И я все еще здесь

Ты не знаешь меня даже по имени,

Но я снова у тебя за спиной.

Три дня дождя — Где ты

[......]

О каком именно «завтра» говорил тогда Вай, Корн понятия не имеет, потому что на следующий день он попросту не приходит на занятия и не отвечает на сообщения. Корн хочет позвонить, хотя они никогда прежде не созванивались, до последнего сомневается, но все же предпринимает попытку. После нескольких бесполезных дозвонов от Вая приходит краткий ответ в лайне: «Все нормально, просто приболел, увидимся завтра» Больше ничего не говорит, не отвечает на ряд беспокойных вопросов, не спрашивает, как у самого Корна дела, не здоровается, он просто… Отмахивается. И опять это брошенное призрачное «завтра», которое, как теперь Корн понимает, ничего не обещает и может иметь вообще неопределенный срок. Становится не по себе: чуточку обидно, но больше просто тревожно. Вечером, после смены в баре, Вай, хотя и был уставшим, не казался ему приболевшим или вроде того. Хотя реакция на появление Корна даже для него была чересчур резковатой, почти полосующей. Когда Вай подвез Корна до его общежития (они жили, на самом деле, недалеко друг от друга), и Корн неуклюже спрыгнул с сиденья, все еще немного укачиваемый выпитым, сам Вай даже не снял своего шлема, чтобы попрощаться, как следует. Корн просто заторможенно вложил в его руки запасной шлем, что он всегда таскал с собой в задней части мотоцикла, и Вай, поднимая визор, бросил тихо: — Давай, иди проспись. Корну язвительно хотелось вбросить, что проспаться здесь нужно не ему, а Ваю, чтобы вытравилась вся его ужасающая стервозность, но он только проглотил все слова, не желая распалять все между ними конфликт еще сильнее. А Вай, даже не глянув, опустил снова визор, завел байк до того, как Корн нашелся с более безопасным ответом, и выехал на дорожку. Корн глупо смотрел ему вслед еще добрых десять минут, будто тот пообещал вернуться, пинал мелкие камушки и заглядывал в темное безоблачное небо. Вай так и не вернулся, Корн просто пошел домой. В тот раз Вай был слишком молчалив и скуп на эмоции даже по меркам, применимым к Ваю. Тем более, что, как Корну казалось, за прошедшее, пусть и недолгое, совместное время они постепенно учились открываться друг другу хоть в мелочах и иногда даже говорить. Но в Вае будто что-то щелкнуло, из-за чего он закрылся заново, отгородился, расставил шипы по всему периметру. И не хочет рассказать Корну, в чем же дело. Все утро на лекции Корн пытается задавать ему вопросы, выяснить, что именно случилось и может ли он прийти чуть позже, может, нужно что-то купить (предвкушение первого визита домой к Ваю кружило голову), но Вай только сухо пишет не приходить. И затем добавляет: «На случай, если ты вдруг снова решишь «забыть» о том, что я сказал не приходить, просто имей в виду — я не открою дверь, даже если ты будешь выть на пороге» И это уже пугает Корна. Настолько отстраненный, прямо-таки злой ответ мог прийти только от абсолютно чужого человека. Но если они с Ваем теперь вместе, разве могут они быть все еще настолько безобразно чужими, чтобы тот так ему писал? В голове проносится вихрь образов: ледяные глаза Вая, его язвительные ухмылки перед очередными драками, гордая осанка, что так и твердила всем вокруг: мне не нужна ничья помощь и поддержка; редкие скупые улыбки, но настоящие, достающиеся только Прану или Па. И тут же следующий калейдоскоп: дразнящий, почти игривый взгляд, призрачные усмешки без колкости и раздражения, мягкий холод его пальцев на коже Корна, та самая дрожь между их телами в аппаратной, уязвимость и искренность, которую Вай позволил увидеть только ему, Корну. Его тонкие губы, вкус которых Корн все еще каждый раз изучает, как в первый. Это все — было между ними? Но тогда что опять пошло не так? Корн нервно дергает ногой всю оставшуюся лекцию, поглядывает то в окно, то на телефон, а затем, подхватывая свою сумку, просто несется по коридорам, едва разбирая дорогу, он находит Прана на улице и, лавируя между студентами, подлетает бушующим вихрем. Тот еще издалека замечает хаотичную фигуру Корна, а потому, вместо приветствий выпаливает заготовленной скороговоркой: — У меня ноль информации, правда, извини! Слушай, главное, не паникуй, — Пран кладет обе ладони Корну на плечи и заглядывает покровительственно в глаза. — Вай сказал только, что приболел, никого видеть не хочет. — Ага, — отвечает безрадостно Корн, владеющий точно такой же информацией. — Просто дай ему время. И, помня это брошенное глухое: Я тебе не принцесса, блядь, за мной не нужно бегать. Корн выбирает ждать. Дает ему это гребанное время.

[......]

