорее всего, будет тоже в команде звука». Будто желая сделать себе хуже. Хочется у Вая спросить напрямую, будет ли он вообще участвовать и как отнесется, если Корна возьмут гитаристом. Но весь день они совершенно не пересекаются, и Корн, как дурак, иногда смотрит на свой телефон, отчего-то лелея надежду, что придет какое-нибудь краткое сообщение, но оно не приходит. И только после занятий, когда Пат тащит Корна к заднему двору, он видит его — расправленные плечи, облаченные в свободную футболку, накинутая сверху красная рубашка архитектурного факультета, чуть взъерошенная челка, раскачиваемая ветром, и опущенный в книгу взгляд. — А вот и мы! — объявляет торжественно Пат, привлекая внимание. Вай поднимает голову, смотрит мимо Пата прямо на него. Не говорит ни слова, но сдвигает свою сумку, чтобы Корн мог сесть. Этот жест, совершенно незначительный, делает Корна обезоруженным, потому что никогда прежде он не мог представить, что Вай, его самый желанный враг, будет ради него убирать вещи, тем самым приглашая оказаться рядом. Корн падает совсем неуклюже на жесткую лавку, смотрит, как напротив переглядываются Пат и Пран. И сидят они прямо вплотную. — А вам можно быть вместе разве? — спрашивает Корн, оглядываясь — поблизости никого. — Вас же могут заметить. Пат делает загадочное лицо и говорит: — Не боись, не поймают. — Затем, улыбнувшись шире, добавляет: — А если поймают, значит, так и нужно. — Но вы же… Корн не знает, как именно он бы хотел сформулировать свой вопрос, осекается, приоткрывая глупо рот, но Пран понимает его вполне четко. Он поправляет рукав своего свитера и говорит: — Мы обсудили все это еще раз и решили, что не хотим скрываться до самого выпуска. Это слишком, — Пран скашивает взгляд на Вая, — тяжело. Вай многозначительно хмыкает на его слова, в этом слабом звуке читается слишком много холодной насмешки, помноженной на целый ворох неразличимых эмоций, и Корн совсем не понимает, что тем самым демонстрирует Вай, но смотрит на то, как кончиками пальцев он медленно ведет по корешку учебника по архитектурному проектированию, читает, бегая быстро по строчкам и таблицам. Пат прерывает эту гармоничную секунду любования своим кричащим голосом, когда приподнимается с лавки, зачем-то грохочет ладонью по столу, тем самым заслуживая от Вая осуждающий взгляд, но, упорно игнорируя его, вдруг заговорщически говорит: — Кстати, по студентам уже бродят слухи, что вы… — Слышали, — обрывает кратко Вай, отвечая сразу за них двоих, опускает снова глаза на белые расписанные страницы, выглядит при этом расслабленным, словно просто отвечает на будничное предложение сходить вместе в бар или пообедать завтра после занятий. Корн вздрагивает от его равнодушного тона. — А вы… — начинает Пат, блестя любопытными глазами. Пран обрывает его на полувдохе, дергая на себя чуть в сторону. Приподнимается осторожно. — Пойдем попить принесем. — Подожди, но… — Пат уже собирается достать из сумки пару банок газировки, которые они только что с Корном купили в автомате, но Пран перехватывает его руку настойчивее. — Я сказал: идем, — говорит, бросая строгий взгляд поперек его. И Пат, весь сдувшись, словно шарик с гелием, только свистит, выдыхая. И они поспешно уходят, оставляя вещи. Корн скрещивает лодыжки под столов, горбит спину. Его взгляд метается по кромкам цветущих деревьев, по медленно уходящему вечернему солнцу, что лениво мажет по крышам, отбивается в закрытых окнах последних этажей. Сухой ветер поднимает пыль, ластясь к оголенной коже, делая момент еще более тревожным. А тишина, оставшаяся между ними, кажется и вовсе гнетущей после ухода друзей. Вай только перелистывает сосредоточено страницу и кажется совсем отрешенным, будто остается один в этом теплом пространстве. Корн неловко прочищает горло. Смотрит на него с опаской и, пережевывая слова, спрашивает: — Значит, ты слышал? — Сложно было не слышать, — бросает Вай, его губы прихватывает колкая усмешка. — Только если уши закрывать. Я же говорил: Джок трепло. В его словах не читается злости или раздражения, в них вообще будто ничего не остается, кроме бесчувственного, как сама бумага, четкого факта. Корна так и подмывает спросить: и что дальше? Что же Вай думает насчет всего этого, как ощущает себя после случившегося и, самое главное, как теперь им обоим реагировать на разговоры и возможные вопросы однокурсников, ведь не может же Корн говорить что-то необдуманное, не посоветовавшись предварительно с самим