И я все еще здесь

I still look at you with eyes that want you.

When you move, you make my oceans move too.

Isak Danielson — Power

[......]

Корн не помнит, как спускался со сцены, оглушенный, одеревеневший. Не помнит лиц друзей, что глазели на него и подбадривали улыбками, не помнит веса собственного тела, когда шел между рядами, загнанным зверем — под пристальным вниманием все еще взволнованной публики, желающей узнать больше подробностей. Кое-как он все-таки покидает актовый зал. Сквозь толщу воды начинает приглушенно слышать за спиной шуршание одежды, скользит по полу обувь, и он оборачивается — Пат, Чанг и Мо, пихаясь плечами, спешат следом. Только когда Корн оказывается в отрезвляющей прохладе коридора, ему удается, наконец, сделать полноценный вдох. — Ну что, дружище, поздравляю! — подлетает первым Пат, с разлету врезаясь грудью в спину, виснет на Корне, как на турнике, и выглядит таким счастливым, будто только что выиграл в лотерее. — Да-а-а, такое вы устроили только что! — тянет восторженно Чанг, размахивая своим телефоном, как прямым доказательством правдивости этого заявления. — По вам самим можно мюзикл ставить! Мо размашисто отбивает его ладонь над головой Корна, и они продолжают противно хихикать. — До последнего думал, что ты просто прикалываешься над нами весь день, — сквозь смех делится явно впечатленный Мо. — Насчет того, что вы с ним… ну вы поняли! — Теперь уж никаких сомнений! — Только Корну теперь роли гитариста не видать. — Да уж, — тут же обиженно корчится Мо, оглядываясь на вход в актовый зал, — эти сранные зануды с архитектурного сто процентов не захотят тебя брать после такого. — Ну зато, — подмечает со знанием дела Чанг, — теперь все только о вас и будут говорить! Про постановку никто и не вспомнит. — Вот утешил, — хохочет почти громогласно Пат, но смотрит на Корна в искренней попытке поддержать. Корн растерянно отмахивается от объятий и похлопываний, подхватывает тем не менее их легкий настрой и смеется тоже. Сам не знает, зачем и от чего, но смеется. Все еще в спутанных мыслях, чувствуя приливший жар по всей коже, будто его облепило глиной, он хохочет над абсурдностью ситуации и над глупым собой, пока они идут вдоль коридора и распугивают студентов своими кривляньями. Ведь как же действительно смешно — узнать, что они с Ваем все-таки встречаются, но не от него лично, поговорив, как нормальные люди, а при всех, стоя посреди треклятой сцены в душном зале и являясь лишь одним из слушателей этого диалога. Слушать о своих отношениях, будто его это не касается. Абсурд. Они забивают на оставшуюся часть прослушивания, решая пойти к автоматам с напитками и купить газировки. Горло срочно нужно чем-то смочить, Корн чувствует себя истощенным от всех переживаний, охрипшим, словно сорвал голос, но они вчетвером сидят за столиком на террасе, хрустят чипсами, пьют холодную газировку из жестяных банок, болтая об учебе, экзаменах и планах на лето. И все начинает успокаиваться в нем. Аппетита на перекус совершенно нет, но к газировке Корн припадает с жадностью. Старается много о лишнем не думать, но все равно со временем начинает по новой. Корн знает, что теперь пристальное внимание общественности ему обеспечено. Им. Если до этого все подкреплялось лишь брошенными слухами от Джока, который вряд ли и сам полностью понимал, что увидел тогда, то теперь подтверждение было получено — сухое, но вполне понятное. И они, под прицелами десятков взглядов, как в свое время Пат и Пран, должны будут попробовать сохранить с Ваем то, что только начинает зарождаться между ними, совсем неуклюжее, слабое пока что и до одури хрупкое. После долгожданного триумфа Корна охватывает легкая паника. Хаотичные мысли, что роятся в голове, накидывают разные сценарии происходящего, но не приходят ни к чему конкретному. Поэтому он рад быть сейчас здесь, подставлять лицо теплому ветру и слушать дребезжания друзей. От этого правда становится легче. — Эй, чувак, мне показалось или ты там с Праном переписываешься? — вдруг спрашивает Мо, почти заваливаясь всем весом на Пата. Пат его отпихивает, наигранно возмущаясь: — Не суй свой нос в мой телефон, что за хуевая привычка! — Я видел! Мо настойчиво тормошит Пата за плечо и оборачивается затем к Чангу, как обычно, в поисках поддержки. Тот застывает, так и не поднеся снек к зубам, разевает глупо рот. А потом смеется почти истерично. — Вы че, с ума все сошли? — Он бьется лбом о поверхность стола несколько раз и прикрывает глаза. — Это прикол? Корн не единственный, кто скрывал от нас что-то настолько эксклюзивное? Пат, на удивление, больше не злится, даже не пинается, вместо этого на лице появляется вдруг несколько смущенная улыбается. Он поспешно убирает телефон в карман, дабы никто не посмел выкрасть, и трет шею. Мо, все поняв по его млеющему лицу, внезапно бьет Пата куда-то по спине и демонстративно отсаживается на край стола. — Черт, я начинаю сомневаться, что мы вообще друзья. Серьезно? — Да не горячитесь, парни, — примирительно начинает Пат, пододвигая к Мо поближе свои чипсы. — Я собирался сказать, но все никак не было случая со всеми этими событиями. — И давно? Корн смотрит на Пата, знает, что честным будет рассказать, что они и не расставались, и то все была лишь дурная выдумка с целью избежать скандала. Но Пат говорит уклончиво: — Несколько дней. И Корн улыбается понимающе, ничуть не осуждая за то, что тот не может раскрыть всю правду без остатка. Это не всегда означает недоверие, иногда это просто — нежелание расстраивать еще больше и подвергать новому стрессу. — Охренеть! — выдыхает Мо, но взятку в виде чипсов все же принимает, задумчиво хрустит, прежде чем склониться к Чангу. — Нет, ты представляешь, какие засранцы? Сегодня пойдем в бар, и вы оба, — он грозно тычет чипсами в Корна и Пата, сидящих с другой стороны стола, — нам все расскажете! Я больше не могу быть единственным, кто не в курсе! — А, может, ты и сам парня с архитектурного от меня скрываешь, а? — вдруг подначивает Чанг, дергая за рукав. — Я уже ничему как будто не удивлюсь. — А, может, ты? И они принимаются по обычаю спорить. Пихаются и шутят, перескакивая с темы на тему, втягивая Корна в свое безобразие юмора. Время тянется над ними, такое ленивое и мягкое в их молодые годы, совсем податливое. Корн допивает свою газировку и вертит в руках телефон. В голове вертится сама по себе мысль написать Ваю и спросить, когда они смогут нормально, в конце концов, поговорить. Вдвоем. Без лишних зрителей и непонятных обстоятельств. Но он не пишет, даже не включает экран. Чуть позже Пат отряхивает ладони и объявляет: — Прослушивание скоро закончится. Мне еще надо… — К мужу бежать? — фыркает Мо с издевкой. — На пару слов к Прану, — поправляет терпеливо Пат. — Давайте спишемся через часик, во сколько и куда пойдем? Чанг хмыкает. — Ну ла-а-адно, — следом соглашается как бы нехотя Мо. — Уж как тебя можно к Пату не отпустить. — И ты, Корн? — Чанг щурит на него любопытный взгляд, отпивая из банки. — Тоже пойдешь? А Корн не знает — нужно ли идти, может ли он? Уместно ли это будет. В конце концов, Вай только что обрушил на них обоих настоящую бомбу замедленного действия, что с каждой секундой, он уверен, увеличивает масштаб поражения — так скоро в этих стенах расходятся сплетни. Хочется вернуться и посмотреть еще разок на Вая, хочется остаться наедине, перекинуться хотя бы парой слов. Но в то же время хочется спрятаться от этого шума и