И я все еще здесь

Я очень боюсь тебя потерять,

Но еще больше боюсь тебя.

Аффинаж — Огонь

[......]

Следующим утром Корн пытается не уснуть еще до начала первого занятия, чувствуя себя несобранным и полуживым. Мятая рубашка, накинутая почти не глядя перед выходом из общежития, пахнет порошком и уютом так убаюкивающе, и Корн, сидя уже за своим местом в светлой лекционной, хочет просто закутаться в нее полностью, провалиться в воротник до носа и прикрыть глаза. Пат отбивает негромко карандашами по учебнику на манер барабанов, а всегда недружелюбный по утрам Чанг принимается на него ворчать. Как раз в этот момент к ним подскакивает опаздывающий Мо. Он останавливается у занятого для него места, но даже не думает садиться. Сбрасывает с себя сумку куда-то под стол и, оборачиваясь все время куда-то на дверь, где так и снуют туда-сюда студенты, переводит дыхание. — Корн, слушай, там, — говорит он вместо приветствий, — тебя курьер какой-то спрашивает. — Кто? — вяло отзывается Корн, почти роняя голову на парту. — Говорит, ты что-то заказал или вроде того. Пат поднимает заинтересованный взгляд. Начинает лыбиться, да именно лыбиться — своей дурашливой отвратительной гримасой. — О, вы уже с самого утра теперь развлекаетесь флиртом? Корн отпихивает его от себя, только говорит Мо, уже поднимаясь на ноги: — Я ничего не заказывал. Эти же слова он повторяет стоящему в коридоре мужчине, но тот вежливо настаивает, что ошибки не может быть, заказ точно на имя Корна и именно на это время. И раз заказ уже оплачен, то он не может так просто уйти. Поэтому он вручает Корну бумажный пакет и оставляет его в полном замешательстве. Все еще туго соображая на сонную голову, Корн медленно вертит его в руках, замечая эмблему смутно знакомой ему пекарни, но не успевает он заглянуть внутрь, как к лекционной подходит профессор, загоняющий остатки студентов внутрь, чтобы начать занятие. Корн возвращается на свое место, и на него тут же нападают с любопытными вопросами: — Ну что там? — Ты уже посмотрел? — Ну и от кого же? Корн падает на на свое место, раскидывается на стуле и говорит: — Я еще не смотрел, угомонитесь. Сча. Не чувствуя подвоха, он срывает бумажные бирки с пакета аккуратными движениями, чтобы не привлекать внимание посторонних, пока профессор уже начинает вещать со своего небольшого подиума у проектора. Внутри оказываются красиво упакованные и еще теплые роти в картонном контейнере с прозрачной крышкой. Даже запакованные, они пахнут так сладко — бананом и, кажется, карамелью, — что желудок тут же скручивается от голода, а Мо с завистью ноет: — Ничего себе, я бы сейчас убил за такие сексуальные роти. Корн хмыкает, чуть отодвигаясь от него. Чанг, разом подобревший, спрашивает: — Ну ты же поделишься с друзьями, правда? — Ну не сейчас же, — тихо отрезает Корн, все еще опасаясь, что профессор вскоре обратит внимание на их копошения с последних рядов. И тогда Пат, все так же улыбаясь на зависть Чеширскому коту, задает свой вопрос еще раз: — Так и от кого же это чудо? Тон у него до противного самодовольный, будто он знает уже наперед. И так оно и есть. Он заглядывает в пакет, почти до ушей погружая лицо, и обрадованно свистит, игнорируя предупреждающее шипение от Корна. — Посмотрите-ка. На манер фокусника, что достает из шляпы кролика, Пат вытягивает небольшую бумажку — обычный стикер синего цвета. Он театрально взмахивает им и подносит к лицу, чтобы прочитать самым первым. Никакого удивления. Взгляд загорается, улыбка почти трещит на лице, когда Пат изо всех сил пытается сдержать смешки. Смотрит на Корна. — Охренеть, — выдыхает с полным восторгом. — Отдай уже, — ворчит на него Корн, отбирая лист. — Боже, как мило, — мечтательно продолжает Пат, игнорируя злой взгляд, брошенный в его сторону. Тогда Корн решает махнуть на него рукой и тут же разворачивает лист к себе, видя боковым зрением, как с обеих сторон к нему склоняются с задних мест Чанг и Мо, бесстыдно заглядывая в чужую записку. Корн бы и хотел шикнуть на них, но забывает об этом, как и обо всем остальном совершенно, когда