Корн перекатывается по столу, закрывая пристыженно лицо. — Ну и рожа у меня здесь, фу! Удали уже этот позор. — Еще чего! Это мне для архива! Он тянется руками к телефону, но Чанг моментально подрывается с места, отскакивая даже слишком далеко — чуть не задевает проходящую первокурсницу. Несколько ребят в буфете на них заинтересованно косятся. Пат и Мо одобрительно хохочут, набивая брюхо своим обедом, пока Корн раздраженно спрашивает: — Какого архива, извращенец хренов? Чанг, извинившись перед девушкой, садится обратно на свое место. Снова заглядывает в телефон почти мечтательно, в сотый раз, наверное, пересматривая тот инцидент в актовом зале с прослушивания, который ему удалось записать почти с самого начала. К ужасу Корна и на радость остальным. Нет, разок посмотреть на ситуацию со стороны было даже любопытно: Корн мысленно похвалил себя за стойкость, потому что на видео не было заметно, что он чувствовал в этот момент себя просто несчастным идиотом, как сворачивался его желудок и бесконтрольно колотилось сердце. Конечно, его реакция прослеживалась по мимике, но была более сдержанной, чем он мог себе представить. Тем не менее, когда Вай сделал свое самое громкое заявление, отказываясь принимать решение насчет гитариста в мюзикле, и на фоне слышно, как загудел, практически взорвался весь зал, на камеру отчетливо был заснят момент, как Корн пораженно смотрит в его сторону и прирастает разом к деревянным доскам сцены — на лице у него в этот момент была такая безумная смесь эмоций, что становилось откровенно жутко, что это не просто кто-то мог видеть, — а видели многие — но и теперь имеет возможность пересматривать на записи. Корну до хрипа неловко. Чанг же безумно гордится подобным кадром, называя этот отрывок — жемчужиной его видеоматериалов. — Да ладно, это на память! — Он ободряюще хлопает Корна по плечу. — Разве это не очень значимый момент? Такой накал! Корн кривится с натуральным презрением, чувствуя, как краснеют даже мочки ушей. Он ставит одну ногу на край своего стула в попытке принять более уверенную позу, чтобы не позориться еще больше. Еда перед ним кажется пресной и невкусной, хотя, когда они обедают в студенческом буфете, Корн всегда берет одно и то же. Смотрит на Чанга долгим взглядом из-подо лба и предупреждающе говорит: — Тогда не смей это нигде распространять. Смиряется. Куда ему деваться? Разве можно заставить Чанга удалить что-то с его телефона, когда он так воодушевлен? Чанг охотно кивает. — Да я никуда не выкладывал, ты что, это не в моих правилах! Я ведь за неприкосновенность личной жизни. — И, закидывая в себя фрикадельку, он уже с набитым ртом невнятно добавляет: — Только переслал Мо и Пату. Корн страдальчески стонет. Осматривает по очереди друзей. — А что? — пожимает так обыденно плечами Пат. — Ну клевый же момент, правда. Корн снова склоняется к Чангу. — Больше никому? Чанг долго, слишком долго прожевывает, пока Корн на него пристально смотрит. Затем, проглотив еду, он сдается почти виновато: — И Прану. Корн продолжает смотреть. — Ну и Па тоже! Но она очень просила! Говорит, что она еще долго будет жалеть, что пропустила такую феерию! — Как же вы заебали, — раздосадовано ворчит Корн и, укладывая локоть на колено, пытается вернуть себе аппетит и сосредоточиться, наконец, на еде. Только он успевает договорить, в буфет спускаются архитекторы: Луи переговаривается о чем-то с Ваем, все продолжая показывать какие-то смятые распечатки, Пран идет позади, не вмешиваясь. Корн знает, что они подсядут к ним — уже привычное дело с тех пор, как Пат и Пран официально сошлись снова. Если они все обедали в буфете университета, то почти всегда собирались за общим столом и, привлекая сперва искренне удивленные взгляды, а сейчас только краткие любопытные, оживленно галдели. Между ними еще проскальзывало напряжение, язвительные шутки нет-нет да срывались с чьих-то губ, обостряя шаткое перемирие, но миролюбивый Пран, кажется, сумел бы подружить даже льва с овцой при большом желании, а потому под его мягким, но уверенным влиянием все постепенно смягчались, углы сглаживались и вот уже даже Корн замечал, как на тренировке Чанг здоровался с Ваем, а Мо и Луи вовсе находили с каждым разом все больше общих тем, споря за комиксы и музыку. Они больше не называют их презрительно ни архитектурщиками, ни архитектуристами, как было заведено в их компании с первого курса. Раньше это казалось чем-то уморительным, теперь все просто забывают о таких уничижительных прозвищах. Но сегодня воздух между ними кажется значительно гуще, почти физически осязаемым, когда парни, наконец, подсаживаются на свободные места. Пран мимолетно прижимается плечом к Пату, занимая место по левую от него руку, Луи продолжает копаться в распечатках, уже не пытаясь спорить с Ваем, а сам Вай просто принимается есть, даже не удостаивая никого лишним взглядом. На Корна он тоже не смотрит, хотя садится аккурат напротив. Сегодня они еще не виделись, как и не виделись вообще с тех пор, как Вай подвез Корна до дома, а потом на сутки закрылся ото всех без каких-либо нормальных объяснений. Корн даже не стал сегодня утром писать, спрашивать, придет ли он, как себя чувствует. Не спрашивал ничего у Прана, встретив на лестнице. Не высматривал в толпе знакомую прямую спину. Он просто мучительно ждал, сжимая телефон в кармане до побелевших костяшек. Появится ли Вай перед ним сам, сообщит ли о своем присутствии, сделает ли шаг Корну навстречу после того, как несколько раз так бездушно оттолкнул? Но вот Корн видит Вая перед собой: как он плавно усаживается на стул, методично размещает перед собой еду, кофе и телефон, легким движением откидывает мешающуюся челку со лба. Тонкие белые кисти его рук то взметаются выше, то опускаются, и Корн отводит взгляд, сразу пресекая новое наваждение. Слишком больно — позволять себе заглядываться. Слишком унизительно. Вай прямо перед ним, а, значит, на занятиях с самого утра. И даже не попробовал найти Корна, написать ему, не звал курить — ничего. Корн не то чтобы ждет какого-нибудь банального «привет», которое Вай почему-то предпочитал с ним всегда игнорировать, он не просил оправданий и уж тем более извинений. Но хотя бы какое-то брошенное слово, взгляд? Корн не дожидается ничего. И чувствует невидимую стену, возведенную с такой легкостью, что это