Ваем. Но, ощущая перед собой твердую поверхность стены равнодушия, он не решается спросить напрямую. Мнется некоторое время, пока пальцы бесцельно скользят по шершавой поверхности стола, думает, думает, думает, глупый и влюбленный в этого человека без остатка. И только чуть погодя, находится с вопросом, что кажется более безопасным в их ситуации, но не менее важным: — Он тебя не трогал, когда ты вернулся в студию? Вай медленно ведет плечом в сторону — сдержанный и отработанный жест, демонстрирующий безразличие. — Ну сокрушался над ухом минут тридцать. — Поднимая взгляд от учебника, он уже мягче делится: — Джок только кажется грозным, на самом деле — добрая душа. Остался помочь мне с проектом. — С ним все в порядке? Вай приподнимает бровь, в его глазах вспыхивает знакомая язвительная искорка. — С Джоком или с проектом? — Да плевать на Джока. — Все хорошо, вот сегодня еще останусь доделаю, завтра сдам. И тут Корн, ободренный этой минутной искренностью, что слабыми ростками пробивается под их ногами, переходит опрометчиво на тонкий лед, совсем забывая, что не умеет кататься на коньках. Его голос звучит тише, словно боясь спугнуть: — Может, тебе нужна помощь? Вай тут же напрягается, выпрямляет спину и окидывает высокомерным взглядом Корна. — Помощь инженера? — затем с глухим смешком переспрашивает он. — Нет, спасибо. Мне нужно сдать на отлично, чтобы не потерять стипендию. Фраза, брошенная с легкостью камешка в мутную гладь воды, бьет на самом деле точно в цель, в ту самую неуверенность, что гложет Корна уже очень долгое время. Вай не просто отвергает его — он напоминает о пропасти, что все еще лежит между их мирами, между их «должен» и «хочу», которая всякий раз расставляет их по разные стороны баррикад, как двух безвольных воинов, что движутся по чужому приказу и вспарывают брюхо врага. Корн смотрит на него, не в силах скрыть обиды. Чуть сжимая кулаки, он бесшумно давит на стол в попытках ощутить дополнительную для себя опору. — По-твоему, я только все порчу? — спрашивает разочарованно. И тогда, боги, Вай так очаровательно улыбается, пока в его взгляде расплетается сетью паутинок колючий лед. Тот самый, на котором поскальзывается Корн всякий раз. — Ну, другого я не видел. И в Корне что-то болезненно щелкает. Старый, проверенный годами сценарий, выученный до автоматизма — желание ответить на брошенный вызов, поддаться этой дрогнувшей в сердце злости и выпустить ее наружу, только бы стало на мгновение легче. Его губы сами собой растягиваются в кривую, невеселую ухмылку, когда он всем корпусом разворачивается к Ваю, закидывает одну ногу на лавку, упирает локоть в колено и обращает мимолетно внимание на то, как близок его кроссовок с бедром Вая — как весь он, Вай, слишком близко к нему, слишком невыносим и в то же время нужен. Корн склоняется к нему еще чуть ближе, будто того, что уже, слишком мало, и шипит в лицо: — Ну и почему ты такая заноза? И Вай отвечает на его взгляд. Смотрит спокойно, изучающее, но Корн видит, как глаза его загораются знакомым опасным огнем — после такого всегда следует удар под ребра или в челюсть, но сейчас Вай не шевелится, не набрасывается первым, только ждет. Мучительно медленно качает головой. И, улыбаясь почти с натуральным презрением, он спрашивает, так же переходя на приглушенный, опасный шепот: — Что, даже не врежешь мне за это? Рука непроизвольно дергается в сторону, ведомая рефлексами и старыми привычками, но Корн тут же отшатывается от Вая в сторону, напуганный собственной реакцией. И, наконец, Корн понимает, что делает Вай: провоцирует. Надеется, что Корн рванет навстречу, сцепится с ним, развязывая новую драку, в которой оба будут проигравшими, но хотя бы на время позабудут всю эту невыносимую сложность, что рухнула на них снежной лавиной под давлением чувств. Вай просто пытается вернуть их прежнюю стратегию общения, там, где все было понятно и прозрачно: не нужно разбираться в этом клубке обид и недосказанности — нужно просто ударить. Сделать так, чтобы другому человеку стало так же больно, как и ему. Корн видит их прежние драки как нечто честное, священное, но в то же время грязное, размазанное по асфальту. И в них был свой смысл. В них был натуральный огонь и жажда. Но сейчас, заглядывая Ваю в глаза, он понимает, что этот механизм безвозвратно сломан, и они уже не могут вернуться к прежней схватке — не после всех трепетных касаний, не после всех надрывных слов, сказанных на выдохе, вытянутых силками. Они