взгляд натыкается на смутно знакомый почерк. Аккуратный, мелкий, выведенный с точностью прирожденного архитектора. Пойдем покурим после лекции. И больше ничего — ни подписи, ни приветствия. Корну начинает казаться, что запах табака мнится ему прямо в эту минуту, хотя взяться ему неоткуда. Ни у кого из них нет ни малейшего сомнения в том, кто писал эту записку и кто отправил эти роти. Никто больше бы так не сделал. Никто бы больше такое не написал. Корн заставляет себя держать лицо, чтобы не выказать ни смущения, ни паники перед друзьями. Но пальцы, которыми он держит записку, начинают дрожать от волнения, и тогда он убирает руку под парту, сжимая лист так, что он мнется в руке. Чанг и Мо одновременно вздыхают. — Вот это у вас приколы, — делает ясный только для себя вывод Мо, подпирая щеку рукой и ставя локоть на спинку стула Корна. Пат же берет в руки контейнер с десертом и вертит перед собой, будто изучая до малейших деталей. На лицо ложится мягкая тень ностальгии и влюбленности. — Ох, помню, как мы с Праном в начале нашего пути тоже так обменивались маленькими презентами, — рассказывает он, как будто это было лет двадцать назад, а не в прошлом квартале. — Это так романтично! — Пат карикатурно смахивает несуществующую слезу с лица. Чанг спрашивает, глядя со смехом на бумажный пакет, оставленный под столом: — Так и что, это такое зашифрованное приглашение на свидание? — Как-то пассивно-агрессивно тогда звучит, — категорично возражает Мо, будто бы даже обиженный. — Это не вопрос, он просто ставит перед фактом. Кто так на свидания зовет? Чанг прыскает, пожимая плечами. — Ну от Вая я бы другого не ожидал. — Это не свидание, — сквозь зубы поправляет их Корн, сжимая записку в кулаке еще сильнее. Сердце колотится где-то в горле. — Просто перекур. Пат, считая себя до невозможного остроумным, тут же вклинивается снова: — Ну так для Вая это одно и то же! Они получают выговор от профессора, привлекают к себе немного больше внимания, чем хотелось бы (то есть, нисколько), и только тогда замолкают. Корн пытается вслушиваться в лекцию, записывать формулу, пока в правой ладони под столом его покоится та самая записка — написанная, господи, рукой Вая. Для него. Сердце не желает успокаиваться совсем никак, даже возникает желание отпроситься выйти, чтобы добрести до уборной и умыться, а, может, даже просто побродить по коридорам проветрить мозги. Спать уже совсем не хочется, а хочется — чтобы лекция никогда не заканчивалась. Или чтобы закончилась как можно скорее. Корн не знает. Корн чувствует себя пустоголовым идиотом. Пару минут они вчетвером изображают полную вовлеченность в лекцию, но затем это спокойствие нарушает Чанг, когда снова подается вперед с абсолютной наглостью, заглядывает на их ряд, как к себе домой, кладет обе руки на плечо Корну и задумчиво говорит: — Ну, по крайней мере, он не написал «пойдем подеремся». Это ведь хороший знак? Тут же включается, как по щелчку, Мо. — Хотя, кто знает, что у него на уме, — вещает он с другого плеча Корна на манер попугая. Или ангела-хранителя. — Может, «покурим» — это новая шифровка для мордобоя? Тогда мы отправляем Корна в ловушку. Пат в очередной раз давится смехом. — Ага, — охотно подхватывает он, водя ручкой над тетрадью, — и ловушка эта — пылкие объятия за углом корпуса с одним архитектором. Они принимаются уже втроем откровенно ржать над Корном, пока он явственно ощущает, как горят жаром смущения его шея и уши. — Правда, страх, — продолжает веселиться Пат, обнимая Корна за плечи, — береги себя, чувак, выглядит опасно. Корн не отвечает, хмуро выворачиваясь из захвата. Смотрит прямо перед собой в сторону профессора и вслушивается в мерный уверенный голос, пытается разглядеть диаграммы на экране, но все плывет перед глазами и складывается а одно-единственное предложение, выведенное острым почерком. Пойдем покурим. Не «извини», не «давай поговорим», просто «пойдем покурим». Корну начинает вериться, что, возможно, Вай и правда с ним флиртует, но в абсолютно жестокой, даже бесчеловечной манере.

[......]