поражает воображение, она становится прочнее, чем была когда-либо. И теперь Корн — призрак за этим столом, пустое место, которое даже не удостаивают взглядом. Эта игнорируемая близость — всего несколько сантиметров стола между ними — ранит больнее, чем любая драка. Словно Вай выбирает сегодня полностью игнорировать его существование. У него вполне получается. И, не получая долгое время почти никакой отдачи на свои попытки наладить их отношения, Корн действительно начинает чувствовать что-то сродни разочарованного утомления, что обвивает его медленно по всему телу, понемногу сковывая движения. Усложняя, усложняя, усложняя. Вызывая фантомное удушье, отчего хочется рывком сбросить с себя все это дерьмо, даже все эти чувства, и стать прежней версией себя, дерзкой и пустоголовой, цельной, а не раздробленной на несколько угловатых частей. Только бы не быть больше именно таким — уязвимым. Самому себе Корн кажется жалким, ужасно навязчивым влюбленным идиотом, что таскается на переломанных ногах за хрупким образом жестокого божества. Божества, что не помнит даже его имени. Ведь за все это время, с самого их знакомства, черт возьми, Корн ни разу не слышал, чтобы Вай назвал его по имени. Все еще. Иногда Корну действительно хочется безобразно хохотать от мысли, что Вай просто не знает, как его зовут. Он сидит за их общим столом, сжимая палочки для еды в онемевших пальцах, и чувствует, как стыд и злость сплетаются в тугой, болезненный узел под ребрами. Он готов либо врезать кому-нибудь, либо встать и уйти, чтобы больше никогда не видеть это прекрасное, бесчувственное лицо напротив. Но он не делает ни того, ни другого. Просто сидит, пригвожденный к стулу собственной слабостью. — Что обсуждаете? — наконец, спрашивает Пран, когда все окончательно рассаживаются, наверняка, он чувствует неприятную атмосферу, осматривая стол, поэтому, как обычно, предпринимает робкую попытку все наладить. — Да то видео… — Чанг почти радостно взмахивает руками над столом, но не успевает договорить. В Корне что-то обрывается: тот самый последний нерв, который держал его собранным. Он грубо толкает, нет, почти бьет, его в плечо, задевая живот, и в этом жесте не просто досада, а настоящий взрыв, попытка физически выплеснуть наружу ту удушающую фрустрацию, что клокочет у него внутри. Не очень взрослое и взвешенное решение — выплескивать агрессию на друзей через удары, пока настоящая причина всех его негативных эмоций — вот она, сидит прямо перед ним в нескольких сантиметрах за столом и только поднимает на внезапный рывок задумчивый взгляд. Все остальные удивленно смотрят на Корна, а Чанг и вовсе чуть не наворачивается со стула, спасает его только хорошая реакция, благодаря которой он успевает ухватиться за край стола. — Эй, осторожнее! — почти визжит, потирая ушибленное место. — Ты так ребра все отобьешь! Давно в драках злость не выпускал? — Я тебя предупреждал, — бросает мрачно Корн, давит локтем на колено все сильнее и сильнее, чтобы удержать в теле свою предательскую дрожь. Он чувствует себя идиотом. Идиотом, который не может, никак не может справиться со своими чувствами. И тут включается в разговор Луи — этот любопытный внимательный архитектор, любящий совать свой длинный нос вообще не туда, куда надо. Он непонимающе моргает слева от Корна раз, другой и, склоняясь ближе к Чангу, что восседает у торца стола, как почетный гость, между Ваем и Корном, спрашивает: — Какое видео? Взгляд Корна темнеет еще сильнее. Но Чанг, не улавливая будто бы совсем подвоха, либо не воспринимая угрозы Корна всерьез, уже добродушно обещает: — Я потом покажу. Корн слышит, как в его руках с хрустом ломаются одноразовые палочки для еды, и все снова озадаченно на него косятся. — Только попробуй. Я тебе телефон разобью. Пран и Пат переглядываются с нескрываемым удивлением. — Какой ты сегодня злой, чувак, просто ужас, — оскорбленно жалуется Чанг, разводя руками. — Кто тебя покусал, блин? Но Корну ответить нечего. В нем слишком много слов прямо сейчас, но все они — не те. И не для них вовсе. Поэтому он хмурится и молчит, отодвигает не доеденный салат, бросает в контейнер переломанные напополам палочки, лишь на секунду думает о том, что сломать его, Корна — так же легко, как эти дешевые деревяшки. Одним нажатием, легким рывком и с треском, главное только чтобы под правильным углом. Если это Вай — он может сломать его в одно мгновение. И Корн медленно припадает губами к газировке, запивая вдруг скопившуюся во рту сухость и горечь, внезапно ему чудится на языке вкус табака. Корн не курит, нет, ему это даже не нравится, но нравится Ваю, и он курит просто восхитительно. Целуя всякий раз его губы после выкуренной одной-другой, Корн млеет от этой грязной терпкости, что наполняет даже не рот, а саму душу. Корну всегда сносит крышу от этого, он желает впитать ее в себя еще глубже, полностью, чтобы запомнить каждой клеточкой тела и никогда не отпускать. Сейчас фантомные видения только мешают — хочется пересечь весь стол и губами проверить лично, курил ли сегодня Вай. Он пытается сосредоточиться на какой-то новостной ленте в телефоне, но буквы пляшут перед глазами так предательски, почти смеются над ним. А ему нужно успокоиться. Сейчас. Прямо сейчас. Лишь сделав несколько тихих, но глубоких вдохов, убеждаясь, что никто поблизости нигде табаком даже не пахнет, Корн замечает на себе пристальный взгляд и напрягается еще сильнее. Луи же оценивающе осматривает его, подпирая щеку рукой, как если бы слушал долгую лекцию, но даже пытается заглядывать в его телефон несколько раз. Его любопытный, внимательный взгляд ощущается на коже как наждачка. Корн поворачивает голову, смотрит на него с вызовом, если не с откровенной агрессией: — Что не так? Но Луи не боится его, он пожимает только беззаботно плечом и выдает с нарочито будничным видом: — Да думаю вот, кто из вашей парочки, — он бросает насмешливый взгляд в сторону Вая, — актив, а кто пассив? По Корну будто проходит разряд тока. Смесь ярости и жгучего стыда обжигает изнутри, оттого что их связь, их личное и совсем слабое, полуживое, в очередной раз так бесчеловечно вскрывают чужими руками и разглядывают, вертят, вертят, блядь, как дурацкий экспонат. Как же это интересно. Как же всем хочется соваться, узнать больше, разобрать все по полочкам, перемыть каждую кость. И