взглядов, переждать взрыв где-то в стороне. Только вот это было бы совсем нечестно: спрятаться и отдалиться после того, как Вай на глазах у всех сделал такой широкий шаг. Настолько смелый и дурной, какого от него Корн прежде не ожидал. И не то чтобы хотел, конечно. Но что случилось, то случилось. С этим просто придется смириться, как с неизбежной головной болью. — Пожалуй, — Корн медленно ведет плечом в сторону, изображая равнодушие, и сам с себя хочет рассмеяться — жест, полностью скопированный с Вая, но в плохом качестве. — Ну тогда давайте, голубки, увидимся. Чанг и Мо идут к воротам, Корн и Пат — обратно на второй этаж. С каждым шагом он чувствует, как пальцы немеют все больше, на плечо давит ремешок гитары, будто Корн совсем не привык так ее носить, и совершенно не знал, зачем она ему. — Ну ты как вообще? — спрашивает Пат, заглядывая в лицо. — Да нормально. Чуть удивлен. — Чуть? Ты хотел сказать: в ахуе? Корн подхватывает его смех. — Ну типа того. А ты? Теперь вы с Праном тоже не особо секрет. — Ну, первую волну внимания мы пережили благополучно, а сейчас вряд ли будет столько же интереса. Тем более, когда на повестке дня обсуждение новой вражеской пары, — Пат выразительно поигрывает бровями с ехидной улыбкой. Корн взрывается удушливым смехом, пихает в плечо, бросая: — И как мы вам услужили, ну, радуйтесь! Поднявшись по лестнице в актовый зал, Корн замечает, что людей почти не осталось — пространство зала, еще недавно гудевшее от нервного гомона, теперь почти пустое и притихшее. Пран собирает свои вещи, переговариваясь с Луи и Сэйфом, парочка однокурсников сидят у самой сцены, но взгляд Корна скользит мимо них всех, будто через водяную пелену, и прилипает к той единственной фигуре, что заставляет сердце биться чаще. Вай стоит чуть поодаль, погруженный в размеренную беседу с участниками комитета, Корн не слышит ни слова, но это не мешает ему залипнуть так глупо прямо с порога. Корн видит, как Вай, слушая что-то, слегка наклоняет голову, и прядь черных волос падает ему на лоб; видит, как он отвечает на вопрос старшекурсника, лишь слегка обнажая зубы в вежливой улыбке; как затем он подносит руку к шее и разминает ее, слегка закинув теперь голову назад — долгий день в стенах университета, видимо, дает о себе знать. Каждое его движение настолько выверено, настолько пропитано той самой, неуловимой грацией, что хочется смотреть, не моргая, только бы не пропустить ничего. Хочется схватить камеру и заснять его — вот так, в полупрофиль, с усталым, но сосредоточенным выражением лица, с прямой спиной и с планшетом в руках. Заснять и поставить на повтор и пересматривать снова и снова, до тех пор, пока картинка не поплывет перед глазами и не врежется в память навсегда, вытеснив все остальное. Корн даже не слышит, что ему говорит Пат рядом. Оцепенение развеивается лишь тогда, когда Кесия, осматривая зал, случайно вылавливает Корна и тут же меняется в лице. Склоняется к Ваю, чтобы что-то сказать. И тогда Вай поднимает на него глаза. Этот взгляд пригвождает Корна к месту окончательно. Вай смотрит прямо в него, через все расстояние зала. Корн не может понять, злится ли Вай из-за того, что он вернулся, растерян ли он, рад ли? Ничего не может понять до тех пор, пока губы Вая не произносят беззвучно, но четко, всего два слова: «Иди сюда». Корн, не отводя взгляда, на автомате хлопает Пата по плечу — жест, означающий «жди» или «не мешай», он и сам не знает. И идет. Ноги несут сами, будто он заколдован на этот зов. Будто этого приказа никак нельзя ослушаться. Будто нет ни малейшего шанса, что Корн может отказаться. Он не может. Поэтому идет к Ваю сквозь пустеющий зал, не разбирает собственное бестолковое, громкое сердцебиение, не чувствует под собой пола. Но когда подходит ближе к сцене, Чатри и Тото тоже обращают на него внимание, и, если Тото просто молча прячет улыбку, то Чатри, всегда такой громкий и простодушный, машет Корну рукой: — Дружище, хорошо сыграл! — повторяет он еще раз, будто забыл, что уже высказывал свое мнение. И это заставляет Корна оторвать взгляд и вернуться в реальность. Он на автомате отбивает кулак Чатри, улыбается польщенно, кое-как выговаривает: — Ага, спасибо, Пи. И затем к нему обращается Кесия: — Корн. Голос ее, в противовес басистому веселому баритону Чатри кажется слишком вычурно-сдержанным, немного напоминающим лицемерную вежливость Вая, когда он говорит со старшими. Кесия не пугает, нет, выглядит миловидно, даже красиво, но кажется старше своих лет не по внешности, а именно по ауре. Корн немного напрягается под ее изучающим взглядом, подходит еще на шаг ближе, с удивлением замечая усмешку Вая. — Я сожалею, — говорит с официозным скрежетом Кесия, будто зачитывает заранее подготовленное заявление, — за ту неловкую сцену, что устроила моя подопечная. Мы не предвидели, что такое может случиться. — Да все нормально, — неловко тянет Корн, чувствуя, как горит шея под воротником. Он поднимает руку, чтобы почесать затылок, и пальцы натыкаются на чуть выбившийся из резинки хвостик, нервно поправляет его. Кесия кивает, и ее лицо, наконец, смягчается, на губах проступает улыбка — все такая же ровная, ненастоящая, но придающая ее лицу мнимую нежность. — Я рада, что это недоразумение удалось быстро разрешить. И хочу, чтобы ты знал, что мы приняли решение на твой счет беспристрастно, не беря во внимание ваши с Ваем отношения и сложившийся инцидент. Она мимолетно, почти небрежно, бросает взгляд на самого Вая, который стоит всего в шаге от них, внешне полностью поглощенный перелистыванием записей на планшете. — Официальные результаты будут только завтра, — продолжает Кесия, — но, раз ты здесь, то хочу сообщить лично. Корн, пребывая в совсем смущенных чувствах, выдыхает и поправляет гитару на плече. Он встречает эти слова беззлобной, растерянной улыбкой. — Да ладно, — говорит он, — я не в обиде, что вы. Кесия отточено кивает, складывая руки на под грудью. — Хорошо, буду рада с тобой поработать. Расписание репетиций тебе выдаст Вай. И тут Корн удивленно зависает, вскидывает брови, переспрашивая громко: — В смысле — мне? Чатри, наблюдая все это время за ними, звонко смеется с реакции Корна и запрыгивает ловким рывком на край сцены, продолжая веселиться уже оттуда. Кесия только озадаченно хмурится, переваривая вопрос, будто не осознавая, что именно сказала не так. И тогда вмешивается Вай: Он издает короткий, раздраженный вздох и откладывает свой планшет на ближайший стул. Его рука находит локоть Корна и обхватывает — точно с той же властной, не терпящей возражений хваткой, с которой он уводил его несколько дней назад из студии после перепалки с Джоком. — Да пошли уже, — бросает Вай резко и шипяще, дергая на себя. Корн только и успевает, что обернуться и бегло поклониться старшим, пока его уводят. Пальцы держат не грубо, но и не нежно, а с безраздельной уверенностью, словно забирают свою собственность. Корн идет без сопротивления, больше растерянно, мозг лихорадочно проигрывает все случившееся. Хочет уже спросить, что это все значит, но не успевает. На подходе к лестнице, что ведет в аппаратную, у них на пути встает девушка — та самая гитаристка, чьи да ужаса неудобные вопросы едва не довели Корна до сердечного приступа. Корн готовится к новому удару и выпрямляет сильнее спину. — Вай. Она подходит тихо, даже пристыжено, но целенаправленно преграждает им путь. Вай останавливается перед ней, медленно, словно нехотя, отпускает