Корну приходится откупиться от друзей угощением, чтобы те пообещали от него отвалить и не преследовать. Он успевает выхватить из контейнера только один кусочек роти, когда его уже, как гиены, окружают Чанг и Мо, сладостно хохоча и облизываясь. Пат же хлопает Корна по плечу. — Ну что ж, вперед, — говорит он торжественно и вместе с тем с какой-то тяжестью во взгляде. Как если бы отправлял родного сына на поле битвы, зная, что это неизбежная участь, но так же не забывая, что тот может попросту не вернуться. — Если вы не придете к следующей лекции, значит, вы убили друг друга. Скорую вызывать? Корн смеется, пытаясь скрыть нервозность, выхваченный роти отдается на языке приятной сладостью. Правда, вкусно. Нужно будет купить домой таких. — Там уже не поможет, — отвечает он. — И хватит этого пафоса. Мы просто на перекур. Вопреки собственным словам для него это значило совершенно не «просто перекур». В конце концов, больше недели они не курили вместе. Да и не разговаривали наедине с той самой ругани в аппаратной, так что им определенно было, что обсудить, и Корн ведь собирался сам назначить «стрелку», как только они с парнями закончат с проектом. Сегодня, в эту вымученную душную пятницу, охваченную предвкушением выходных, он не уверен, что готов к тому, что ждет его, когда они окажутся в одном пространстве без посторонних. Но поговорить им действительно нужно. — Этот перекур либо станет началом новой войны, либо нового мира, — философски изрекает Пат, закидывая руки за голову и глядя куда-то в небо. — Так что пафос здесь уместен, мой друг. Мо и Чанг, уплетая его роти, смотрят на него с набитыми ртами и одобрительно кивают. — Ой, все, ладно, развлекайтесь, — махнув на них рукой, Корн отходит в сторону. — Это я тебе хотел сказать! — кричит ему вдогонку Пат. — Развлекайтесь! Корн показывает размашистый фак его довольной до омерзения роже и проваливает с террасы поспешными и почти уверенными шагами. Почти. В сторону стадиона идет через знакомые корпуса, здоровается на автомате со знакомыми, даже проверяет сообщения в телефоне, старается сосредоточиться на времени, которое отведено до следующей лекции, чтобы не опоздать. Пытается всеми силами внушить самому себе, что ничего особенного не происходит. Но только желудок скручивается уже не от голода, а от банальнейшего, такого ребяческого волнения. Сладкий привкус банана и карамели на его языке смешивается с горьким привкусом тревоги. И Корн весь сжимается от предвкушения, представляя, как Вай будет курить напротив него в тени пристройки, а Корн — будет пропитываться его дымом и дышать глубоко. Спрятанные в карманы джинсов руки, то подрагивают, то сжимаются непроизвольно в кулаки. Он нащупывает смятый клочок той самой записки, и сухая бумага кажется почти обжигающей и колючей, пока он методично загибает уголок листа, затем проходится пальцами вдоль, изучая все оставленные им же заломы и будто пытаясь на ощупь еще раз прочесть написанный текст. Когда он уже сходит с дорожки у проходит инвентарное сооружение, Корн и вовсе сминает записку в руке и неосознанно даже замедляет шаг, будто пытаясь подкрасться незаметно. В другом кармане Корн находит свой медиатор, и этот маленький талисман, найденный Ваем, придает больше уверенности, когда он заворачивает за невысокое здание и оказывается в той самой «курилке», где Вай предпочитал иногда коротать перерывы между занятиями. По близости почти никогда никого не бывает, и, стоя у каменных стен, что окружали с обеих сторон, за широким раскидистым деревом в самой тени, они всякий раз спасались не только от возможных свидетелей, но и от нарастающей с каждым днем жары. Корн замечает Вая первым. Прислонившийся всей белизной своей выглаженной до последнего штриха рубашки к кирпичу, Вай медленно курит и непроницаемым взглядом следит, как с ветки на ветку прыгают птицы. Вся его поза кажется напряженной, готовой к бою, который он сам себе и напророчил. И, хотя Корн идет не на драку совершенно и обещает себе, что не допустит такого исхода событий, сам он подбирается не меньше, будто окруженный противниками один на пятерых. Вай почти сразу оборачивается в сторону Корна, услышав шаги. И тогда их глаза встречаются, переплетаются между собой, что Корну кажется, будто между ними кто-то насмешливо поджигает фитиль, когда он чувствует сразу весь спектр эмоций, на который вообще способен, и медленно сокращает между ними расстояние. Корн останавливается в метре от него, выдерживая этот