еще смешнее, учитывая, что между ним и Ваем не было еще ничего такого — только поцелуи. Удар приходит мгновенно, но, к удивлению самого Корна, не от него. Он не успевает попросту. Со стороны Вая он замечает боковым зрением резкий отточенный выпад, а затем под столом раздается глухой звук. Луи тут же подпрыгивает на месте от боли и неожиданности, ударяется уже звонче бедрами в ребро стола и падает обратно на стул окончательно наказанный за длинный язык. — Вай, да за что? — стонет Луи, хватаясь за голень. — Что я такого спросил? Он оглядывает остальных парней в поиске поддержки, но те только настороженно притихают. Вай не отвечает, не смотрит ни на кого конкретно, но его поза — застывшая, опасная — говорит громче любых слов. Он на взводе. Он сейчас готов вломить кому угодно. Тягостная тишина, что воцаряется за столом на короткое время, кажется просто абсурдной, как в комедиях, но только совсем не смешно, когда ты — сам ее участник. Корн довольно хмыкает, хочется похвалить Вая за хороший удар, но он замирает на этой мысли, так и не сумев посмотреть ему в глаза. Луи быстрыми мазками растирает ногу со давленным сопением и косится по-злому почему-то на Корна, словно позабыв, что не он, а именно Вай его пнул. Должно быть, злиться по-настоящему на Вая он не может, как-никак, давние друзья, а вот направить детскую обиду на инженера — это пожалуйста. Корн вполне понимает его. Пран осторожно прокашливается, первым выходя из оцепенения, и пытается на пробу улыбнуться, чтобы смягчить конфликт. Корн знает, что за этим столом Пран единственный, кого Вай не тронет даже в приступе гнева и кому сможет спустить на тормозах даже вторжение в личное пространство. Должно быть, это понимает и сам Пран, раз решает вмешаться в такой напряженный момент. — Мне кажется, вам обоим нужно выпустить пар, — заключает он, бросая красноречивый взгляд сперва на Вая, затем на самого Корна. — Пока вы нас всех не покалечили. Чанг осторожно прыскает, все еще страшась попасть снова под горячую руку или даже — ногу. А Вай встает из-за стола, словно не слыша этих слов, собирает свои вещи и говорит: — Я вас в мастерской подожду. Разумеется, обращаясь только к парням из архитектурного. Те заторможенно кивают, но провожают настороженным взглядом. Только, когда Вай выходит за двери, Пран, покачивая головой, смотрит на Луи с упреком. Тот, отодвигаясь от Корна как можно дальше, почти жмется к Чангу, и оскорбленно бросает: — Да ну а что? Разве не интересно? — он окидывает взглядом инженеров, игнорируя теперь напрочь тяжелый взгляд Корна. — Я просто спросил. И вот так. Просто спросил. Потому что всем интересно. Корн выдыхает сквозь зубы и отпивает еще газировки. — Ну и задаст он вам сегодня жару на репетиции, — ставя локоть на стол, смеется Пат, в голосе все еще слышатся удивленные нотки. — А чего это «вам»? — недовольно морщится Мо. Пран хитро улыбается: — А у нас с Корном репетиции сегодня нет, — говорит и пихает Корна в плечо, тянется для этого через весь стол — жест мимолетный, брошенный почти бессознательно, но Пат задерживает на нем свой взгляд, и Корн вполне четко понимает, что тот пытается ему сказать. Вслух он поясняет дальше: — Сегодня только для актеров. Так что удачи, Мо. Мо — единственный из собравшихся за столом, кто играет в самой пьесе — роняет несчастное лицо на распластанные ладони.

[......]

Корн искренне считает, что с каждым днем действительно привыкает все больше к таким безобидным подколам, к неуместным временами вопросам и постоянным взглядам. Прана и Пата все тоже достают, пусть, уже не с таким упорством, ведь всегда интереснее обсудить что-то новое. Как еще заметил однажды Пат: людям любопытно вдвойне, потому что история отношений Вая и Корна, тянущаяся с самой первой драки на первом курсе, была слишком тернистой, злой и жестокой, они были очень разными и вместе с тем до ужаса похожими в своей упрямой ярости и непредсказуемости. Тогда Пат сказал: «Теперь, когда все знают, что у вас, ну, типа отношения, конечно все будут в ахере, будут гадать, как так случилось и к чему это приведет. И даже не из-за истории факультетов. Именно из-за вашей личной истории». И если отношения Прана и Пата были стабильными и мягкими, как отогретый на солнце хлопок, то у них с Ваем так пока что не получалось: однокурсники видели пробегающее между ними напряжение, холодность в словах, брошенных друг другу, как и во взгляде Вае, когда он смотрел на Корна на людях. Корн знает, что они выглядят странно для окружающих — скупые эмоции, редкие проявления заботы в виде прихваченных запасных палочек для еды или отодвинутого стула. Но никаких прикосновений. Никаких даже намеков на нечто большее между ними, словно их отношения были лишь сухим договором о сотрудничестве. На фоне того, что даже наедине они все никак не могли найти общий язык, все время сталкиваясь лбами, а от паршивого отношения Вая к нему Корна попеременно бросает то в в жар, то в холод, Корну кажется все до ужаса смешным — будто ему только привиделся в Вае этот чистый намек на взаимность, приснились такие, казалось бы, честные слова, а Корн дурак, проснувшись, все перепутал и поверил в то, чего попросту нет. Это мысли выматывают даже сильнее, чем те, что грызли прежде, когда они были врагами. Он думает: возможно, было бы лучше навсегда остаться именно в тех ролях. Он думает: не стоило просить Вая давать им этот чертов шанс. От этого протянутого на дрожащих руках шанса теперь смердит непоправимой ошибкой. Он думает об этом весь день, пересекаясь с Ваем в коридорах, так и не дождавшись никаких слов в свой адрес — только краткие, хмурые взгляды. Думает об этом, пока они оба сидят на совмещенной лекции в светлой, но до ужаса душной аудитории. Думает, вылавливая почти нехотя в библиотеке его темную макушку, что склоняется над каким-то пособием, пока пальцы методично перебирают карандаш с серым грифелем. И хочет просто подойти и ему сказать: какого хера вообще? Это какие-то ролевые игры? Что между нами происходит? Но Корн не делает этого. Корн не подходит слишком близко, вторит словам Прана и просто дает ему время. До последнего надеется, что Вай сам заявит о себе, хотя бы напишет ему, в конце концов. Но тот тоже не делает совершенно никаких шагов в его сторону, и под конец дня, когда мысли уже почти просверливают Корну череп