больше не могут так. И Корну искренне жаль, что Вай все еще не понимает этого, не хочет этого видеть. Ему проще пытаться удерживаться на знакомом плоту, где все досконально изучено и ясно, где он хозяин положения, где не нужно следить за словами и действиями. Где все идет своим чередом и всегда приходит к одному и тому же знакомому финалу — ссадины, синяки, громкие оскорбления, боль в мышцах. Вай, как и сам Корн, конечно привык, что их диалог — это не диалог двух адекватных людей, нет, это всегда была дурная игра в пинг-понг с отравленными мячиками, и каждая новая партия давалась тяжелее предыдущей, но была все так же понятна и красива: Вай подавал — Корн отбивал. Затем Корн подавал — Вай непременно, непременно отбивал. Иначе и быть не могло. Но теперь Корн просто… бросает свою ракетку. Складывает доспехи. И смотрит на Вая открыто и честно. — Хватит, — говорит он уверенно, пока его руки подрагивают. — Я больше не хочу разговаривать с тобой на языке насилия. Вай замирает на несколько секунд. Его насмешливый, ожидающий взгляд трескается и разом потухает, вся его прелестная фарфоровая маска циника вдруг просто берет и хрустит — поломка. Ошибка. Вай смотрит на Корна в ответ, и Корн видит, как в глазах его мелькает теперь нечто обворожительно незнакомое: растерянность, почти шок. Вай с хлопком закрывает книгу — кажется, будто делает намеренно это слишком громко, чтобы отрезвить их обоих. Встает, наспех собирает вещи. — Тогда у нас просто ничего не получится, — говорит глухо. — Потому что это единственное, как мы можем… Корн поднимается следом, пытаясь ухватиться за мелькающую руку, но Вай уходит от прикосновения. Корн беззлобно подтрунивает: — Для архитектора ты слишком узко мыслишь, приятель. — Не найдя ответной реакции на шутку, Корн уже серьезнее говорит, возвышаясь над Ваем в полный рост: — Я сказал, что не намерен менять тебя. Но я просто хочу, чтобы ты стал, наконец, собой. Мы оба. Вай смотрит, слегка прищурив глаза, будто не верит, раздумывает над словами, и плечи его напрягаются. Затем он стаскивает свою сумку с лавки вялым движением и бросает уже через плечо перед тем, как уйти: — Я тебя услышал.

[......]

На следующее утро к Корну подлетает в коридоре Чанг. Лицо его выражает смесь паники и детского любопытства. — Эй, Корн! Корн осматривается по сторонам, выискивая взглядом Мо, но не находит его, чему сильно удивляется — эти двое всегда ходят хвостиком друг за другом, как парочка, перешептываются, читают из одного телефона, до того у них идиллия, что Корну непривычно видеть их порознь. — А где Мо? — спрашивает Корн вместо приветствия. — Да он… Чанг мнется, откидывая с лица кудрявую челку. Корн наблюдает за его метаниями еще несколько секунд, и до него наконец доходит. Легкое недоумение сменяется более тяжелым предчувствием. — Слушай, — со вздохом все-таки решается Чанг: — Там девчонки с третьего курса треплются. Про тебя и Вая. Он воровато оглядывается по сторонам, глядит на проходящих студентов и хватает Корна за плечо, отводя подальше к закоулку. — Я, конечно, сказал, что это все хуйня, — продолжает, понизив свой голос до взволнованного шепота: — но, говорят, будто кто-то видел вас на прошлой неделе в студии, как вы… Короче, чувак, я хотел спросить у тебя сам: что это значит? Мо не захотел идти со мной, — усмехается Чанг злорадно, — он слишком в шоке. Корн вскидывает брови, будто удивляясь, на деле — ситуация больше смешит. Удручает только, что он так и не смог вчера нормально обсудить этот вопрос с Ваем: после того, как он ушел с поляны, они больше не виделись, и Корн не стал ему писать, давая время — им обоим. Теперь же, глядя на растерянный бегающий взгляд Чанга, Корн даже не знает, что ответить, чтобы это не было слишком, но и оказалось достаточно. — Ну, э… — тянет Корн, выставляя руки в защитном жесте. — Чувак, это не то что… — Так это правда?! — Не совсем… Нет. Мы просто говорили. — Ты? С Этим? — Чанг фыркает, и в его голосе звучит настоящая, неподдельная обида. — Слушай, я ведь не идиот, — Чанг раздосадовано вздыхает, прикладываясь к стене плечом. — Я видел, что с тобой в последнее время какая-то херня творится. Мы с Мо все гадали, что случилось между вами, что вы такие… как будто между вами прям разряды тока, ну серьезно. Даже на первом курсе такой хуйни не было. И то, как ты подорвался к архитекторам на перерыве пару дней назад и готов был просто так втащить Луи… Мы долго списывали это на какой-то прикол, но