тяжелый, темный взгляд на себе, отвечая не менее сурово. И на секунду ему видится, что перед ним и правда стоит тот самый Вай из воспоминаний их первой драки — мальчишка с кровавыми разводами на белоснежно гладкой коже и хитрой полуулыбкой на тонких губах, которую словно невозможно было разгадать земному человеку, как и невозможно было ее забыть. Тот самый Вай, что одним взглядом посылал нахуй, но притягивал ближе для нового удара, смотрел до онемения ярко, распаляя между ними настоящий пожар и обрекая Корна раз и на век. Наверное, Корн должен был полюбить его еще тогда. И, наверное, он и полюбил его именно тогда, но, будучи дурным и охваченным враждой первокурсником, просто этого не понял. Конечно, сейчас никаких ссадин и крови нет между ними и сам Вай даже не улыбается, глядя на Корна. Это не тот же самый Вай, что бросался в очередную потасовку без задней мысли, это Вай, прошедший свой длинный путь к тому, чтобы стоять здесь прямо напротив Корна с сигаретой в руке и с целым вагоном невысказанных чувств. Подвергшийся определенным внутренним метаморфозам, до которых пока что не в состоянии был дотянуться сам Корн, но отчаянно этого желал. Но это все еще Вай — человек, способный заставить кровь в жилах Корна закипать от одного присутствия, человек, взаимности которого до воя хотелось всегда и во всем — будь то драка или же любовь. Человек, способный победить Корна в любой схватке, пусть Корн и сильнее, способный сломать его своим разрушительным, не поддающимся осмыслению обаянием, просто потому что Вай, черт возьми, нужен ему. Он ему очень нужен. Спустя полминуты напряженного молчания Корн все-таки говорит первым: — Телефоны придумали, не знал? — Вай уже узнаваемо вскидывает тонкую бровь, улавливая в голосе Корна насмешку. — Ты мог просто написать, а не устраивать какое-то представления со всеми этими роти. Вай коротко, как бы между делом, интересуется, поднося сигарету к губам: — Не понравилось? Корн не сдерживается, чтобы закатить глаза и рассмеяться. — Твои фанаты с инженерного почти не дали мне оценить, — делиться с наигранным весельем он. — Пришлось отдать их Чангу и Мо в качестве взятки, чтобы они не пошли за мной сюда с попкорном. — Он оглядывается рефлекторно по сторонам, проверяя, нет ли слежки, и затем с еще большей язвительностью добавляет: — Так что они передают тебе большое спасибо. Вай даже не меняется в лице, когда задает следующий вопрос: — А ты? Как на допросе. И тогда Корн просто отвечает: — А я — здесь. Они замолкают. Вай следит за ним, выпуская дым после затяжки намеренно в противоположную сторону от той, где стоит Корн, на затяжках Вай чуть отворачивается, отводя взгляд, но тут же возвращает положение тела обратно. И, глядя, как между ними поднимается дым в этом теплом безветренном воздухе, Корн хочет глубоко вдохнуть, хочет сократить расстояние и вспомнить все те мучительно-сладостные минуты, когда они здесь же курили вдвоем, вернее, курил все так же только Вай, а Корн дышал с ним одним воздухом и целовал в тени дерева, забирая всю горечь табака с его губ. Будто ничего между ними не ломалось. Будто они все так же друг друга изучают и просто медленно открываются физически и эмоционально, как пытались почти две недели, пока разыгрывали какую-то неумелую пародию на отношения. И, хотя Вай так и не позволил Корну подойти слишком близко к своей душе, Корн любил большую часть моментов между ними, что случились за то время. Он любит их и сейчас, когда видит перед собой не читаемый взгляд и аккуратные скулы, что заостряются сильнее на каждой новой затяжке. И хочет найти хотя бы намек на небезразличие. Тогда Вай пожимает плечами, будто соглашаясь со своими мыслями в голове, а затем говорит совершенно буднично: — Я просто подумал, что так будет более значимо. — Значимо? — переспрашивает громко Корн с нервным хохотком. — Ты с кем-то соревнуешься? — Корн разводит руками, будто желая подчеркнуть, что они здесь только вдвоем. Говорит жестче, уже упрекая: — Ты просто считаешь, что ведешь себя значимо, пытаясь делать то, что ты делаешь, со всеми этими «подачкам». На последнем слове Корн намеренно делает особый акцент, припоминая Ваю его же слова. Вай заметно хмурится. — Это не подачки, — возражает твердо, но без обиды или хотя бы намека на оскорбленные чувства. — Да ну? — фыркает Корн. — А что тогда? Чем это все отличается от того, что пытался делать я, пока ты не дал ясно понять, что тебе такое не нравится. Корн чувствует, как руки теряются в