насквозь, он идет в актовый зал — плевать, что сегодня ему туда не надо, плевать, если на них будут глазеть. Он просто хочет разорвать Вая на клочки и посмотреть, что же тот прячет внутри себя. Увязавшийся за ним следом Пат немного отвлекает и даже отрезвляет свой пустой болтовней обо всем подряд, но, стоит только подняться в зал, он ускакивает закулисы к Прану, оставляя одного, лишь на прощание показывает большой палец. Корн остается стоять, как вкопанный, не дойдя даже до первых с конца рядов. Внизу, левее сцены, Вай сидит за столом режиссера, заменяя приболевшего Тото. Откинувшись на спинку стула, он пролистывает лениво стопку бумаг: Корн уверен, что перечитывает в сотый раз сценарий, который уже и так знает наизусть, но сверяется все равно, чтобы не допустить никакого даже малейшего промаха. Оживленные разговоры студентов и праздные шатания туда-сюда свидетельствуют о том, что у них начался перерыв. И тогда Корн делает шаг в его сторону, намереваясь прямо сейчас потребовать с Вая объяснения за свое мудацкое поведение, если надо, он готов сорвать репетицию и дать тем самым еще больше пищи для праздных слухов студентам. Ему все равно. Но ему нужно либо разобраться, либо бросить все разом и уже перестать забивать все свои мысли одним и тем же по кругу. Как будто это к чему-то приводит. Как будто, блядь, только ему одному есть до этого дело. Корн останавливается почти сразу, когда видит, как к Ваю приближается одна из актрис второго плана — Чайлай, однокурсница Корна с инженерного факультета. Корн видит ее нерешительные и даже осторожные шаги, как если бы она подбиралась к спящему зверю, но в противовес ее собранной фигуре на подкрашенных губах Корн различает сияющую дружелюбием улыбку, что ровными мазками завершает ее миловидный, почти прелестный портрет. Она подносит к столу два картонных стаканчика, судя по логотипу, с кофе, чуть склоняется над сидящим Ваем. Что-то говорит. И Вай, это воплощение сосредоточенности и сдержанного профессионализма, поднимает на нее свой взгляд — бывший задумчивым, почти скучающим, он вдруг проясняется, и тогда Корн видит, как он улыбается: лживое полотно на лице, столь пленительно завораживающее, что невозможно отвести глаз, так искушает и слепит одновременно, маня мотыльков на этот искусственный свет. Корн знает эту улыбку, отточенную до самых мелочей, улыбка, что и прежде всегда предлагалась посторонним направо и налево, но никогда — самому Корну. Улыбка, которой Вай обольщает людей. Расставляет капканы своего безусловного очарования. Я всем так улыбаюсь. Нихуя это неправда. Потому что Вай никогда не улыбался так Корну. Вай никогда не пытался очаровать именно его. Кого угодно, но не Корна. Будто даже такого лицемерного жеста он никогда не быд достоин. Корн просто смотрит на него, и не может сделать следующий шаг. В попытках занять чем-то руки, он находит наощупь торчащую из рубашки нитку, медленно оттягивает, наматывает на палец. Чайлай же, заметно млея от манипуляций Вая, уже протягивает ему один из стаканчиков, говорит опять что-то, но уже более оживленно. Вай принимает напиток из ее рук, элегантно обхватывая пальцами картон, отвечает на ее слова. Смотрит на нее. Отпивает кофе, благодарно кивая. Корн продолжает дергать нитку, думая в этот момент о том, что от почти такой же безобидной «подачки» от него Вай несколько дней назад просто оскорбленно отмахнулся. Он смотрит на них, и видит, как Чайлай свободной рукой заправляет спадающие волосы за ухо, склоняется чуть ближе, чтобы заглянуть в записи, разложенные по столу, указывает пальцем в строчки, почти касаясь при этом руки Вая в мимолетном, но как будто бы интимном жесте. Корн лихорадочно дергает раздражающую нитку, дергает, дергает, дергает. Затем она смотрит снова на Вая, ждет реакцию на свои слова. И чертов Вай дает ей то, чего она добивается: обнажая зубы в очередной притягательной улыбке, он мягко смеется, и отголоски его голоса долетают до Корна, как ударная волна при взрыве. Корн все дергает, дергает, дергает. Чайлай бесцеремонно кладет ладошку на плечо Вая поверх серой футболки. Совсем чуть-чуть задевает оголенную шею. Корн дергает нитку — и она, наконец, отрывается. Как и он срывается с места нервными, широкими шагами, спускаясь к сцене. — Ой, Корн! — почти испуганно распрямляется Чайлай, когда Корн подходит к режиссерскому столу. Рука, как ошпаренная, отнимается от плеча Вая. — Привет, — она пытается улыбнуться, но взгляд ее бежит куда-то в сторону. — Я думала, сегодня у вас нет репетиции. Корн карикатурно улыбается, совершенно не ощущая мышц на своем лице и говорит: — Привет, Чайлай. А ее и нет. И, стирая даже намек на эту попытку улыбнуться, теперь смотрит на пристально на Вая, делая тем самым свое заявление: я пришел именно к нему. Вай отпивает кофе и смотрит в ответ изучающе. Испытующе. И тогда Корн делает то, за что Вай, должно быть, еще неделей ранее отгрыз бы ему пару конечностей, даже не раздумывая — Корн резко забирает стакан из рук Вая, задевает почти нечаянно вздрогнувшие тонкие пальцы. И упорно старается не прислушиваться к своим внутренним ощущениям, что реагируют моментально на этот краткий контакт кожи в желании получить больше, потянуться ближе, перехватить эту ладонь своей и ластиться преданным зверем, выбивая из новых прикосновений тепло и сдержанную благосклонность. Корн сосредотачивается только на лице перед собой. Ставит шумно напиток на стол, едва не выронив, но говорит, чеканя каждое слово: — Пойдем. Поговорим. Сейчас. В противовес хаотичным, скачущим движениям Корна, Вай медленно прослеживает траекторию его руки, смотрит, будто не до конца понимая, что тот только что посмел сделать. Его собственная повисшая в воздухе у самого лица ладонь еще раз вздрагивает, а в глазах на секунду мелькает неподдельное удивление, когда он поднимает лицо обратно на Корна. Но уже секундой позже он мастерски берет себя в руки: отвечает снисходительно, но присыпая слова мелким, как стружка, лживым сожалением: — У нас скоро перерыв закончится. — Плевать. Корн не верит, что перед ним Вай, потому что до последнего он ждет, что тот просто отмахнется от него, как от назойливой мухи, и снова переключит все свое внимание на растерянную теперь Чайлай. Но Вай этого не делает. Он поджимает губы в мимолетном сомнении, бросает взгляд на настенные часы. И