сейчас я начинаю понимать. — Он замолкает, и его следующий вопрос звучит уже без злости, а с какой-то обреченной прямотой: — Чувак, просто скажи правду: ты и этот архитектурист — вы реально? Корн зависает, как видеоролик, поставленный на паузу, оставаясь в образе безалаберного шутника. Улыбка трещит на губах, и Корн чувствует, как подступает тошнота от необходимости это озвучить. Он может продолжить давить на то, что все всё не так все поняли, но прятаться дальше бессмысленно, тем более, что эти сплетни разошлись уже настолько, что даже недальновидные Чанг и Мо оказались в курсе. — Чанг, блядь… — он проводит рукой по лицу, стирая остатки сопротивления. — Окей. Да, это правда. Я не знаю, что между нами, но… ты понял все правильно. Глаза Чанга становятся круглыми, словно он только что увидел прямо перед собой самого настоящего пришельца. Раскрывая рот, несколько раз хватает воздух в беззвучном проявлении неверия, а затем хлопает ладонью по стене. — Охренеть, мужик, какого черта! — выдыхает он, и в его голосе читается не осуждение, а чистейший, неподдельный шок. — Ты просто за Патом повторять удумал? Этот дурацкий, нелепый вопрос выбивает Корна из колеи. Он фыркает, и смешок вырывается против воли — нервный, сбивчивый. — Да пошел ты. Но Чанга уже не остановить. Перебарывая удивление, он вдруг кажется задумчивым, а затем широко ухмыляется, изображая карикатурную панику. — О нет! — прикладывая ладонь ко рту, охает он. — Только не говори, что мне придется мутить с Луи? Или Сэйфом? Меня же стошнит! Корн пихает его в плечо, ощущая про себя самое натуральное облегчение, что мягким теплом разливается в нем, заново скрепляя кости и переплетаясь с мышцами. Это небольшой шаг, но принятие в глазах Чанга кажется настоящим, он не морщится в отвращении, не строит обиду даже за то, что Корн столько времени проворачивал нечто странное за их спинами. Он просто стоит и хохочет рядом, такой смешной и кудрявый, и Корн как будто впервые в жизни действительно осознает, что они не просто однокурсники, что тусуются в одной компании — они друзья. Чтобы сбросить с себя это трогательное наваждение, он делает страшные глаза, корчит рожу, говоря: — Да боже, нахер ты им нужен? И только отсмеявшись, Чанг перехватывает почти сползшую с плеча сумку и склоняется ближе, теперь спрашивая серьезно: — Блин, ладно, но как у вас с ним?.. Ваем? — он запинается, и брошенное имя режет слух им обоим, но совершенно по разным причинам: для Чанга это все еще имя бывшего архитектурного врага, для Корна же — слово, от которого сжимается желудок. — Как? Вы… Я хочу знать все, чувак. Чанг быстро переминается с ноги на ногу, продолжая следить за тем, чтобы никто не проходил слишком близко. И Корн понимает, что не может. Не может выложить эту груду обломков — поцелуи, украденные в переулке, слова, режущие больнее кулаков, ледяное равнодушие и ту самую, самую ужасную вещь, которая сводит его с ума. Это все слишком ново, слишком хрупко и слишком его. — Я тоже, — усмехается невесело Корн. — Давай в другой раз? Просто сейчас как-то не лучшее время. Чанг смотрит на него долгим, оценивающим взглядом, а затем хлопает его по плечу — жест, который говорит громче любых слов. — Ладно, — соглашается до удивительного покладисто. — Но когда в пылу супружеской ссоры вы в следующий раз снова начнете крушить остановки, зови. Я камеру приготовлю. — Я уже говорил, чтобы ты шел нахер? И в противовес словам, приобнимает легким движением Чанга, они улыбаются оба чуть растерянно и ошалело, пока идут к лекционной. Корн все еще подмечает взгляды в спину от других студентов, скрытые за учебниками и ладонями улыбки, брошенные слова, и просто смиряется с этим, как и смиряется с тем, какую ужасно обиженную, детскую тираду ему приходится выслушивать весь обеденный перерыв от Мо, пока Чанг подстебывает их обоих сальными шуточками. Пат на фоне тоже сверкает неподдельным любопытством, но на рожон не лезет, должно быть, выслушав от Прана несколько дельных замечаний, а, значит, день-два будет спокойным. Он только поигрывает омерзительно своими густыми бровями, когда Вай заходит в буфет, а Корн, оборачиваясь на него, разом забывает про все остальные разговоры и голоса над ухом, даже не стесняется того, как палится глупо, просто глядит на него до тех пор, пока Вай на обращает на него, наконец, свое внимание: поднимает взгляд от телефона, чуть хмурится и будто что-то хочет сказать, но молчит с противоположного конца помещения. — Вы