Корна, но остается стоять все так же близко, смотрит на девушку вопросительно — без злости или смущения, просто равнодушно-вежливо. — Да, Нэн? Нэн задерживает внимание на локте Корна, где только что его обхватывали самые красивые в мире пальцы. Корну и самому хочется опустить взгляд и пялиться на свой рукав рубашки, размышляя, не осталось ли ожогов. Но он не позволяет себе этой слабости, держится прямо перед девушкой и никак не выдает собственных сбитых чувств. Словно опомнившись, Нэн отводит взгляд и торопливо складывает руки в уважительном поклоне. — Мне очень жаль, Вай, — говорит она чуть дрогнувшим от вины голосом, зажмуривает глаза. — Извини, что так вышло. Я не хотела устраивать такую сцену. — Она выпрямляется снова смотрит на Корна, но не решается встретиться с его взглядом, просто пробегается где-то в районе подбородка. — Корн, прошу прощения, знаю, что это было очень бестактно с моей стороны. Я… просто как-то переволновалась, когда увидела реакцию жюри на твою игру. Мне правда очень понравилось. — Э, спасибо? — удивленно кивает Корн, чувствуя, как напряжены мышцы его шеи. — Все в порядке, Нэн, — отвечает следом Вай, выпуская наружу свою самую обаятельную улыбку, от которой всякий раз хочется биться головой об стену и запечатлеть это произведение искусства на обратной стороне век. Девушка сконфуженно опускает глаза, и Корн замечает, как ее скулы алеют, пока она закусывает губу. Когда Вай уже собирается сделать шаг, чтобы обойти, она вдруг спрашивает надломленным голосом, так тихо-тихо, что никто, кроме них троих, стоящих чуть в отдалении от шума, не мог бы услышать: — Так вы правда встречаетесь? Вай оборачивается на Корна лишь на секунду, ловит его растерянный взгляд. Вай не спрашивает, что он думает на этот счет, просто считывает реакцию, а затем снова лживо улыбается, глядя на однокурсницу. Говорит просто: — Да, правда. — Поняла, ну, — она неловко растягивает губы в сложную гримасу, чуть сминает в пальцах подол длинной юбки. — Еще раз извините, что доставила проблем. Желаю вам счастья! И, поклонившись напоследок, быстрым шагом идет к выходу из актового зала. Корн осоловело смотрит ей вслед и вертит в голове одну только мысль. Вай тут же стирает улыбку со своего лица, одна секунда — и от его вежливого, обезоруживающего выражения не остается и следа. Он ничего не говорит и идет дальше, но намеренно замирает на второй ступеньке, дожидаясь, пока Корн последует за ним. Корн и следует. Дверь в аппаратную с мягким щелчком закрывается, отсекая шум зала. Остывший воздух пахнет металлом и пылью. — Ты в курсе, что нравишься ей? — спрашивает Корн, едва они остаются наедине. Вай, не глядя на него, проходит к центру комнаты и с рассчитанной небрежностью падает на свободный стул. Он откидывается на спинку, запрокидывает голову, и его горло вытягивается длинной, бледной линией. — Боже, да не надо каждый раз спрашивать, — слегка огрызается Вай, прикрывая устало глаза. — Конечно, я замечаю такие вещи. У Корна что-то скрипит внутри от этой безразличной реакции. — Зачем тогда ей так улыбаться, если ты это знаешь? Вай открывает один глаз, смотрит на Корна из-под тяжелых век. — Я всем так улыбаюсь, — говорит он насмешливо, чуть склоняя голову к приподнятому плечу. — Неправда. Мне ты так не улыбаешься — хочется добавить Корну, но эти слова встают поперек горла, так и не озвученные. Вай больше ничего не отвечает. Корн, чувствуя себя не на своем месте, ставит гитару у стены и делает несколько неуверенных шагов вглубь комнаты. Тускло освещенная коморка где-то три на три метра с темными стенами, обставленная техникой, проводами и стеллажами, кажется Корну довольно одинокой обителью. Только широкое окно у дальней стены, что ведет в актовый зал, прямо на сцену (чтобы во время работы со звуком можно было свысока наблюдать за происходящим на сцене), слегка смягчает это холодное пространство льющимся светом и красками, делает его уже не таким обезличенным. Корн бывал здесь раньше, но никогда не думал, что окажется при таких обстоятельствах и, что главное, именно с этим человеком наедине. Он доходит до центрального микшерного пульта, пальцы бессознательно скользят по холодным ручкам и ползункам. Выглядывает в окно, единственное в этом помещении, и смотрит бездумно, как Пат и Чатри прыгают вокруг барабанной установки, что-то напевая, а бедный Тото пытается их утихомирить. Здесь довольно хорошая звукоизоляция, но эти двое настолько громкие, что даже так их голоса доносятся приглушенным гулом. Корн спрашивает, не оборачиваясь: — Почему они выбрали меня на роль гитариста? Вай хмыкает. — Ты хорош. Сердце пропускает удар, замирая где-то в горле. Корн прячет похолодевшие пальцы в карманы брюк. — Мм, приятно, что ты так думаешь. — Это они так думают. Корн медленно оборачивается к нему. — А как думаешь ты? Вай лениво раскачивается на стуле, глядя в потолок. Крутится вокруг своей оси долго-долго, что даже у Корна начинает кружиться голова. Он прикладывается копчиком к пульту управления, осторожно, чтобы не задеть непонятные ему кнопки, и наблюдает за Ваем, ожидая ответ. Но чертов Вай не отвечает. Он все вращается и вращается, словно заведенная игрушка, отталкивается время от времени ногой от пола, и белый кроссовок каждый раз чуть скользит с глухим звуком по каменной поверхности. Руки Вай складывает в замок на груди, поза расслабленная, небрежная, словно он собирается задремать прямо здесь, в разгар их разговора. Это мельтешение и демонстративная отстраненность слишком сильно раздражают, что хочется вцепиться обеими руками в спинку кресла, остановить и посмотреть Ваю прямиком в его хитрые лисьи глаза. Но Корн терпеливо ждет, пока Вай наиграется. Отсчитывает секунды. Неотрывно наблюдает. И когда Вай наконец останавливается — может, оттого, что затошнило, а может, просто наскучило, — он снова прикрывает глаза. Держит голову запрокинутой, обнажая длинную линию горла, и его веки подрагивают. Свет из окна падает на лицо, и в этот момент он кажется удивительно непохожим на себя — уязвимым и даже несколько потерянным. — Ну, я думаю, — говорит Вай, и его голос тихий, ровный, лишенный привычной насмешливости, — что, если бы решение принимал я, то не подпустил тебя к этому мюзиклу. — Вай делает паузу, будто проверяя эффект, приподнимает голову, чуть скользя взглядом по Корну, и он говорит: — Но не потому, что ты облажался. Просто боюсь, что не смогу нормально работать, пока ты вертишься рядом. Корн замирает. Воздух выходит из его легких беззвучным свистом. Это не оскорбление и вообще даже не критика его игры, которую он ждал. Это просто… признание, и признание гораздо более честное и пугающее, чем любая похвала. Он видит, как пальцы Вая, все еще сложенные на груди, слегка сжимаются, видит легкую дрожь его полуопущенных век. И внезапно гнев и нетерпение испаряются, сменяясь странным, щемящим пониманием. Внутри разливается непрошенная и такая еще чужеродная нежность, которую прежде хотелось только выкорчевать из себя всеми силами и навсегда отделить своего «я». Теперь же Корн не знает, как реагировать. Как отвечать. Он насмешливо пинает носком кроссовка ножку кресла, где сидит Вай, едва дотягивается, больше мажет по воздуху, но говорит с кривой ухмылкой: — Вертишься здесь только ты. — Да, — выдыхает внезапно Вай, и это всего одно слово, произнесенное с какой-то обреченной покорностью. И затем Вай смеется — надтреснуто, глухо, глядя в потолок, скользит