плавно встает. — Начинайте пока без меня, — дает он сухие указания, обернувшись к девушке всего на мгновение. В его голосе, в его мимике не остается ни намека на ту легкую игривость, граничащую с откровенным флиртом, что Корн видел между ними только что. Чайлай только прижимает к себе картонный стаканчик и несколько раз осоловело кивает. Вай первым идет в сторону аппаратной, спина его прямая, тонкая, плечи напряжены, руки вдоль тела совсем не выдают его гнетущего раздражения. А вот шаги — еще как. Не трудно догадаться, что на самом деле он настолько в ярости, что едва может сохранять на публике свое безупречное лицо. Корн ощущает, как студенты провожают их долгими взглядами, как перешептываются между собой, но он смотрит ни на кого, кроме Вая, пока они поднимаются в его личный «кабинет». Дверь аппаратной Корн захлопывает за собой слишком громко, сам от себя не ожидая такой силы. Звуки смолкают, сменяясь тихим полумраком небольшого помещения, заставленного техникой. Вай проходит через всю комнату вальяжно, отталкивая ногой один из стульев в сторону — покручиваясь, он с жалобным треском катится к дальней стене, застывая через несколько секунд перед ними двумя, как настороженный, но внимательный зритель. Вай прислоняется к стойке с микшерным пультом и складывает выжидательно руки на груди, вся его поза закрытая, колючая. Корн останавливается на самом пороге, не в силах подойти ближе, и осматривается. В прошлый раз, когда они разговаривали здесь, все закончилось самым долгожданным признанием и — принятием. Теперь же Вай смотрит на него озлобленным волком, загнанным в угол, и нервно постукивает носком кроссовка по полу. Этот тихий методичный звук так же напоминает о том, как Вай, сидя в кресле, водил неторопливо пальцами по какому-то глупому журналу и отбивал неясный ритм по глянцевой обложке: приманивал Корна к себе, с интересом наблюдал за его действиями с готовностью податься ближе. Теперь его готовность — это устроить драку. Каждое движение отталкивающее, предупреждает языком тела: «не подходи». Смотрит, как на врага. Он нескрываемо раздражен, и эта эмоция у них в очередной раз одна на двоих — пьянящая и дурная. — Смотрю, ты подружился с Чайлай, — говорит вдруг Корн, не вкладывая в свой голос ни намека на реальное одобрение, только едкую насмешку. Вай вскидывает бровь. — Она довольно милая, — говорит он нейтрально, но добавляет после паузы: — для инженера. — Ну да, — соглашается Корн с преувеличенной готовностью. — И подачки у нее что надо. Черты лица Вая, кажется, становятся еще острее, когда он слышит это. Он склоняет голову, но не как пристыженный ребенок, а как хищник, что подгибается ближе к траве перед опасным, смертельным прыжком. Смотрит исподлобья. — Да боже, ты для этого меня сюда позвал? — голос Вая теряет невозмутимость, в нем проскальзывает суровая сталь. — Устраивать сцену ревности? Нет, думает Корн, это не просто ревность. Конечно, он ревнует, но помимо прочего — это болезненное осознание, что для Вая он находится в особой, более строгой и безжалостной категории. В каком-то черном списке. Для Корна у Вая какие-то свои правила, которые он совершенно не понимает. Ощущая не то волнение от увиденного зрелища, не то внезапное истеричное веселье, Корн делает шаг, но не к Ваю, а в сторону, всплескивает руками. — Просто, знаешь, — начинает он в мнимой приятельской манере, прохаживаясь по комнате, — я немного запутался в твоих двойных стандартах. Было бы круто, если бы, ты наконец, пояснил. Может, список мне составишь, а? Что из того, что можно делать другим, нельзя — конкретно мне? Корн снова оборачивается на Вая, меняясь в лице: брови почти сходятся вместе, губы изгибаются в язвительную усмешку. Он старается придать голосу максимальную, режущую колкость: — Ну чтобы ты ненароком не оскорбился на очередной мой жест. — Для начала, — Вай отталкивается от стойки, его движения становятся с каждой секундой все резче, — ты мог бы не врываться на репетиции по таким глупым причинам и не устраивать сцены почти что у всех на глазах. Он выглядывает в окно, ведущее в зал, бегло осматривает обстановку. Корн оскорбленно фыркает, его наигранное веселье мгновенно гаснет. — Тебя только это беспокоит? — спрашивает он. — Меня просто бесит вся эта ситуация. Вай неопределенно обводит их обоих рукой, вздыхает. Корн чувствует, что он собирается сказать что-то еще, но Вай долго молчит. Уголки его губ слегка подрагивают. И тогда, прикрыв веки, Вай сообщает абсолютно бесцветно: — Ладно, просто знаешь… Я думаю, что будет лучше, если мы скажем всем, что расстались. Чтобы сгладить ситуацию. Повисает мертвая тишина. Слова висят в воздухе, как трупный яд. Корн неверяще смотрит на него, чувствуя, как напрягается каждая мышца в теле, как сжимается его желудок в тугой, болезненный комок, к горлу подкатывает тошнота. Сгладить. Вот уж кто любит углы сглаживать, посмотрите-ка. Ирония настолько тупая, что ему хочется засмеяться, да только все звуки затихают в нем, пока он смотрит на Вая. На Вая, чье существование, казалось бы — это сплошной острый угол, чьи слова всегда как заточенные грани. А теперь он хочет, видите ли, «сгладить» их самую режущую, но настоящую часть появившейся общей жизни в удобную для себя ложь. Корну становится от него противно. — Повтори, — говорит он, не просит, почти приказывает, и его голос — это тихий, ровный лед. — Ты услышал, — не моргая, отзывается глухо Вай. — Я просто не понимаю… — Я много думал об этом. Всем так будет проще. Мы можем рассказать Прану и Пату, как есть, а для остальных как бы разойдемся. И… И тут голос Корна срывается. Весь он срывается, чувствуя себя глупой торчащей ниткой, которую нужно просто выдрать. — Ты, сука, серьезно? — гремит он, заехав ладонью по стене размашистым шлепком. — Ты все это время играл со мной в какое-то сраное «холодно-горячо»! Игноришь меня второй день, ничего не объясняешь, делаешь вид, будто меня вообще не существует. А теперь приходишь к выводу, что мы должны для всех «расстаться»? И это все просто из-за того, что на нас кто-то, блядь, может посмотреть? — Давай ты не будешь закатывать скандал с нихера? — спрашивает Вай, не сдаваясь под натиском. В его глазах вспыхивает знакомый, опасный огонь — драки не миновать, думает мимолетно Корн, но продолжает напирать со всем скопившимся за эти дни