необходимости либо что-то взять, либо что-то разбить. Либо притянуть Вая ближе к себе в этот же момент, чтобы, наконец, вдохнуть его запах. Корн пытается мысленно считать до пяти, пока одним пальцем царапает кожу другого, давит на загрубевшую от струн гитары подушечку, щелкает тихонько ногтем по ногтю, затем гладит его и щелкает еще раз. Вай на его всплеск эмоций остается таким же фарфорово-безразличным. Затягивается в последний раз очень глубоко, будто это его последняя в жизни сигарета, а затем поворачивается боком к кирпичу, чтобы плавными движениями вверх-вниз затушить окурок. Бросает у самых ног куда-то в траву (Корн помнит, что перед уходом Вай всегда собирает каждый из них и затем выкидывает уже в урну у стадиона) и некоторое время просто смотрит на Корна, плавит своим взглядом, испытывает. Только когда Корн уже собирается взорваться новыми словами, каким-то грубыми обвинениями, Вай вдруг делает к нему один единственный шаг навстречу, чуть сокращая расстояние, и говорит: — Я просто оказываю тебе знаки внимания. Корн на это заявление попросту давится воздухом, будто, как в первый раз тогда в баре, закурив. Его брови резко скачут наверх. — А, значит, по-твоему, я принцесса? — спрашивает с настоящей ядовитостью в голосе и тоже ступает навстречу. Первый проблеск настоящей эмоции озаряет лицо Вая, когда он загадочно улыбается на его вопрос, совсем слабо, но отвечает, подхватывая ехидный тон: — О, еще какая, — говорит он и смотрит прямым взглядом, в котором читается та же буря, что бушует сейчас у Корна в груди. — А ты кем себя вообразил? Злым драконом? Принцем? — Как тебе будет угодно. Господи, и почему этот человек решил управлять командой звука? Вай настолько потрясающий актер, что на сцене чувствовал бы себя, как рыба в воде. Как же он умеет играть. Смех болезненными спазмами проходится по всему телу Корна, так плохо и странно со всего происходящего и одновременно с тем бодряще весело. Как же он, блядь, скучал — и по словам его колким, иногда абсолютно немыслимым, и по всем плавным движениям, по глазам — самым красивым во всем мире, по дыму между ними, оседающему на коже и волосах, придавая всякий раз их поцелую по-настоящему отчаянный вкус. Вкус трагедии, возведенной из одного, блядь, единственного кирпича. — Мне угодно, — говорит Корн, но уже без намека на шутливость, чеканит уверенно каждое слово, подчеркивая их вес в этом диалоге, — чтобы никто не был в наших отношениях ни драконом, ни принцессами. Ни принцами. блядь. Потому что, если мы начали все это, мы должны быть равны. — И добивает с еще большим упором: — Без двойных стандартов, которые ты почему-то мне выставляешь. — Ты все еще обижаешься за тот случай? — спрашивает Вай, и в его вопросе не презрение, а скорее реальное желание осмыслить и сделать какой-то вывод. И это почти искреннее проявление неравнодушия растапливает сердце Корна окончательно. Вся бравада и раздражительность сходят с него, как вода стекает с крыши после дождя, остаются только намеки на прежние горящие эмоции, но сейчас его сердце ноет от настоящей тоски, стучит навстречу этому человеку, что смотрит на него с непониманием, но упрямо не опускает взгляд. И тогда взгляд отводит сам Корн, не выдерживая этого давления, ломаясь под натиском стольких дней в подвешенном состоянии, когда было совершенно непонятно, что они друг для друга и как себя нужно вести. Корн расслабляет плечи, почти прикрывает глаза, когда говорит: — Нет, я обижаюсь не за тот случай. — Он качает для убедительности несколько раз головой, и, чуть понижая голос, делая его более мягким, отвечает: — И… я вообще не обижаюсь. Просто твое поведение, оно… — Корн делает шаг в сторону, чтобы скрыть свое лицо, поворачивается спиной и немного проходится бесцельно туда-сюда вдоль стены. Подбирает тщательно слова, думая, как бы сказать так, чтобы до Вая дошло, но чтобы при этом не выглядеть полным идиотом. Он наконец, находится: — Черт, меня это очень ранит, неужели непонятно? Корн оборачивается к нему снова, а Вай замирает. И Корн видит: весь его фасад из напускного легкомыслия и собранности дает глубокую трещину, и сквозь него на лице Вая прорывается что-то сырое, измученное и бесконечно усталое. Потрясенный увиденным и расстроенный не меньше, Корн говорит: — Ты ведешь себя так, будто я просто назойливая собака у твоих ног, которая не стоит твоего внимания, и ты даже не заметишь, если она исчезнет. Еще выстраиваешь свои правила, даже не говоря ни слова об этом