обувью по полу, рисуя невидимые узоры, но больше не пытается свести Корна с ума своим мельтешением. И даже не собирается язвить, обороняться. Просто сидит, и когда его смех стихает, они некоторое время молчат, как если бы остались наедине сами с собой. Тишина в аппаратной становится иной — совсем густой, еще более неловкой, наполненной невысказанными словами, которые, кажется, вибрируют в воздухе. — Так и… — начинает, наконец, Корн, понимая, что, кажется, Вай не настроен говорить первым. Его голос звучит ровно, без дрожи, но все равно как-то незнакомо, что хочется чуть поежиться. — Мы… Насчет того, что случилось? Вай, не меняя позы, медленно откатывается на стуле чуть влево, чтобы дотянуться до какого-то журнала, выхватывает первый из стопки, открывает где-то на середине. И интересуется как бы между прочим: — Чего именно? — Во время прослушивания. — Ты с чем-то не согласен? Корн делает еще один глубокий вдох, собирает остатки воли и терпения. Он обхватывает обеими руками холодный край пульта управления и сосредоточенно поглаживает кончиками пальцев шероховатый материал, пытаясь найти в этом хоть какую-то точку опоры. — Ты признал на весь зал, что мы встречаемся. Вай, все так же вчитываясь в текст, методично постукивает по подлокотнику кресла. Отъезжает теперь чуть вправо, толкаясь ногой от пола. — М-м, — задумчиво тянет, не отрываясь от журнала, — мне казалось, что этого ты и хочешь. Его тон безразличен, отстранен, но в самой формулировке сквозит знакомый, ядовитый подтекст. Издевается. Играет с ним. Бросает эти слова так, будто обсуждает погоду, оставляя Корна один на один с нарастающим комом непонимания и обиды в груди. И ждет реакцию. Но реакции не следует, Корн просто не находится, что ответить. И когда Корн не отвечает дольше минуты, Вай все же поднимает на него взгляд, затем наконец, закрывает этот чертов, наверняка, даже неинтересный журнал. Прокрутившись снова один раз в кресле, он останавливается аккурат напротив Корна. Смотрит в глаза, снизу вверх. — Или что, — спрашивает он с ехидной усмешкой, — мне нужно было встать на одно колено и просить твоей руки? Спрашивать разрешения у… — Вай фыркает. — Я понятия не имею, кто там твой наставник с инженерного, но спрашивать у него разрешения? Ты такое хочешь? — Что за бред, — отмахивается от него Корн, сам прыская со смеху от описанной картины. — Просто это было для меня немного неожиданно. — Корн делает жест рукой, как бы указывая на улицу, где они в последний раз об этом разговаривали. — Потому что в прошлый раз ты так и не ответил. — Было бы глупо на глазах у всех спрашивать у тебя, что ты думаешь на этот счет, учитывая, что люди уже вовсю о нас болтают. — Ну это да, — неловко улыбаясь, соглашается чуть погодя Корн. Он чувствует, как начинает чесаться нос от нервного напряжения, и проводит по нему тыльной стороной ладони небрежным жестом. Слегка подгибает затекшие ноги, чтобы оказаться ниже — ближе к Ваю, все еще раскинувшемуся в кресле. В углу стоит еще один стул, но Корн не хочет его тащить через всю комнату, нарушая хрупкую близость, что возникла между ними. Поэтому он продолжает стоять спиной к прозрачному широкому стеклу аппаратной, слыша отдаленные отблески разговоров, что с каждой минутой становятся все тише и тише — студенты спешат по домам. И тогда Вай отворачивается на кресле снова, но только лишь за тем, чтобы коленом оттолкнуться от края стола — кресло с легким скрипом прокатывается по комнате, колесики шуршат по камню. Вай оказывается совсем рядом, так близко, что их разделяет всего десяток сантиметров. Он запрокидывает голову выше, чтобы удержать зрительный контакт, и его лицо теперь освещено мягким светом из зала. — Тебя расстраивает, что это произошло именно так? — спрашивает Вай вдруг без единой насмешки, взгляд кажется тяжелым и прямым. Он смотрит, будто действительно изучая, прощупывая почву. — Ты хочешь, чтобы я сказал это без свидетелей? И ладонью ведет вдоль гладкой обложки журнала, лежащего на его коленях, медленно, почти невесомо. Один раз. И еще раз. И, черт возьми, еще. Вверх-вниз. Тихо, будто убаюкивая. Гипнотизируя. Корн сопровождает этот колдовской жест темнеющим взглядом, смотрит на эти белые тонкие запястья, длинные пальцы, угловатые, с выпирающими суставами, на эти коротко стриженные аккуратные ногти, и хочет до воя эти руки почувствовать, наконец, на себе — срочно. Чтобы они оставили следы на его коже, в его памяти, заменили собой все прошлые удары. Он сглатывает медленно, тяжело, и ловит довольную усмешку Вая — ту, что появляется, когда он знает, что попал в цель. Тогда Вай говорит: — Мы встречаемся. Если это слово тебя устраивает. Никаких сомнений. Никаких увиливаний. Только четкий, сухой факт, который скрепляет их, наконец, в одно целое и дает необходимые ответы. Корн делает крохотный шаг, глядя на действия Вая — отодвинется? Или напряжется в защитной реакции? Но Вай только сидит, раскинувшись в кресле вполне расслабленно, почти дразняще, его рука зависает над журналом, переставая плавать по воздуху, и вместо этого Вай кладет ладонь на поверхность и принимается постукивать указательным пальцем по плотной цветастой бумаге. Корн видит — Вай ждет. Вай наблюдает, что он сделает дальше, и во взгляде пляшет почти детский интерес. Поэтому Корн подходит совсем вплотную и медленно, осторожно склоняется — одним коленом упирается между его ног в сидушку, от чего кресло чуть скрипит, прогибаясь под их общим весом. Журнал соскальзывает с колен, ударяясь об обувь Корна, и остается забытым. Ладони Корна ложатся на подлокотники, замыкая Вая в пространстве между своим телом и жесткой спинки кресла, в этот же момент Вай тянется навстречу руками, зарывается в волосы и тянет Корна еще ниже — ближе, до тех пор, пока их губы не встречаются. Будто Вай знает, черт возьми, что именно такое прикосновение Корну нужно сейчас, как воздух. Будто Вай, этот хитрый манипулятор, каким-то магическим образом чувствует, как сделать будет правильно. И Корн млеет от этих рук, по спине пробегают мурашки. Он целует сперва невесомо, будто спрашивая, прослеживая реакцию, все еще не уверенный до конца, как именно они должны вести себя друг с другом, какие порывы ласки и страсти не будут встречены враждебно. Но ответ приходит мгновенно, поскольку Вай в таких вопросах сомневается, видимо, куда меньше: он задерживает дыхание, прикрывая глаза. А затем, когда их носы соприкасаются, и первый поцелуй соединяет повисшее в воздухе «мы встречаемся», Вай выдыхает медленно, мучительно медленно, обжигая Корна и прокатывая по всему телу разряд электрического тока. Вай сжимает пальцы на его волосах чуть жестче, оттягивает, призывая запрокинуть затылок, но вместе с тем поддается ближе вслед за отстраненной головой и целует уже сам — с той самой присущей Ваю жадностью, которая всегда заставляла его нарываться на новые драки и бить первым. С той жадностью, что сейчас заставляет его задирать голову выше, чтобы дотянуться до губ Корна. С той же голодной, рычащей жадностью, что Корн узнает в себе самом, когда закрывает, наконец, глаза и чувствует, будто проваливается в самую страшную в своей жизни бездну. Срывается, обхватывая лицо Вая обеими ладонями, резко, почти грубо, направляет, совершенно не дыша и чувствуя, как по зубам проходится чужой язык. Стул неприятно скрипит, когда проезжается еще на несколько сантиметров, но Корн с трудом удерживает равновесие. Чувствует руки на своей