отчаянием, что теперь выплескивается прямо под ноги разъедающей субстанцией. — Это не с нихера. Я просто тебя совсем теперь не понимаю! Тебе настолько мешает то, что про тебя кто-то что-то знает? — Это раздражает, — в противовес его дрожащим нотам в голосе Вая слышится только лицемерная ровная гладь. — И сбивает. Но затем он сжимает изо всех сил пальцы на собственных локтях, обвивает талию руками, будто обнимая себя изо всех сил в надежде привнести в сердце настоящее спокойствие, и Корн вмиг теряет весь свой запал. Он не может злиться на Вая, когда видит его таким. Так хочет шагнуть к нему, несмотря ни на что, так хочет обнять его сам, чтобы сбросить все конфликты и недомолвки и оставить только обнажающую искренность между их телами. Но он не решается сократить дистанцию физическую, пока эмоционально они — на разных концах одной безобразной пропасти. Поэтому он просто чувствует, как силы покидают его. Он совсем не хотел этого конфликта. — Просто, — говорит Вай все так же нарочито по-деловому и упрямо, — если не давать никому повода, все быстро успокоятся и перестанут глазеть. Корн опускает голову, не в силах больше на него смотреть, расслабляет безвольно плечи, готовый рухнуть прямо здесь на пол, раненый и слабый. И тогда, обнажая свои чувства окончательно, демонстрируя этому жестокому человеку свою настоящую незащищенность, что всеми силами он пытался прежде скрыть за гневом, Корн вдруг спрашивает, и голос его слабеет: — Ты стыдишься меня, что ли? — Блядь, нет, — ответ, злой, почти удивленный, прилетает моментально. Корн хмыкает. — Ты стыдишься именно нас? — спрашивает следом, продолжая гипнотизировать взглядом свою обувь. Их диалог снова похож на игру в пин-понг, где один задает вопрос, второй — четко отбивает. Но теперь Вай медлит с ответом. Его замешательство прослеживается в той секундной тишине, что давит на обоих, прежде чем он выдыхает: — Я ничего не стыжусь. В его голосе нет настоящей убежденности, той огненной и живой, с которой он ответил на предыдущий вопрос — только усталое упрямство глупца. Корн замечает это. Корн чувствует, как от этого простого, не озвученного факта у него совершенно слабеют ноги, и он приваливается к стене спиной, запрокидывая голову наверх. По коже проходится приятная прохлада через ткань одежды, ровный, скучный потолок проясняет мысли. И он просто спрашивает: — Тогда что с того, что они знают? На Прана и Пата тоже глазели, потом перестали, так всегда. Тем более, чего ты ждал, если мы из враждующих когда-то факультетов? Конечно, людям интересно. — Вот поэтому и бесит. Тогда он смотрит на него: красивый профиль, кажущийся в тени еще более пленительным в легком ореоле падающего из окна света, напряженная линия челюсти, растрепанная челка его темных волос. Корн все надеется найти в нем более правдивый ответ, который Вай все никак не способен озвучить, хочет найти истинную причину его злости и отстраненности в последние дни. И пока они стоят друг напротив друга в разных концах комнаты, Корну правда становится жаль — их обоих. Потому что ничего у них не получается. — Тебе настолько противно, что люди знают о нас? — его голос больше не обвиняет — простое уточнение. Вай, что почти никогда не проигрывает ему в гляделки, теперь же отводит взгляд, его плечи поднимаются выше, будто пытаясь защититься. — Мне не… не противно, — шипит он надсадно, не размыкая зубов. — Мне просто неудобно. Корн взрывается коротким, горьким и абсолютно некрасивым смехом. Это слово — «неудобно» — совершенно не подходит натуре Вая, и звучит оно на выдохе совсем странно: так по-детски, почти обижено. — Отношения, это не всегда удобно, приятель, — отвечает Корн, чувствуя на языке скопившийся яд, что хочется немедленно сплюнуть. — Зачем ты вообще в это полез, если тебе все это настолько мешает? — Я не сказал, что мне мешают наши отношения! Мне мешает внимание. — Ну а ты не понимал, как это будет работать? Мы буквально всегда на виду. Все только и ждут новых сплетен. И ты сам рассказал всем про нас, когда тебя спросила та девчонка. Ты мог… Но Вай, возвращая крупицы самообладания, просто перебивает сухим фактом: — Мы уже обсуждали. Все и так все знали, было бы тупо отрицать. — А теперь не тупо? — Можно сказать, что мы не сошлись характерами и разбежались. Так просто и банально. Совсем без фантазии, будто это и не Вай говорит вовсе. — Не сошлись характерами и разбежались, — Корн медленно повторяет эти слова, смакует их на языке с траурной усмешкой. Каждый слог — это гвоздь, что вбивается в крышку гроба. — Да уж, в это люди поверят мгновенно. Корн делает паузу, снова встречаясь с ним взглядом, медленно качает головой, наконец отходя от стены, просто чтобы вновь почувствовать твердый пол под ногами — что-то ровное и незыблемое, пока все остальное рушится к чертям. Он говорит с досадой, что прикрывает собой куда более страшное чувство — полное опустошение: — Потому что мы и правда никак не сходимся. И в этом вся правда. Они — две детали пазла из разных наборов, что никогда не смогут соединиться. Два острых осколка, которые не складываются в цельное зеркало, как их ни поверни. Как Вай и говорил ему прежде. А Корн, дурак, решил зачем-то в это не верить. — Блядь, мы можем обсудить это в другой момент? — Вай проводит рукой по лицу, и в этом жесте — не просто раздражение, а настоящая, физическая усталость. — Не срывай мне репетицию, пожалуйста. Его серьезно беспокоит сейчас только репетиция? Корн смотрит на него и понимает: это не просьба, а откладывание неизбежного. Отсрочка приговора. И в его груди что-то обрывается окончательно. — Да как скажешь, — бесцветно совершенно теперь отвечает Корн, отступает к двери, отворачивается, и его поза выражает полную подавленность. — Я тебя услышал. Можешь делать, что хочешь. Если считаешь нужным всем рассказать, что мы расстались, пожалуйста. — Но затем Корн добавляет с твердой убежденностью: — Только тогда это будет по настоящему. Вай тихо смеется, но в этом звуке нет веселья — только сбитое, почти истеричное недоумение, такое же, что слышал Корн в самом себе минуту назад. — Ты меня шантажируешь, что ли? — догоняет желчным прострелом в спину. — Что за сопли ты тут разводишь? Корн замирает. Он не оборачивается на этот голос. — Я просто говорю, к чему это приведет. И все. Если ты хочешь, чтобы все точно было