мне. Корн набирает побольше воздуха, делая снова несколько шагов навстречу Ваю, возвращаясь на то же расстояние, на котором они были до. — Вай, ты закрываешься от меня больше, чем от любых чуваков в универе, с кем общаешься даже просто поверхностно. Они для тебя ничего не значат. А я? Я просто не понимаю, почему такое отношение ко мне? Я не понимаю, что мне сделать, чтобы выйти из твоего черного списка? В его тоне нет ни намека на обвинение или жалобу, он просто констатирует, делится, искренне спрашивает — почти с мольбой. И Вай смотрит на него, не мигая даже, пока над ними поднимается небольшой сухой ветер, и по периметру до них едва слышно долетает звук, объявляющий о том, что начинается следующая лекция — совместная у инженеров и архитекторов. Корн на секунду смотрит в сторону учебного корпуса, но подмечает, что Вай и не думает уходить на занятия — он просто тихо-тихо дышит, не шевелясь, и изучает каждую эмоцию на лице Корна. И они, не сговариваясь, решают прогулять занятие. Пусть даже друзья подумают, что они убили друг друга. Возможно, этим все и закончится. Пусть этим и закончится. Корн не огорчается на этот счет. Куда больше ему важно услышать ответы на свои вопросы, чтобы понять, наконец, хоть что-то. И он с замиранием сердца ждет. Заламывает пальцы на руках, нервно жует щеку изнутри. И так, черт возьми, боится, на самом деле боится ответа Вая, потому что зачастую его слова — это шрамы на будущее, которые остаются на Корне незримым, но весомым клеймом. Против воли он вспоминает их разговор в баре — тот, что перевернул изначально между ними все абсолютно бесповоротно. Когда Корн спросил, что же в понимании Вая значит «хороший парень», Вай только очаровательно склонил голову и ответил: Понятия не имею. Ну, думаю, такой же как я, только настоящий. Я ведь, ну как говорят о таких: волк в овечьей шкуре. И Корн знает, о чем говорил тогда Вай, что имел в виду, и был с ним еще как согласен. Вот только он смотрит на Вая сейчас, вспоминает все редкие проблески искренности в нем, что он видел и ловил в минуты уединения, и Корн осознает для себя четко, как никогда, что никакой Вай не волк в овечьей шкуре — просто запутавшийся и напуганный парень, слишком заигравшийся в свои смены ролей. И он убеждается в этом еще тверже, когда Вай тяжело сглатывает, его кадык медленно перекатывается по шее под тонкой кожей, и он со свистом выдыхает, прежде чем сказать: — Я… Я не хотел выставлять никаких двойных стандартов. Слова звучат, как самое откровенное признание, повисает над ними тяжелым полотном, что даже воздуха в раз становится меньше. И лед на его лице окончательно трескается, разбивается, Корн, кажется, даже слышит стрекот раскалывающихся льдинок где-то за пределами сознания, и он смотрит, как в глазах Вая появляется паника — такая глухая и отвратительная, какую не видел у него Корн никогда, даже отдаленно ничего подобного не видел в этом человеке, что всегда с мастерством сменял лживые эмоции на лице и скидывал одну маску, заменяя другой, словно переоблачался в разные костюмы. И вот сейчас этот человек стоит прямо перед Корном, и Корн видит, как он не справляется — Вая пугают и собственные эмоции, и собственные слова, и он совершенно побеждено говорит: — Просто все эти твои жесты, все эти твои взгляды и твоя… забота — они делают меня слабым. — Забота не делает тебя слабым, — возражает тут же Корн, хотя прекрасно соображает, что именно хочет донести Вай. Он поясняет нерушимо: — Ни когда ты ее принимаешь, ни когда ее показываешь. — Но твоя делает. Таким… уязвимым. Настоящим — читается между строк, и еще немного, и у Корна откажет сердце, бьющееся под хлипкими ребрами в надрывных конвульсиях. — Это страшно. И мне проще отстраниться, — говорит Вай почти сломлено, — выстраивая границы между нами, чем позволить этому… Он не договаривает, как если бы разом закончились все силы. Не находит слов. Корн ватными ногами делает еще один шаг в его сторону, поднимая осторожно руку, будто хочет прикоснуться к огню, но с ужасом замирает, так и не позволив себе этого. Он усмехается с чистосердечной горечью, что идет совсем не от флера табачного дыма над ними, а от самой души, которая рвется и мечется в желании открыться этому человеку нараспашку. И получить то же самое в ответ. — Что плохого в том, чтобы быть слабым, — спрашивает Корн тихо, даже ласково, глядя на него, — рядом с человеком, с которым ты встречаешься? Который тебе не безразличен? Не в этом ли смысл отношений? В