еще тут поебитесь на столе, — фыркает негромко Чанг, подловив этот момент между ними. Корн отворачивается, отвешивая с размаху ему подзатыльник. — Да откуда в тебе столько говна? — спрашивает он ворчливо. — Давно просраться не ходил? — Да ладно-ладно, не горячись, — примирительно улыбается Чанг, потирая ушибленную голову. — Ты его прям тут глазами щас разденешь. — Да сколько можно, — уже едва ли не стонет Корн, утыкаясь в свою порцию. — А что, у вас еще не было? — Можно поесть вообще? Пат охотно поддерживает тему: — Ну а что, когда ты узнал про нас с Праном, тебя этот вопрос интересовал в первую очередь. И ты ваще не стеснялся в выражениях. Корн тяжело вздыхает. — Вы на тот момент уже встречались и… — А вы? — вдруг спрашивает все-таки Мо, обходивший до этого конкретно этот вопрос стороной. Все взгляды за столом обращаются мгновенно к Корну, друзья льнут ближе, чтобы буквально нависнуть над тарелкой Корна. Ждут ответа не меньше, чем раскрытия вселенски важной тайны. Корн смотрит на них, и его усмешка надламывается. — А мы — не знаю, — отвечает он спустя время честно и устало.

[......]

Но ответ на этот вопрос находится в этот же день, но чуть позже, в стенах актового зала после занятий, когда начинают проходить первые прослушивания — сперва отбираются люди в команду звука. Корн приходит вместе с Патом одними из последних, пока на сцене первокурсница ломано распевается в попытках впечатлить публику. Они тихо занимают самый последний ряд, Корн ставит на соседнее сиденье свою гитару, облаченную в черный чехол из оксфорда, а затем медленно осматривает почти пустые ряды студентов — обычно на прослушивания приходят только сами участники и иногда близкие друзья, кто хочет поддержать. Ничего особенного, пара ребят из инженерного, что машут им весело с противоположных рядов, Пран с Луи и Сэйфом чуть левее оборачиваются на них, и Корн замечает, как умилительно переглядываются Пат с Праном. Но затем Корн останавливает свой взгляд на первом ряду у самой сцены: выкрашенные светлые волосы Чатри отливают медью, пока он трясет головой в приступе беззвучного смеха, пытается сдержать его лишь из вежливости, но со своей точки обзора Корн видит, как он все сильнее отворачивается от сцены и неловкую улыбку прячет от посторонних глаз за воротом рубашки. Рядом с ним что-то сосредоточенно записывает девушка из архитектурного, которая днем раньше и объявила о совместной постановке факультетов. Корн уже знает, что ее зовут Кесия, как и знает о том, что они вместе с Чатри, как новые старосты факультетов, будут ответственными за результаты этой сомнительной коллаборации. Если все пройдет просто ужасно, им здорово достанется. Корн не завидует им. Но еще рядом с ними Корн видит Вая: ровная укладка на затылке, расслабленная поза, оголенная лодыжка, выглядывающая из-под джинсов, лежит на колене другой ноги, пока он, подперев ладонью подбородок, просто смотрит на сцену, вертит между пальцев другой руки ручку и изредка кивает на комментарии четверокурсников, сидящих левее. Он кажется Корну таким незнакомым и далеким в этот момент — не дерзкий паршивец, что привык бить с ноги любую преграду, не обольститель с опасной улыбкой, а собранный и внимательный к деталям профессионал своего дела. Все же, черт возьми, Пат не соврал, когда сказал, что Вай наверняка будет руководить группой звуковиков. К ним округлым колобком подходит Тото — смешной, вечно улыбающийся, второкурсник с архитектурного, что обычно, как помнит Корн по прошлым пьесам, выступал у них в роли режиссера. Он грузно приземляется по правую руку от Вая и что-то шепчет, поглядывая на сцену, где все еще пытает удачу волнующая милая девушка. Вай улыбается лишь мимолетно, но Корн, столь жадный до любых проявлений эмоций этого человека, замечает каждую деталь. Смотрит на него, смотрит на их островок деловой концентрации, и хочет только отчаянно подойти к Ваю ближе, да не может. Он ловит себя на том, что просто бесстыдно пялится на Вая только после того, как Пат дергает за кончик волос и бормочет что-то о дурной влюбленной голове. Корн не отвечает, только шикает, и старается смотреть теперь перед собой на сцену. Задумчиво вертит старый медиатор. И ждет своей очереди. После неудавшейся вокалистки на сцену зовут Пата, тот расправляет плечи, самоуверенный до абсурда, улыбается ослепительно всем сразу и никому конкретно, но перед тем, как встать, бросает короткий взгляд на Прана, и этот взгляд между ними такой