шее, что проходятся с обеих сторон с легкой игривостью, но в то же время властно, он склоняет голову вбок и обхватывает губы Вая с каждой секундой все настойчивее и настойчивее. Влажно, глубоко, он целует его, будто отдает всего себя. Пол покачивается под ними, пока совсем не растворяется, будто выезженный кислотой, и Корн, видя под закрытыми веками одновременно всепоглощающую черноту и мириады взрывающихся небесных тел, готов поклясться, что они оба становятся совершенно невесомыми, как подхваченный ветром первый снег. Неповторимый. — Боже, о боже, я не смотрю! Они отстраняются друг от друга, как ошпаренные, так резко, что у Корна начинает кружится голова. Он пьяно выпрямляется, вставая на обе ноги, а Вай только цыкает. — Блядь, Пат, — на выдохе и голосом, полным угрозы. Пат глупо улыбается и вопреки своим словам — смотрит, да еще и как. Даже не думая уходить, держит дверь нараспашку и говорит: — Да мы думали, что вы убили уже друг друга. Так тихо тут было! Вай откидывается на спинку кресла с нескрываемым раздражением. Он даже не смотрит в сторону Пата, оставаясь к нему спиной, но Пат наверняка чувствует его осуждение каждой клеточкой тела — такое невозможно не прочувствовать, настолько оно сейчас осязаемо и тяжело. И поэтому Пат, неловко почесав щеку, действительно виновато выдавливает: — Ну извините. Кто знал, что у вас тут… — Ты, может, уже свалишь? — спрашивает нетерпеливо Вай. — Но там… — он оглядывается за спину. — Пран зовет всех в бар. Вы не идете? Корн хочет сказать, что никуда они не пойдут, ведь какой к черту бар, если у них только все начало налаживаться. Он не хочет ничего, кроме как остаться с Ваем вместе наедине еще на час, на день, на всю оставшуюся жизнь. Хочет вернуть эти губы на свои, эти руки, этот запах. Ему этого всего слишком мало. Но Вай, приняв решение за двоих, только вздыхает: — Подойдем чуть позже. Мне еще тут нужно с делами закончить. Пат хрюкает, будто бы услышав истинно уморительную шутку. — Видел я твои дела, ага, — со смехом говорит он и едва уворачивается от брошенного в него журнала, что Вай ловким движением подбирает с пола. — А вот не надо! Вай оборачивается к нему всем телом, крутанувшись в кресле, и одаривает, Корн уверен, хотя и не видит лично, просто уничтожительным взглядом. Натуральный испуг отражается на лице Пата, и тогда он поспешно тараторит: — Да я шучу, все, все, не горячись! И убегает, шумный и счастливый, прежде чем Вай успевает вставить еще угроз. За ним глухо захлопывается дверь, снова отрезая их двоих от внешнего мира, но оставив после себя незримое напоминание, что они все еще — его часть. Корн только прикрывает ладонью лицо, чуть потирает уставшие за день глаза, а затем, снова привалившись к пульту управления, оборачивается на зал, что виден через стекло. Он наблюдает, как Пат выбегает из аппаратной, в несколько прыжков подлетает к стоящему у сцены Прану и принимается что-то очень эмоционально рассказывать. Судя по вытянувшемуся лицу и одобрительной улыбке Прана, Пат явно посчитал своим долгом моментально доложить, какую интереснейшую картину он только что застал — к счастью, кроме них двоих в актовом зале больше никого не остается. Что ж. Довольно неловко. Еще более неловко становится, когда Пран, продолжая кивать, поднимает внезапно свои внимательные, зоркие глаза и смотрит прямиком на Корна. Корн судорожно отворачивается, опуская ненадолго веки. Затем взглядом находит Вая, смотрит несколько сбито, смущенно, не наученный еще нормальному диалогу после близости. — Черт. Это прикол какой-то? — сокрушается Корн вполне искренне, но озвучивает, просто чтобы заполнить эту тишину. — Каждый гребанный раз нас кто-то… — Просто нужно искать места поприватнее, — говорит Вай, и в этих словах не насмешка, а целое обещание. Слабое сердце Корна в очередной раз переворачивается в груди и пропускает несколько ударов. Корн боится, что еще немного — и оно правда не выдержит всех этих волнений. — Так а где, — прочищая взволнованно горло, спрашивает невпопад Корн, — мое расписание? — Какое? — незаинтересованно уточняет Вай. — Репетиций. — А, — отзывается он. — Я его еще не распечатал. Можешь сходить со мной в библиотеку. И Вай улыбается — открыто, почти весело. Корну так кажется. И в этот момент в его груди расцветает нечто похожее на счастья, зарождающееся чувство правильности и уверенности в происходящем. Потому что они вместе, и это то, чего он так долго хотел. Кажется, теперь все должно быть хорошо.

[......]

— Я тебе говорю: подари ему цветы. — Блядь, да на кой хер они ему? — Это такой милый жест внимания. — Он меня этот веник заставит сожрать. — Да какой же он у тебя сложный грубиян, страх! Пат валится спиной на заправленную кровать Па, раскидывая руки в бессильном жесте, пялится в потолок затуманенным, полупьяным взглядом. Корн задумчиво качает головой и продолжает листать ленту в инстаграме, не цепляясь вниманием ни на чем конкретном, пальцы механически скользят по стеклу экрана, но он чувствует на себе взгляд Пат, настойчивый и полный непрошеной заботы. И это не дает расслабиться. — Чего тебе вообще до этого дело есть? — спрашивает Корн немного погодя. — Я переживаю за ваши отношения! — воодушевленный вниманием, Пат снова вскидывается на матрасе, как марионетка, что дернули за ниточки. Величественно бьет себя рукой в грудь. — Мне не все равно! — О своих отношениях лучше переживай, — беззлобно отбивает Корн. Лежа на животе так, что свешиваются только ступни, он через кровать тянется к столу с закусками, чтобы подхватить кусочек вяленой свинины. — Да чего мне о них переживать, — возражает Пат, шумно отхлебывая пиво, затем еще более шумно отрыгивает. — У нас с Праном все супер. Идеально! Как в сказке. Корн наблюдает за ним поверх экрана, а затем и вовсе откладывает телефон в сторону, поворачивается на бок, подпирая голову рукой, и спрашивает уже без намека на дурашливость: — А родители как? Пат ставит стакан на стол, упирается ладонью за спиной, чтобы удержать равновесие. Его пьяная беспечность куда-то улетучивается, сменяясь мимолетной, но глубокой усталостью. — Ну они, — говорит он, чуть сморщившись, как от внезапной мигрени, — они еще не знают. Но узнают наверняка. Как-то да спалимся. Корн с сожалением поджимает губы, находясь со словами, но Пат смотрит прямо на Корна, и в его глазах — не страх, а спокойная, выстраданная решимость. Пат не боится, он выбирает этот путь осознано. Они с Праном выбирают этот путь вместе, и это все, что нужно знать. — Мы уже готовы к этому, — в подтверждение своего негласного заявления добавляет Пат, — Так что плевать. Корн глухо смеется, приподнимает свой стакан над головой, как после сказанного тоста, и разом допивает все пиво. Пат тоже смеется и зачем-то бросает в него подушкой, едва не выбивая из рук пустую посуду. — Харе, сейчас Па придет, нам обоим раздаст! И, игнорируя бессвязный бубнеж лучшего друга, обратно возвращается к своему телефону. Открывает переписку с Ваем, глядит зачем-то на последнее, пришедшее два часа назад, сообщение: «На смене буду до закрытия, так что не приходи» И разочарованно вздыхает, встает налить им еще пива. Медленно, но Корн все же меняется за прошедшие две недели. Становится более спокойным, уверенным, проще засыпает по ночам, усерднее готовится к экзаменам, совсем не думая о предстоящем лете. Дни неумолимо сменяют друг друга, пока он учится жить в новом ритме, в новом формате. С Ваем вместе. И ему