просто, можно просто все закончить. И, думаю, так будет лучше — хочет добавить Корн, но не успевает. Вай делает выпад за его спиной, рука с силой хватает Корна за плечо, грубо разворачивая к себе. Пальцы впиваются в рубашку на уровне воротника, сжимая ткань с такой яростью, что на секунду перехватывает дыхание. Вай дергает, заставляя Корна немного склониться, чтобы их лица оказались на одном уровне и в запредельно опасной близости. Корн просто подчиняется. Он смотрит в темные, полные ярости глаза Вая и ждет удара. Ждет знакомого всплеска адреналина, который затмит всю эту душевную шероховатость в нем. Он даже хочет этого — готов ответить взаимностью на каждый физический выпад, принять все ссадины и синяки на коже, на его — оставить свои. Наплевать на договоренность отношений без насилия. Да к черту. И пальцы мелко дрожат в предвкушении этого примитивного, знакомого им столкновения, пока Вай просто держит его, сжимает кулак на его груди. Сбитое, затравленное дыхание соединяется в одно целое, так знакомо и интимно, как после поцелуя. Все, до чего может докоснуться Вай, охватывает пламя. И сам не понимая, чего жаждет больше, Корн просто смотрит на Вая и дает ему полную свободу действий. Но не дожидается ни того, ни другого. Вай медленно рассматривает его лицо, сощуривая глаза, и говорит — не спрашивает: — Нет, ты думаешь контролировать меня. Корн только горько качает головой в полном недоумении. — Да разве это было бы возможно? — произносит, глядя на Вая с внезапной пронзительной тоской, что ломает его изнутри и от которой Вай вздрагивает, чувствуя ее, должно быть, почти физически, но не отпускает. — Ты же не принцесса, — напоминает Корн на последних остатках ехидства. — К тебе нельзя просто так подойти. С тобой нельзя разговаривать без твоего сранного разрешения. Нельзя тебе ничего покупать. Но только мне почему-то — нельзя. Зато со всеми остальными ты просто ангельское очарование. Вай отталкивает его, разжимая пальцы — Корн опять врезается в стену с глухим звуком, но не вскрикивает. Вай отступает от него еще на шаг, проводит дрожащей рукой по лицу. Гнев сменяется чем-то другим, что Корн попросту не в состоянии считать. Вай говорит: — Я не собираюсь перед тобой отчитываться, как и с кем я разговариваю. — Давя убийственным тоном еще сильнее, он говорит, почти рыча: — И ты, блядь, знал, что я такой. Ты сказал, что знаешь меня. — И, наконец, он говорит, криво ухмыляясь: — Что, глаза только сейчас открылись? И насмехается будто бы даже больше над собой, чем над Корном. Слова, как удар хлыста. Воздух в аппаратной ощущается, как раскаленные угли, что кладут на кожу, как расплавленное железо, залитое в легкие. Они стоят, тяжело дыша, объятые одной и той же разрушительной яростью, которая всегда была единственным языком, на котором они умели говорить по-настоящему и в котором были равны. Но Корн, собирая свои разбитые кости обратно в живого человека, пытается напоследок сказать что-то честное и нужное ему, что-то, что, если и не затронет души напротив, то точно отзовется в его собственной саднящей болью. — Нет, — отвечает Корн, заставляя голос звучать увереннее. Он смотрит на Вая, и он, черт возьми, так его любит, и он говорит: — Я знаю тебя. Вай отшатывается, как от пощечины, но взгляда не отводит. На лице его читается что-то сродни паники, и это поражает Корна не меньше. Он продолжает: — Ты не позволяешь мне заглянуть глубже, но я все равно знаю тебя. И знаю, что ты не настолько уебок, каким почему-то становишься рядом со мной. Но, видимо, тут проблема всецело во мне. Он продолжает, наблюдая, как Вай инстинктивно выпрямляется дугой под его взглядом: — Или что, слухи про нас здорово мешают флиртовать с девчонками? Корн не язвит даже, действительно спрашивает: все еще помнит о мимолетной влюбленности Вая в Па, и это доказывает, что ему могут нравится девушки. Этот факт на фоне того, что Корн видел только что в актовом зале, делает его ранимым и глупым, заставляет вскрывать свои страхи и вываливать наружу. И тогда Вай смотрит на него с внезапно вспыхнувшей издевкой, что разрушает кратковременное наваждение уязвимости. — Ты, блядь, реально, сейчас ревнуешь? — выдыхает он, и в его голосе слышится смесь презрения и какого-то странного самодовольства. — А почему не имею права? — парирует Корн, уже даже не стесняясь подобных проявлений. — Или это мне тоже нельзя? — Это так по-еблански. Корн порывисто сокращает расстояние между ними и с силой тычет пальцем в солнечное сплетение Вая — один раз, затем другой. Толчки короткие, резкие, лишенные желания причинить настоящую боль, но полные беспомощной ярости. Вай от неожиданности отступает на шаг, его глаза на мгновение расширяются, а затем темнеют. — По-еблански — это то, как ты себя ведешь вот прямо сейчас, — теперь уже окончательно, с ледяным спокойствием констатирует Корн. Он разворачивается, хватается за ручку двери и рывком распахивает ее. В спину ему прилетает громкое, вырванное из самой глотки: — Да пошел ты нахуй! Корн не отвечает — вряд ли, ему есть, что сейчас добавить. Дверь с грохотом за его спиной закрывается, отрезая бесповоротно их друг от друга, и этот звук отдается в ушах Корна надрывным, металлическим эхом. Он в три прыжка слетает по лестнице, сердце колотится где-то в горле, и внезапно он замирает на последней ступеньке, натыкаясь на десятки потрясенных взглядов. Весь зал застывает. Актеры на сцене — будто картинка, поставленная на паузу. Мо с открытым ртом, не успевший выдохнуть свою очередную реплику. Пат и Пран, что выглядывают с ужасом из закулисья, несколько обернувшихся в креслах студентов. Напуганные, вопросительные лица однокурсников. Весь разговор в аппаратной слышать они точно не могли, но вот последние слова, брошенные Ваем с особой щедростью, различили абсолютно все. Не говоря ни слова, Корн резко сворачивает вправо, сразу направляясь к выходу из зала. Движения его обрывистые, шаги — грохочущие, громкие, он идет, не глядя ни по сторонам, но остро чувствуя, как спина его буквально горит под этими назойливыми взглядами. Когда он уже почти выходит, тишина плавно сменяется нарастающим, приглушенным гудом, перешептываниями. Он так и видит, как краткая сцена, которой все стали свидетелями, уже начинает обрастать деталями, подробностями, новыми мерзкими слухами. И становится смешно.