И я все еще здесь

Нас не потушат долгие дороги,

Ты мою душу обнимай,

Мне нужен огонь, мне нужны твои ожоги.

Xolidayboy

[......]

Когда они вдвоем возвращаются к зданию университета, лекция заканчивается — они понимают это, даже не глядя на время, а лишь по тому, как студенты медленно разбредаются по двору. Корну почти не совестно, что он прогулял, ведь взамен, кажется, он обрел нечто куда более важное. Смотрит искоса на плавно идущего рядом Вая, и его сердце переполняет настоящий восторг. Плечи их время от времени соприкасаются от легкого движения, до того они близко, и, хотя они молчат весь обратный путь, и в этом молчании точно угадывается неловкость после всего сказанного и сделанного, также в этой тишине между ними рождается уже по-настоящему искреннее чувство, единое, теплое и нежное. Принятие. Пусть даже это и самая ужасная вещь, что могла бы с ними случиться. Они останавливаются у урны, чтобы выбросить четыре окурка, подобранных с травы перед уходом. Корн бредет под солнцем, но больше млеет от тепла тела рядом, чувствует вкус табака на своих губах, а на коже — его руки, что совсем недавно касались и обнимали, тянули навстречу в том же жадном порыве насытиться, что гложет Корна слишком долгое время, чтобы об этом можно было не думать хотя бы час. — Боже, наконец-то! Почти у лестницы главного входа на них вываливается целая толпа в черно-красных рубашках — Пат улыбается обезумевшей улыбкой сбежавшего пациента психиатрии, раскидывает широко руки, пока несется на них. Мо и Чанг в открытую глазеют не то с ужасом, не то с восторгом, попеременно пихаясь и перешептываясь между собой. Луи, идущий следом, изображает рвотные позывы, но, очевидно, веселится не меньше. Только Пран сохраняет человеческий облик — улыбается мягко в своей привычной добродушной манере, но не позволяет себе пялится в открытую — интеллигентный, тактичный парень. Пат налетает на них с Ваем первым в попытке не то обнять, не то задушить, не то и вовсе повалить на землю. Вай, очевидно, решает не проверять, а потому отступает невозмутимо на шаг, ускользая от цепких рук, и тогда Пат, не растерявшись, грузно прыгает на одного Корна. — Ну что, — говорит нараспев Пат, оглядывая их по очереди, орет в самое ухо, из-за чего хочется как можно скорее отлепить его от себя. — Даже убили друг друга? Но Корн, настолько счастливый в этот момент, почти не пытается сдержать смеха. Уголки его губ подрагивают, а взгляд по-прежнему ловит Вая, который стоит чуть поодаль, делая вид, что изучает фасад здания с глубокомысленным видом. Но он, блядь, рядом, и это не просто стечение обстоятельств. — Пока нет, — говорит Корн с театральным вздохом, но голос его звучит непривычно легко, почти беззаботно — как не звучал уже очень и очень давно. Он снова оглядывается на Вая с намеком на озорство. — Но я не теряю надежды. Со стороны Вая следует лишь сдержанный, почти незаметный фырк, такой, каким он обычно награждает недоумков, что пытаются с ним неудачно шутить, и своим жестом Вай пытается завуалировано выразить, насколько он не впечатлен. Корн почти мог бы обидеться на такое отношение, но тут же он замечает, как уголок рта Вая непроизвольно подрагивает в попытке скрыть ответную улыбку, и от этого Корн забывает обо всем, тает еще больше — хочется наплевать на друзей и на случайно проходящих мимо студентов и просто схватить Вая, притянуть к себе и простоять так вместе еще с десяток часов — ему совсем не хватает всех объятий, что они уже разделили за последние полтора часа, и Корн кажется самому себе изголодавшимся псом, которого только подразнили лаской, но никак не дают полноценно насытиться. Хочется Вая. Хочется его всего. Вай же скрещивает руки на груди, принимая свою обычную, слегка отстраненную позу, но не отворачивается, не замыкается. Стоит рядом с ним посреди двора на глазах у всего университета, и, кажется, впервые не пытается скрыться как можно скорее. Друзья многозначительно переглядываются, наблюдая за ними. Разумеется, по этим безмолвным переговорам они все одновременно убеждаются, что что-то все-таки случилось, наконец, хорошее, из-за чего лед тронулся. Вместо новой войны — началось кое-что совершенно иное и прекрасное. — Ох, эти сложные уровни вашего флирта! — возводит Пат глаза к небу с абсолютным восхищением, как если бы уверовал в одного из богов и решил ему молиться. А Мо, скидывая Пата с Корна, уже спрашивает с нескрываемым удивлением: — И где вы были так долго? — Но, не дожидаясь ответа, тут же делится: — Вы пропустили самую скучную лекцию в истории, какая жалость! Чанг одобрительно хмыкает, подмигивая Корну, и в его голосе, когда он говорит, читается явная, нарочитая двусмысленность: — Это же сколько можно за это время скурить. — Несколько пачек, не меньше, — тут же, как эхо, подхватывает Луи, вынырнув из-за спины Чанга и многозначительно подняв бровь. — Если только вы не были заняты чем-то другим. Вай, до этого молча наблюдавший за этой клоунадой с каменным лицом, тут же переводит на него предупреждающий взгляд — прищуренный, острый, но без явной злости. Он не огрызается, должно