казалось, что с каждым разом будто все-таки становится проще — отбивать вопросы однокурсников, интересующихся их личной жизнью, выдерживать пытливые взгляды на себе в коридорах, находить точки соприкосновения с Ваем, учиться говорить на общем языке. Они оба понемногу меняются. Но с переменным успехом. Посещают вместе тренировки по регби, теперь еще и репетиции. И пока Пран занимается декорациями вместе с Чангом, Луи и Сэйфом, а Мо репетирует одну из главных ролей, они с Патом под руководством Вая раз за разом отыгрывают необходимые аккорды, учатся играть с другими музыкантами, учатся все вместе — сотрудничать. Как и хотели профессора. Кесия и Чатри внимательно следят, чтобы никаким конфликтам и даже предвзятым взглядам не было места на репетициях, Тото пытается контролировать вообще абсолютно все, но этого оказывается настолько много, что он теряется временами и просит жалобно помощи у Вая. А Вай, это сдержанное, очаровательное существо, способное словно бы в своих тонких руках удержать вес всего земного шара, подхватывает там, где Тото не оступается, давит строгостью наперекор его мягкотелости, следит за посещаемостью и настраивает аппаратуру, чтобы все было не просто хорошо — идеально. Вай не дает никому поблажек. Вай не терпит неуважения в свой адрес. Вай, уже не бросающийся в драки направо и налево, остается все таким же по-опасному красивым, стоит ему только появиться в поле зрения. И люди его слушают. Даже инженеры — его признают. Корн и Вай пытаются учиться быть вместе, не просто рядом, а именно вместе — ключевое слово все же «пытаются». Иногда переглядываются на репетициях, совсем бегло, чтобы не нарушать рабочую атмосферу и не давать новую пищу для праздных обсуждений. Временами даже обедают за одним столом, ставшим оплотом настоящего перемирия между архитекторами и инженерами. Сперва за ним стали собираться они с Патом, Праном и Сэйфом, затем к ним стали подсаживаться Мо и Чанг, чуть позднее почти насильно был втянут в этот круговорот Вай с легким недовольством на лице. Последним присоединился с совсем скорбным видом Луи, первое время, должно быть, даже не понимающий, что и зачем здесь делает, но в итоге растаявший неумолимо в лучах почти летнего солнца и атмосферы предстоящих каникул. Они все менялись, взрослели, преодолевали обиды, налаживали контакт. Оставляли конфликт факультетов где-то за спиной — не забывая о нем, а лишь припоминая, как старый, отчасти даже веселый, задорный этап. Напряжение сменялось ехидными подколами, как обмен любезностью, за которые никто больше не бил друг другу рожи, никто не строил козни. И это удивляло, пожалуй, всех. Изредка Вай звал Корна на перерывах между занятиями покурить — сквозь старые корпуса учебного заведения до стадиона, и там за небольшим сооружением с инвентарем они стояли только вдвоем в тени деревьев, перекидываясь словами, чаще — просто целуясь между затяжками. И хотя Корн с того раза в баре больше ни разу не курил, он так часто ощущал вкус табака на своих губах, а затем — на волосах и одежде, и это должно было раздражать, потому что едко и неприятно, но отчего-то совсем не раздражало. Все это становилось частью их повседневной студенческой жизни. Они встречались только на нейтральной территории — университет, бар, улица. Вай не звал его к себе, Корн — тоже, и хотя Пат все еще настаивает на цветах и романтичном вечере при свечах, Корн только отмахивается от этой слащавой картины, представляя, какое перекошенное будет лицо у Вая, стоит ему только увидеть нечто настолько не вписывающееся в их рамки и их характеры. Еще Корн часто приходил в бар, когда у Вая были смены — иногда с друзьями, и тогда какой-нибудь Мо или Чанг обязательно бросал хотя бы раз за вечер глупую шутку на тему того, что Корн выглядит, как сторожевой пес, что охраняет Вая на случай каких-нибудь неадекватных гостей. Как уже было прежде (когда Корн за него не заступился, а заступился Пат). Либо приходил один, усаживался за дальний столик, время от времени заказывая новую порцию пива и просто любуясь, размышлял обо всем сразу. Временами после закрытия смены Вай соглашался вместе сходить поужинать, и это всегда было очень волнительно, иногда даже катастрофично, когда они начинали яростно спорить обо всем на свете, не сходились во мнениях, куда лучше пойти, либо бросали насмешки друг другу за неуклюже испачканную одежду в соусе или выпадающую еду из палочек. В этом было что-то очень чарующе уютное, но в то же время неловкое, потому что говорить открыто наедине им было все еще тяжело, находить общие темы казалось чем-то вроде игры в сапера. И они пытались, но часто словесно переходили те границы, что переходить еще было рано, и выруливали таким образом к почти нарастающему конфликту, от которого кровь закипала в венах и собственный голос заглушался в голове. Они больше не дрались. Но били друг друга словами куда сильнее, чем на этапе открытой войны. Чаще всего — бил именно Вай. Корн пытался учиться жить в этом ритме и по вечерам, в самые плохие дни, злобно рычал в своих четырех стенах на себя, на Вая, на всю эту сложность, что так не хотела ускользать из их отношений. Словно бы они ходили по кругу — редкие порывы ласки и поцелуев сменялись почти сразу отрезвляющим равнодушием, даже враждебностью. Затем еще раз. И еще раз. И так день за днем, доводя до отчаяния. Говорить откровенно не получалось. А идиллия в отношениях Прана и Пата на фоне их разрухи и вовсе доводила до бесконтрольной ярости — хотелось так же, хотелось понять. Но понять Корну не давали. Вай открывался ему очень медленно, мучительно медленно. Нет, проще будет сказать, что он и не открывался. После того признания в аппаратной после первого дня прослушиваний, Вай больше ни разу не обнимал Корна, не целовал первым, не тянулся вперед, сокращая расстояние между ними, хотя и охотно всякий раз отвечал на инициативу Корна. Принимал ее, управлял ею. Управлял им. Доминировал. Но все еще казался слишком отстраненным эмоционально. Вай четко говорил, что они встречаются, но улыбался чаще однокурсникам, чем Корну, не рассказывал, что у него на душе, не делился подробностями жизни. И, самое главное, не принимал заботу Корна. Всеми силами продолжал держать Корна на расстоянии вытянутой руки, лишь изредка позволяя подойти — но только физически. Вай допускал его в свое физическое пространство, но держал на замке в эмоциональном плане. И Корн, который всегда хотел его «приручить», сам оказался в клетке этих отношений, потому что понимает с каждым днем все больше и больше, что ему просто позволяют быть рядом и любить, но не дают ничего в ответ. Вай говорит: «мы встречаемся», но его поведение кричит: «не подходи слишком близко». И Корна это гложет, мучает, доводит до края. И если первые дни с того разговора Корн отмахивался под предлогом, что это же Вай, что все будет постепенно, то по прошествии двух недель, когда они все еще остаются на том же уровне, на той же дистанции, Корну начинает казаться, что ничего… не получается. Он обещал себе и по сей день напоминает, что не собирается переделывать Вая под себя, не будет требовать того, что тот просто неспособен дать, но, несмотря на официальный статус и уверенный взгляд черных глаз Вая, Корну все кажется, что он что-то упускает. Не замечает. И тревога нарастающим ураганом в душе время от времени подхватывает его мысли, временами стихает, но раз за разом бьет по новой. На этой мысли дверь в комнату Пата