таинственный, интимный, выстроенный на взаимной поддержке. Скрипит на зубах. Когда Пат уже поднимается на сцену, на ходу помахивая палочками, из-за спины Корна, как по команде, выплывают Чанг и Мо. Они усаживаются на свободные сиденья по бокам от него, перепрыгивая спинки кресел, и тогда Чанг ворчливо замечает: — Как-то несправедливо, что среди жюри только один студент инженерного, но аж трое архитекторов, вам не кажется? Мо прыскает и пихает Корна в плечо: — Ну уж Корн не позволит Ваю не взять Пата и, тем более, себя, верно говорю? Корн мрачнеет, сжимая медиатор между пальцев. Пытается утопить подвывающее волнение, сконцентрировавшись на ощущении прохладного дерева на огрубевшей коже. — Отвали, я не стал бы о таком просить, — шикает на него тихо. — Тем более, если бы попросил, он бы на зло голосовал против нас обоих. Парни дружно смеются, привлекая лишнее внимание. — И то верно, этот архите… — Мо запинается на полуслове, уловив взгляд Корна, отвечает виновато: — Сори, чувак. Корн знает, что тот хотел сказать про Вая что-то едкое, оскорбительное, но оставляет слова при себе, чтобы не нарываться. Корну нет до этого сейчас никакого дела, поэтому он только игнорирует все остальные легкие подколки парней и сильнее перехватывает медиатор левой рукой. Ему нужно сосредоточиться, нужно настроиться играть, нужно забыть о том, что Вай, черт возьми, будет оценивать его игру и будет одним из тех, кто примет решение на его счет. До самого мюзикла Корну нет абсолютно никакого дела, он даже сюжет толком не запомнил — что-то о любви, скучно и банально. Конечно, при других обстоятельствах он бы легко вышел на сцену, подурачился, покривлялся, прямо как сейчас делает Пат за барабанной установкой. И даже не ждал бы результатов прослушивания: возьмут — прикольно, не возьмут — да и ладно, меньше мороки. Но теперь все меняется, ведь его будет оценивать именно Вай. И словно только он. Вай будет сидеть перед ним, такой вальяжный, красивый, с видом ученного профессора, медленно водить ручкой по планшету с закрепленными листами, записывать слабые и сильные стороны, кидая редкий взгляд на пальцы, перебирающие струны или на линию плеч. А затем вполне возможно, что Вай просто посмотрит на него долгим холодным взглядом, что смешивает так отвратительно с грязью за одно мгновение, и скажет: «спасибо, нам это не подходит». Спасибо, мне это не подходит. Спасибо, ты мне не подходишь. Корн нервозно дергает ногой, дергает, дергает, дергает. И собственные хаотичные голоса в голове, эти жалкие мысли, делающие его таким слабым, заглушают все происходящее вокруг. Мо толкает его локтем и склоняется: — Давай, чувак, ты будешь следующим. Корн, наконец, унимает дрожь в ногах и смотрит на сцену — Пат в последний раз отбивает палочками по тарелке, и все стихает. Он подмигивает Прану так, что это наверняка замечают внимательные зрители, но поднимается ловко, выходит на край сцены, видно, что доволен собой, и кланяется — так торжественно и театрально, будто он уже отыграл главную роль во всей постановке, а сейчас собирает одни лишь овации. Впрочем, учитывая, что других претендентов на ударные так и не нашлось, его место в команде звука можно считать уже занятым, так что ему вполне простительно побыть развязным. — Что ж, спасибо, — задумчиво говорит Кесия, оглядывая несколько листов, — теперь гитара. Четыре человека. Корна вызывают первым. Конкурентов у него значительно больше, но на самом деле впечатлить он хочет только одного человека, и его же мнения страшится больше всего. Он подхватывает свою гитару, подбадриваемый друзьями со спины, дает пять Пату на подходе к сцене, когда тот как раз спускается, и кажется самому себе вполне уверенным. Твердым, как скала. Он не слушает чужие голоса, не смотрит на людей, да и старается вообще никуда не смотреть. Останавливается на середине, чувствуя, как слабо прогибаются деревянные доски, достает гитару — бережно, осторожно — и закидывает ремешок на плечо. Старый медиатор, нагретый от долгих прикосновений, лежит в руке как нельзя правильно, придавая еще больше решимости. Вес знакомой, почти родной ему, гитары помогает найти опору на этой, казалось бы, одинокой огромной сцене под взглядами десятков глаз. Делает глубокий вдох, поднимает голову и на секунду закрывает глаза, отсекая все лишнее. Выводит первые аккорды, на пробу, проверяя струны (он проверял их сегодня уже с десяток раз). Звук кажется правильным, мелодичным, и это дает ему чуть больше