том, чтобы поддерживать друг друга и помогать. Чтобы понимать друг друга и принимать, — он прерывается и заканчивает на длинном выдохе: — любым. Вай немного отшатывается в сторону, как если бы Корн зарядил ему оплеуху. Затем медленно проводит ладонью по лицу, прикрывая глаза в безнадежной попытке стереть в раз все свои эмоции с лица, и вернуться к прежней броне, но, когда Вай выпрямляется, они остаются с ним, такие чистые и неподдельные, что Корну хочется впиться в каждую и запомнить, возможно, в последний раз. Господи, насколько эти эмоции громогласные и тихие одновременно. Какие они красивые. — Черт, — ругается резко Вай, бормочет под нос настолько неразборчиво, что Корн даже не слышит, а угадывает по губам. И тогда Вай дерганно вынимает пачку сигарет из кармана, достает одну, непослушными пальцами несколько раз чиркает зажигалкой, придерживая сигарету зубами, пока не появляется стройная линия пламени, пританцовывающая в тени дерева. Вай глубоко затягивается, сжимая сигарету в непривычной для себя грубой манере. Еще немного — сломает. Помолчав еще несколько секунд, он запрокидывает голову, выдыхая дым в небо вместе со словами: — А если мы не понимаем друг друга? Вопрос буквально простреливает Корна, отдаваясь болезненным уколом правдивости. Они знали друг друга не первый год, и знали лучше, чем кто-то другой, угадывая настроение, находя болевые точки и загораясь одним чувством на двоих, но даже так не открывались настолько, чтобы научиться по-настоящему понимать. Корн надтреснуто отвечает: — Ты не давал такой возможности практически. — Прослеживая нахмуренную реакцию на лице Вая, он говорит следом: — Но да, это правда. Мы друг друга не очень хорошо знаем. Не знаем по-настоящему. Пока что. Но когда двое людей друг друга не понимают, они пытаются поговорить. Как мы и делаем сейчас. — Но что делать, если они не умеют? — Вай делает еще одну быструю затяжку, почти не задерживая дым в легких. Поясняет дальше с абсолютной обреченностью приговоренного к казни: — Нормально говорить. — Если эти люди действительно хотят друг друга понять, они будут учиться этому. И пытаться, пока не выйдет. Вместе. Не все всегда складывается сразу. И Корну даже смешно, что он, как ребенку, поясняет Ваю такие простые вещи. Простые вещи, до которых он сам дошел совсем недавно. — Если только ты вообще хочешь делать это вместе, — добавляет Корн уже с натуральным опасением в голосе, и ожидает получить либо размытый ответ, либо и вовсе молчание. Но Вай говорит абсолютно прямо: — Хочу, — и его жаркий шепот звучит, как шелест весенней травы. Они правда оба такие идиоты. Корн подходит еще на один шаг, сокращая оставшееся расстояние между ними до минимума, делает это медленно, давая Ваю время, чтобы отступить, передумать, оттолкнуть. Но именно сейчас Вай не отступает, он повторяет за Корном, шагнув ближе, и это, возможно, первый раз, когда они идут навстречу друг другу одновременно — не в приступе ярости или страсти, а в тихом, взаимном решении. В обоюдном принятии. Движение Вая дерганные, вместе с тем робкие, и именно сейчас это кажется громче любого крика, когда он выбрасывает недокуренную сигарету, не глядя, им под ноги и практически падает в руки Корна — проваливается, даже не хватаясь за него, будто решая для себя, что, если Корн его не поймает, то так тому и быть. Голова его тяжело бьется в угол плеча Корна, в то самое место, что, кажется, было создано именно для него. И Корн сразу ловит его. Ловко подхватывает тонкое тело, и его руки смыкаются на спине Вая — одна на острых лопатках, другая чуть ниже, и именно в этот момент руки его тоже впервые держат Вая правильно, лежат именно там и так, как и должны. Это тело до боли знакомо и незнакомо ему одновременно, будто он никогда прежде Вая по-настоящему не обнимал. А сейчас — обнимает. Обнимает это ранимое, чудовищно опасное существо, что прячет взгляд на его плече и медленно-медленно выдыхает. Вдыхает его запах, который так нужен. У Корна все мысли путаются в черепной коробке, кажется, будто он и сам падает на землю, хотя ноги его стоят крепко, выдерживая и собственный вес, и вес Вая. По коже проходится хлесткий теплый порыв, когда Вай в очередной раз выпускает воздух из легких, и Корн так боится его отпустить, так боится его потерять, что прижимает к себе еще крепче — крепко-крепко, что становится трудно дышать обоим. И не остается совсем ничего вокруг, пока он обнимает Вая с таким сокрушительным чувством внутри — смесью