открывается, на пороге показывается уставшая, но счастливая Па. Она скидывает с плеча тяжелую сумку с камерой и выпрямляется. — О, эм, — улыбается она, оглядывая их двоих. — Сестренка! — Пат тянется к ней с приливом хмельной нежности, но та брезгливо отступает, сморщив нос. — Фу, ты воняешь, отвали. — Привет, Па, — машет более сдержанно Корн, но с теплотой в голосе. — Корн, рада тебя видеть! Ее лицо озаряется по-настоящему доброй улыбкой, когда она переводит взгляд. Протягивает руку, и их ладони на секунду встречаются в воздухе легким, ритуальным шлепком — так у них было заведено едва ли не с первого дня знакомства. — А ты, — поворачивается она снова к Пату, — брысь с моей кровати, еще мусора твоего мне не хватало. Пат, страдальчески простонав, как обиженный щенок, скатывается на пол, заваленный футболками. — Эй, чувак, двигайся, — он машет на Корна, чтобы уступил половину кровати. Но Корн и вовсе встает, отряхивая штаны. Говорит спокойно: — Да я пойду уже. Не будем мешать Па. — Ты не мешаешь, — с искренностью заверяет Па, уже стоя в дверях ванной и собирая волосы в хвост. — Да все равно, поздно, — он пожимает плечами, подхватывая висящую на стуле рубашку. — А, к Ваю торопишься? — ехидно поигрывая бровями, буравит его взглядом Пат, все еще сидя на полу и опираясь спиной о край кровати. Корн фыркает только бесцветно и надевает рубашку поверх футболки. — Нет, он попросил не приходить. Па снова выглядывает из ванной, ее лицо выражает неподдельное беспокойство. Корн знает, что она всегда относилась к нему с сестринской заботой, как и сам Корн всегда считал ее свой сестрой, это было приятно и трогательно — родных сестер и даже братьев у него никогда не было, поэтому он так дорожил их отношениями с Па. Та все эти две недели деликатно поддерживала его, не лезла с лишними вопросами (в отличие от своего брата), но всякий раз прощупывала почву в надежде узнать, что отношения Корна с Ваем, наконец, обрели прочный фундамент. А они его все не обретали. Только в данным момент участливость Па почему-то казалась Корну раздражающей и неуместной. Ему совсем не нравится это обсуждать, и с каждым днем думать даже об этом хочется все меньше. — Поссорились? — спрашивает тихонько она, подходя ближе. — Я говорю: купи ему цветы! — выдает свой универсальный совет Пат, тыча пальцем в воздух. — Пат, да заткнись! — обрывает его сестра, бросая в него свернутыми носками. — Что-то случилось? — Да нет, — Корн мягко проводит рукой по волосам, чуть приглаживая растрепавшийся хвостик. — Просто сказал, что задержится на смене. — Ну и супер! — не унывает Пат, ничуть не слушая вежливых просьб Па не влезать. Он приподнимается, вставая почти что на колени и мечтательно грохочет: — Встретишь его, проведешь до дома, как рыцарь! Корн не может сдержать усмешки, крутится вокруг своей оси, прощупывая степень опьянения. — Зачем его провожать? — вопрошает ехидно Корн. — Он же на байке, это он меня подвозит обычно. — Ну и какая разница? — Пат упрямо складывает руки на груди, как великий знаток любовных дел. — Слушай старшего и более опытного! Если он говорит, что приходить не надо, это не значит, что он не хочет. Это значит, что он проверяет, придешь ли ты, несмотря ни на что! Вся эта его независимость — она же напускная! Ему тоже хочется, чтобы о нем заботились, просто он рот не открывает, гордый как черт. Корн замирает на месте, его рука, тянущаяся поправить задравшийся воротник, так и остается просто приподнятой. Он обдумывает эти слова. Глупые, навязчивые, но… в них есть своя, грубая и пошлая патовская правда. Как ему кажется. Может, он и впрямь слишком буквально воспринимает слова Вая, пока тот просто играет с ним и устраивает какие-то новые эксперименты? Па качает головой, выпячивая губу. — Корн, я бы не слушала этого идиота. Неважно, что он говорит, просто я бы его никогда не слушала. Вот и все. Поэтому не зацикливайся на его словах. Пат, застывая ненадолго с надломленной озорной улыбкой, весь горбится, затем и вовсе ложится на пол и начинает хныкать, точно дите: — Па, ну за что ты такая жестокая? Ты меня совсем не любишь. Уйду от тебя спать к Прану. Та охотно говорит: — Вперед! Чего ты еще здесь? Пока они продолжают препираться, Корн уходит, желая доброй ночи, и уже не слушает, какие дальнейшие напутствия бросает Пат ему в спину. Вываливается нетвердой походкой на улицу, смотрит на темнеющий город, покрытый высотками, и думает о том, как Вай сейчас, наверняка уставший и раздраженный, разливает напитки и терпит пьяных посетителей. Корн бы очень хотел, чтобы Вай бросил эту дрянную работу, но только тот упрямый — если Корн что-то такое ляпнет, он к нему ни за что не прислушается. И приходится всякий раз переживать. Корн идет, поглядывая на медленно плывущий перед собой асфальт и позволяя прохладному воздуху понемногу прояснять голову. Он знает, что торопиться бессмысленно — если Вай в баре до самого закрытия, то смена его закончится поздно. Еще больше часа. Идея кажется Корну одновременно идиотской и забавной. Вай может воспринять его появление как нарушение границ, как давление. Но… в этом есть та самая настойчивость, которую Вай в нем, кажется, всегда ценил, даже когда она выражалась в кулаках. Он бесцельно болтается по городу, покупает несколько банок газировки, одну, чтобы выпить по пути и освежиться, еще одну — для Вая. И приходит к бару почти под закрытие, когда неоновая вывеска над входом уже гаснет, а люди поблизости совсем редеют. Он не заходит внутрь, не желая сбивать Вая с рабочего настроя и привлекать к нему и себе лишнее внимание, поэтому просто прислоняется к шершавому камню арки напротив бара. Задумчиво смотрит в небо, иногда поглядывая на дверь. Сперва выходит какая-то резвая толпа студентов, пару ребят из них Корну даже знакомы; какие-то взрослые мужчины, компания едва стоящих на ногах девушек. Еще пара студентов. И все стихает, пока Корн слушает ночной город и чувствует, как молчаливый телефон с каждой секундой все больше оттягивает карман. Он проверяет его — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только все то же лаконичное: «На смене буду до закрытия, так что не приходи». Эта идея действительно кажется ему все более идиотской. Что он тут делает? Какой в этом смысл? Вай ясно дал понять, что не хочет его видеть. Пат со своими глупыми теориями… Черт бы побрал эту болтовню и его собственный пьяный мозг, что ведется на всякое. Но он не уходит. Ждет. Когда дверь открывается в следующий раз, Корн опускает взгляд и видит Вая. Тот выглядит измотанным, что даже осанка, обычно идеально прямая и гордая, сейчас чуть ссутулена, плечи поданы вперед под тяжестью долгой смены. На лице — смесь раздражения и сонного очарования. Он запирает бар, затем, развернувшись, застегивает ветровку и перехватывает поудобнее сумку на плече, взгляд автоматически скользит по пустынной улице. И только, сделав шаг, он замечает притаившегося в тени арки Корна. Тело Вая мгновенно напрягается. Усталая расслабленность сменяется привычной, мгновенной собранностью, с лица уходит ленца, он закрывается от него моментально, так мастерски, что, не будь это так больно, Корн даже восхитился бы. Из живого мягкого человека Вай превращается в привычную надежную крепость, которую не взять штурмом. Он не вздрагивает, не отшатывается, застывает лишь на несколько удивительно секунд, глядя на Корна через всю пустоту ночной улицы. Корну кажется, что он выглядит донельзя глупо и