сил. Он не смотрит в сторону жюри и просто начинает играть выученную за один вечер мелодию. Пока пальцы перебирают струны, пока медиатор вырезает из гитары новые звуки, Корн ни о чем не думает. Ему кажется это простым и правильным — играть. Так же, как он играл множество раз еще в школе, дома в своей комнате и теперь здесь, в стенах университета. В этом не было ничего особенного, за его игрой не стояла никакая широкая мечта, никакая красивая история, ему это просто нравилось, и он никогда не придавал этому значения. До этих самых пор. Пока в его голове, тихо и неотвратимо, как восход, не зажглось четкое осознание: он впервые играет для Вая. И только для него. Конечно, они видели друг друга за музыкальным инструментом уже несколько раз: чего только стоит тот треклятый фестиваль, где Вай и его компания вырвали у них первое место со своей трогательной песней о любви. Они друг друга видели, слышали, знали. Но никогда прежде Корн еще не играл с мыслью, что делает это именно для него. Не задавался глупой мыслью «а что он подумает?», не направлял каждый звук, каждый обертон, как невидимый луч, в одну-единственную точку в зале в надежде, что все они будут пойманы и поняты верно. Оттого все становится в разы сложнее. Облажаться слишком страшно. Заканчивая вырисовывать в воздухе тоскливую мелодию из мюзикла, Корн опускает голову на свои руки. Думает, что еще немного, и они совсем перестанут его слушаться. К счастью, он заканчивает, ошибается один-единственный раз уже в самом конце, когда палец просто соскальзывает с грифа, так и не зажав нужную струну, аккорд разбивается, но эта оплошность настолько незначительная по сравнению с тем подвигом, который он сам для себя совершил, что даже не хочется ругать. И когда последний звук замирает, растворяясь в тишине зала, когда он прикладывает пальцы к струнам поперек, разом заглушая их звук, Корн остается стоять с пустой головой, но переполненным сердцем, прислушивается к его бешенному бою, и прикрывает глаза: надеется, что жест выглядит просто устало, а не взволнованно. Когда он смотрит на избирательную комиссию, не может не посмотреть на Вая: тот наблюдает за Корном поверх планшета, задумчиво, беспристрастно, выглядит так, будто изучает новый строительный объект, но только покачивание его ноги, что все еще лодыжкой покоится на колене, вторит сыгранной только что мелодии, легко и плавно, как безмолвное подтверждение, что Вай действительно слышал его игру и, что главное, слушал. — Очень хорошо, мне нравится! — довольно заключает Чатри, похлопав несколько раз по планшету. — Да, но у нас еще три желающих, — напоминает Кесия, улыбаясь сдержано. — Мы послушаем всех. Спасибо, Корн. Тото и Вай воздерживаются от комментариев, Корн только видит, как Вай что-то аккуратно выписывает на листе, укладывая планшет на колено, а затем прикладывает кончик ручки к губам в очаровательно-сексуальном жесте. Корну забавно думать, что он пишет на весь лист аккуратным почерком: еблан. Но проверить Корн не может. Поэтому он просто смотрит и запоминает напоследок этот образ. Весь Вай перед Корном сидит открытый, строгий слушатель, и в этой позе, в этой сосредоточенности, видится что-то до одури притягательное, что Корну приходится натурально бороться с собой, чтобы не рвануть вниз со сцены и не влететь в Вая на полной скорости, чтобы не поцеловать при всех, чтобы не впиться в его тело жадным объятием. Он явственно ощущает, как кожу покалывает от расстояния между ними, которое мозг просит как можно скорее сократить. Но вместо этого Корн делает просто шаг в сторону, к лестнице, ведущей со сцены. И когда он уже подхватывает свой чехол от гитары, слышится голос из зала: — Прошу прощения. Со своего места на третьем ряду поднимается высокая девушка, насколько Корн помнит, она была второкурсницей с архитектурного, и иногда Корн даже видел, как она болтала с Ваем и его друзьями в библиотеке. Она подхватывает свою гитару — пробуется на то же место, что и Корн? — и оглядывает сперва Корна, потом взор устремляется в сторону жюри. Лицо выражает смесь решимости и смущения. Когда все внимание обращается к ней, она говорит: — Вай, извини, но разве ты не… — голос четко поставлен, но проскальзывают нервные нотки, Корн ощущает, как тяжело ей задавать следующий вопрос: — разве ты не встречаешься с этим парнем? Перешептывания и смех с дальних рядов моментально смолкают, оставляя вместо этого надежный глухой купол: слова повисают в воздухе, раскаленные