облегчения, страха, нежности и той животной, всепоглощающей потребности. Будто он пытается вдавить его в себя, стереть ту пустоту, что образовалась между ними за эти дни, компенсировать за каждый раз, когда Корн так хотел его коснуться, но не мог. И будто пытаясь непременно выразить все то, что остается невысказанным вслух. Я здесь. Я с тобой. Я тебя принимаю. Я так сильно тебя люблю. Под ладонями вздрагивают мышцы Вая, как если бы он заходился в приступе рыданий, но никаких рыданий не следует, он только утыкается носом плотнее куда-то в воротник, постепенно расслабляется в руках Корна и кажется теперь совсем маленьким и хрупким несмотря на то, что разница в росте и комплектации у них, в целом, незначительная. Вай не обнимает его в ответ сразу, вместо этого руки его висят вдоль тела переломанными канатами, будто он забывает, как они вообще работают. И лишь спустя какое-то время — Корн даже не понимает, проходит минута или целый час, да ему и плевать — Вай медленно, даже нерешительно, так несвойственно для него, тянется выше, пока пальцы не хватаются за черную рубашку факультета инженерии. Он впивается в ткань на пробу, словно имея необходимость подтвердить для себя осязаемость Корна, и только потом он, наконец, обхватывает Корна за талию настолько цепко, как может только человек, дорвавшийся и спасающийся от чего-то. Как делает сейчас и сам Корн. Утыкается лицом Ваю в плечо, носом куда-то в ключицу и просто судорожно вдыхает запах табака и кожи, лишь слегка приправленный фруктовым ароматом одеколона. Этот запах — его проклятье и его наркотик. — Я скучал. Слова звучат до такой степени тихо, что их почти сразу уносит поднявшийся сухой ветер. Ровные, без интонации, словно это простая констатация чего-то всем понятного. И Корн бы мог подумать, что ему это только мерещится, что это слабое «скучал» — лишь эхо его собственных мыслей. Но нет, они звучат, эти слова — и целуют шею Корна каждой буквой на выдохе. — Что, прости, ты делал? — спрашивает Корн с недоверчивым, сдавленным смешком. Его голос дрожит. — Ты ведь услышал, — с ноткой ленивого раздражения бросает Вай, чуть отворачиваясь и заглушая речь в складках одежды. Как если бы он сам был невероятно смущен сказанным. Корн обнимает его крепче, абсолютно забывая, как дышать и для чего, собственно, нужен ему этот кислород, если можно просто сделать все, чтобы впитать всего Вая через кожу. На последних силах, зажмурившись, Корн говорит в его плечо: — Да, — так легко и просто, не желая врать. — Я просто хочу еще раз. И тогда Вай напрягается всем телом — мгновенная, инстинктивная попытка отстраниться, отпрянуть от этой обнаженности. Корн протестующе вздрагивает, лишь усиливая хватку в попытках удержать то, что только что с таким боем ему досталось. Но, почувствовав настойчивость в движениях Вая, он с огромным внутренним усилием размыкает свои деревянные руки, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки, оставляя в груди ледяную пустоту. И тут же Вай притягивает его снова — не для объятия, а для поцелуя. Рука его взметается вверх, цепляясь за затылок, сжимая волосы и почти срывая с хвостика резинку, с болезненным рывком Вай врезается в губы Корна своими сухими и теплыми, горькими. Не открывает своих глаз. Он прижимается уверенно и в то же время с не озвученной просьбой, которая жила в нем слишком долго, чтобы можно было ее оставить томиться дальше. Он просто льнет к губам Корна, не пытаясь зайти дальше, судорожно выдыхает носом и постепенно снова расслабляется, чувствуя, как Корн возвращает их объятие и трепетно прижимается губами в ответ. И этот поцелуй, неглубокий, без жадности и борьбы, звучит между ними не как «прости», звучит как немое обещание — «я исправлю все, что сломал между нами». Обещание стараться. Попробовать снова. И ошибаться — снова, но вместе. Пока не получится. Вай чуть отстраняется, не выпуская из своих рук. — Я, блядь, скучал, — сбивчиво тараторит он, проходясь губами по скуле Корна и продолжая поглаживать по затылку. — Скучал, — обживает выдохом. — Пиздец как. И в этих словах — вся его вывернутая наизнанку тоска и дающееся с надрывом признание. Корн трепетно поглаживает ладонями лопатки на спине Вая, пока он продолжает его целовать, и чувствует, как что-то острое и колючее внутри, что не давало ему ни спать нормально по ночам, ни существовать днем — наконец-то, ослабевает и рассыпается на тысячи прозрачных песчинок. И, кажется, впервые за долгие дни он улыбается без всяких «но».