жалко: как одержимый сталкер, который не может провести границу. Мысленно он готовится к тому, что Вай просто презрительно отмахнется, развернется и уйдет, не удостоив даже словом, как это было заведено у них прежде. Но Вай не уходит. Он тяжело, шумно вздыхает — звук, который ясно слышен в ночной тишине даже через всю улицу. И идет к нему. Он медленно переходит дорогу и приближается, останавливаясь в нескольких метрах, сохраняя дистанцию. Его фигура в свете фонаря кажется одновременно хрупкой и до предела напряженной. — Ты что здесь делаешь? — спрашивает он требовательно. В его глазах Корн видит неприятную для себя смесь — искру удивления, тонущую в море раздражения. — Тебя ждал, — просто говорит Корн. Его собственный голос звучит особенно приглушенно после резкого тона Вая. Вай щурится, изучая его. Ищет подвох, иронию, вызов — все то, что было нормой в их старых отношениях. Все то, что Вай продолжает навязывать их новым отношениям с удивительным упорством несмотря на терпеливые попытки Корна сменить этот вектор. — Я же сказал не приходить, — парирует Вай. В его голосе — сталь. Корн понимает, что пришел зря. Корн понимает, что допустил ошибку в этом раунде сапера — это слышно и видно в каждом жесте, простой факт: Вай не рад его видеть. Под ребрами болезненно ноет, язык липнет к небу, но Корн по-глупому лжет, откидываясь затылком к стене: — Я не видел, что ты писал. Вай издает короткий, резкий звук — нечто среднее между цыканьем и насмешкой. Его рука опускается в карман ветровки и появляется оттуда с пачкой сигарет и зажигалкой — привычный жест. Когда они вдвоем заканчивали смену Вая (то есть, когда смену заканчивал Вай, а Корн просто глупо набивался к нему в компанию), тот всегда перед уходом выкуривал одну, а Корн в это время мог только зачарованно наблюдать, снова и снова убеждаясь, что никто в этом гребанном мире не умел курить так же отстраненно, так же естественно и так же невыносимо сексуально, как это делал Вай. — Как это не видел? Ты ведь ответил даже, — негромко, уже почти бесстрастно, напоминает Вай, поджигая сигарету. Искра на секунду освещает его усталое лицо. — Написал, что ты с Патом. Корн завороженно следит за этим элегантным, смертоносным действием. Он чувствует, как его голова окончательно пустеет — опьянение от пива с Патом смешивается с новым, головокружительным опьянением от близости Вая, от этой вечной пытки неопределенностью. Мысли путаются, и он не может придумать ничего лучше, кроме как пробормотать: — Я… забыл. Вай качает головой, и в этом движении — напополам с подавляемым раздражением теперь читается разочарование. Он медленно затягивается снова, дым от сигареты клубится в воздухе, окутывая лицо полупрозрачной дымкой. — Ты идиот. И ты врешь. — Ладно, я просто… — Корн замолкает, обрывая себя на полуслове. Правда проста и глупа до неприличия. Она сидит у него в груди теплым, мешающим комом. Он просто хотел его увидеть. Так приторно-наивно, что даже стыдно в этом признаваться вслух. Он ждет увидеть на лице Вая ту самую, знакомую, снисходительную усмешку, которая всегда ставит его на место, но не находит ее. Корн мысленно повторяет себе, что их новый язык — это язык правды, но, глядя на закованного в броню Вая, он не может вывалить наружу эту дурацкую, сентиментальную правду. Он просто хотел его, блядь, увидеть. Вот и все. Разве этого мало? — Вы напились вдвоем, что ли? — спрашивает Вай немного погодя. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользит по лицу Корна, выискивая признаки опьянения. — Совсем чуть-чуть, — бормочет Корн, опуская глаза. — Завтра понедельник. — Я помню. Ничего. Корн подмечает малейшие детали. Весь Вай кажется сегодня еще более отстраненным, чем вчера, когда они сидели в библиотеке, уткнувшись в конспекты — тогда они тоже не болтали задушевно, но даже умудрились ни разу не оскорбить друг друга, просто деля минуты тишины на двоих и изредка комментируя учебный материал. Затем вместе дошли до развилки между их домами и скованно попрощались. Сегодня он почти не задерживает взгляд на Корне. Скользит мимо, уходит в темноту, в сторону, куда угодно. Он затягивается быстрее, чем обычно, нервно, и кончик его сигареты ярко вспыхивает в такт невидимому внутреннему ритму. Нога мелко подрагивает, отбивая неслышную, тревожную дробь. Во всей позе читается не просто усталость после долгого дня, не банальное раздражение на Корна и его выходку, а какое-то глубинное, сжатое напряжение, будто он готов в любой момент сорваться с места. Корн хочет спросить слишком многое. Что случилось? Почему ты настолько напряженный? Тебя что-то беспокоит? Но слова, тяжелые и неловкие, застревают комом в горле каждый раз, когда он пытается их вытолкнуть наружу. Они глохнут, так и не родившись. И тогда он, движимый внезапным порывом сделать хотя бы что-то, просто вытаскивает из своей сумки банку холодной газировки и протягивает ее Ваю. — Зачем это? — голос Вая звучит снова слишком резко, почти как обвинение. Так и не поднеся сигарету к губам, он смотрит на газировку с нескрываемым, острым подозрением. Его взгляд сужается, будто перед ним не безобидный напиток, а нечто чуждое, потенциально опасное, нарушающее все неписаные правила их странного взаимодействия. Корн пожимает плечами, пытаясь придать своему жесту максимальную небрежность, но пальцы сжимаются крепче. — Просто покупал себе, — говорит он. — Взял и тебе тоже. Вай сжимает сигарету в своих длинных пальцах чуть крепче, что тонкая бумага слегка мнется. Следом он затягивается, коротко и нервно, держит дым в легких, и Корн отсчитывает секунды в такт стуку собственного сердца, а потом бездумно смотрит, как Вай выпускает две серые струйки через нос — медленно, сдержанно. — Слушай, — говорит Вай сквозь зубы, и дым клубится вокруг его гневно поджатых губ, — что за подачки ты мне приносишь? — Он отталкивает протянутую руку — не резким ударом, но с твердой, не допускающей возражений, силой. — И не надо меня караулить у бара. Я тебе не принцесса, блядь, за мной не нужно бегать. Слова висят в холодном ночном воздухе — резкие, отстраненные, отскакивающие от каменных стен арки. Корн медленно опускает руку. Прохладный металл банки внезапно кажется совсем обжигающе-ледяным. Он непонимающе хмурится, чувствуя, как тяжелеют веки от усталости и выпитого, и переминается с ноги на ногу, словно пытаясь найти точку опоры в их снова пошатнувшемся мире. Он хочет возмутиться в ответ, сказать, что никакая это не подачка, и Корн вовсе не пытается за Ваем «бегать», но не успевает вымолвить и слова. — Ладно, — выдыхает тяжело Вай в затянувшееся между ними молчание. Словно ставя точку в разговоре, он резким, точным движением бросает окурок в ближайшую урну. Тлеющий кончик исчезает в темноте с тихим шипением. Вай обтряхивает пальцы, смахивая невидимую пыль или пепел, и затем его рука поднимается снова. Но на этот раз она не отталкивает Корна, вместо этого касается невесомо и даже мягко притихшего Корна за плечо. Прикосновение длится всего мгновение — не утешительное, а направляющее, словно он поворачивает непослушного щенка в нужную сторону. — Давай я отвезу тебя домой. Поговорим завтра. Это не предложение, а настоящий приказ, облаченный в форму заботы. И в этой фразе, в этом мимолетном касании, заключена вся суть их отношений — один робкий шаг вперед, два размашистых шага назад, вечная война между отталкиванием и притяжением, где даже жест доброты ощущается как поражение.