и неловкие. Корн останавливается, как вкопанный, радуется про себя, что сказанное не ловит его на полушаге, иначе бы он точно рухнул на пол, спутавшись в ногах. Но гитара в руках становится вдруг очень тяжелой, почти неподъемной, и он просто медленно ослабляет пальцы, выпрямляя руки, и грузно опускает ее прямо без чехла на пол, не роняет, но близко к этому, грохот бьет по барабанным перепонкам, заставляя всех вздрогнуть. Даже Вай чуть подпрыгивает, глядя на него. Но это лишь секунда — а затем все снова ждут ответ на этот интересный, но слишком неудобный вопрос. Корн, придерживая гитару у ног за длинный гриф, не знает попросту, куда себя деть — то ли уйти, то ли нужно остаться и стоять, раз речь идет о нем. Люди заинтересованно глазеют на него, на Вая, переглядываются между собой, и это такой дичайший театр абсурда, что Корн чувствует, как горло начинает подкатывать тошнота. Он следит за реакцией Вая: его лицо все так же спокойно и непроницаемо, будто он и вовсе не слышал сказанного. Ни тени удивления, ни гнева. Он медленно переводит взгляд с девушки на самого Корна, и эта секунда немого диалога на разных языках кажется просто мучительной под пристальным вниманием публики. — Какое это имеет отношение к прослушиванию? — наконец, интересуется Вай ровным бархатистым голосом, перебрасывая ручку между пальцев. И это то, что заставляет Корна буквально прирасти к полу: Вай не отрицает. Вай не пытается оправдаться. Вай не смеется над сплетнями, тем самым создавая для них еще более надежный фундамент. Сердце заходится в груди еще сильнее, совершая немыслимый кульбит — между надеждой и ужасом. Девушка, немного смущенная его уклончивым ответом, поджимает губы и уже тверже настаивает: — Ну как это? Твое мнение на его счет не объективно, если это правда. По залу проходится новая волна оживленного шепота: густой, беспорядочный гул, из которого невозможно выловить ни конкретную насмешку, ни ужаса, лишь всеобщее возбуждение от назревающей сцены. Корн мажет замыленным взглядом по людям, натыкается на переполненные паникой глаза Прана, на восторженного Пата, показывающего большой палец, пока никто не видит, затем — на смеющихся с заднего ряда Чанга и Мо, что снимают эту комедийную сцену на телефон. Происходящее все меньше кажется ему реальным, будто спектакль, к которому они только собираются все готовится, внезапно начался, но только Корн один не в курсе. Как иронично — в актовом зале. Чужие голоса отбиваются висках, давя на черепную коробку, что хочется осесть на пол и сжать голову обеими руками, чтобы все это прекратить. Или же — хочется встрять в разговор, но он даже не знает, что ему следует ответить, поэтому просто стойко держит лицо и старается не подавать виду, что каждая секунда изводит его. И, наконец, он опять смотрит на жюри: Тото совсем сконфуженно бегает глазами, пряча раскрасневшееся лицо за планшетом, Кесия и Чатри перешептываются, явно размышляя над тем, как выкрутиться, чтобы не назрел очередной конфликт еще до начала полноценной работы над мюзиклом. И тогда Вай совершает самый элегантный и безжалостный ход. Он не вскакивает, не рычит, все еще не отрицает. Напротив. Его губы растягиваются в тонкой, невесомой улыбке. Он медленно оборачивается к своей однокурснице, склоняя голову в вежливом, почти театральном поклоне, словно благодарит ее за ценное замечание. — Хорошо, — голос его все такой же спокойный, — тогда решение по гитаристу будет принято без меня. И надевает плавным движением колпачок на ручку, тем самым демонстрируя полную готовность к отказу от голосования. И это совсем не про уход от ответственности. Это — заявление Вая. Загадочное, но абсолютно однозначное. Громче всех прочих, что Вай выкрикивал в пылу ссоры, в жаре чувств наедине. Всем своим видом он дает присутствующим понять: это правда. Корн и Вай — они правда. И Корн стоит на сцене, сжимая гриф гитары до побелевших костяшек, и чувствует не унижение и не пустоту вовсе, а странное, тихое торжество. Самый ужасный и прекрасный секрет только что перестал быть секретом. И Вай, его хитрая лиса, самолично его обнародовал, даже не проронив ни слова напрямую. Без размашистых жестов, без сладких речей. Берет — и выворачивает сердце Корна наизнанку, когда после смотрит из-под полуопущенных ресниц, и на его губах читается призрачный отблеск улыбки. Корн выдыхает. И это совсем не про поражение и не про позор. Это — самая дерзкая и долгожданная победа Корна из всех возможных.