быть, растратив все физические и эмоциональные ресурсы на их предыдущий разговор. Этот взгляд Луи встречает лишь легким, понимающим смехом. Поднимает руки вверх в примирительном жесте, отходя обратно за спину Чангу, словно прячась за щитом. Должно быть, все еще припоминает тот удар в буфете. И тут Пран тактично встраивается в пространство между Ваем и остальными. Он подходит к нему чуть ближе, не нарушая личное пространство, но мягко кладет руку ему на плечо в умиротворяющем жесте, словно пытаясь заземлить его напряжение. И, как он делает это обычно, решает сразу переключить внимание Вая на что-то другое. — Вы не представляете, чего мне стоило удержать Пата, чтобы он не бросился вас искать, — со вздохом жалуется он, но в голосе нет ни намека на искреннее недовольство. — Да хватит меня сдавать каждый раз! — Пат, все еще цепляясь за Корне и мешая ему ровно стоять, машет рукой в сторону своего парня, обиженно выпячивая губу, точно как ребенок. Пран в ответ лишь чуть склоняет голову, и в его глазах, поднятых на Пата, танцуют искорки мстительного, но доброго веселья. — Я же должен кому-то выговариваться. Пат, наконец, отпускает Корна и бьет горячо себя в грудь раскрытой ладонью. Провозглашает истинно гениальное предложение: — Мне и выговаривайся! — Жаловаться тебе на тебя же? — Пран оценивающе осматривает Пата и после небольшого размышления резюмирует: — Звучит не очень продуктивно. — Но ведь вас правда не было слишком долго! — оправдывается тут же Пат, обращаясь уже снова к Корну. — Я решил, что вы уже разнесли весь стадион и забили друг друга до смерти. — Он реально думал вызывать скорую! — хохочет Мо. А Чанг в этот момент подходит к Корну вплотную и преувеличенно критично всматривается в его лицо, будто изучая экспонат в музее через лупу. — И что мы видим вместо? Ни синяков, ни сломанного носа, ни даже… разбитой губы, — заключает он с комичным разочарованием, проводя рукой в воздухе перед лицом Корна, как бы очерчивая несуществующие повреждения. — Только куревом провонялись. — Затем принюхивается, скривившись совсем ненатурально. — Основательно так. Корн отталкивает его с беззлобным смехом. — Ну так и не стой рядом. Тем временем Пат, потерявший совершенно все приличия в приступе эйфории, вылавливает момент, когда Вай отвлекается на Прана, и закидывает руку ему на плечи — так по-свойски и резко, что Вай мгновенно отшатывается и напрягается всем телом, как встревоженный хищник, пойманный в капкан. — Так и что же, наш Вай-таки добился своего? — громогласно спрашивает он, заглядывая Ваю в лицо с дурацкой ухмылкой. Корн по инерции двигается в их сторону в бессмысленном желании оградить Вая от этого чудовища, но Вай — чудовище еще больше, об этом забывать нельзя, поэтому помощь ему совершенно не нужна. Уже в следующий момент в его взгляде проскальзывает раздражение, и он наступает с размаху Пату на ногу, заставляя того отпрянуть. И, пока Пат прыгает с криком около него, говорит абсолютно холодно: — Если еще раз так сделаешь, я тебе руку сломаю. Смотрит так, будто готов закатать рукава рубашки прямо сейчас и выполнить обещание. Но вклинивается Пран, уже заметивший, как на них с интересом посматривают студенты: — Парни, спокойнее, — говорит он взволновано, но тихо, пытаясь остудить пыл друзей, — сейчас еще решат, что архитекторы и инженеры опять драку устроили. — Но он такой злой! — хнычет Пат, хватаясь на кроссовок и чуть подпрыгивая на месте, — Ну почему ты такой злой? — оборачивается к бесстрастному Ваю. — Я же со всей душой. — И далее обращается снова к Прану, как к судье, что должен вынести свой вердикт. — Ты видел? Это он дерется! Пран лишь вздыхает, потирая переносицу. — Я же говорил, не надо на него бросаться. — Ты слишком потакаешь ему! — обвиняет он теперь своего судью. — Он этого не заслуживает! — Пат! — синхронно говорят два голоса. И тут же на него устремляется сразу два осуждающих взгляда: Корн смотрит, нахмурившись и в чистом инстинктивном желании теперь везде защищать «свое», Пран же больше вымотан всеми этими спорами. Пат смотрит на них по очереди с театральной обидой, но сдается: — Да ладно, ладно. Только не троньте больного. Я теперь инвалид, — объявляет он следом чересчур довольно, указывая на ногу. — Мне нужен уход. Пран, ты меня будешь носить на руках? — Я тебя прямо здесь сейчас оставлю, если не прекратишь драматизировать, — страдальчески предупреждает Пран, но, вопреки своим словам, его рука сама тянется к Пату и мягко ложится ему на локоть, чтобы поддержать — или чтобы просто, наконец, удержать на месте. Пат льнет к этому прикосновению, как осиротелый щенок, и, наконец, замолкает. — Ну так что, — включается снова Мо, потягиваясь, смотрит с хитрым прищуром на Чанга. — Гони тысячу. Чанг недовольно цокает языком, но послушно опускает руку в карман. Поймав вопросительный взгляд Корна, он только пожимает плечами. — Ну а что? Я ставил на то, что ты не поведешься на архитектора во второй раз. Мо размахивает в воздухе полученной купюрой, довольный, как черт. Он прокручивается на месте, а затем весело пропевает: — Я знал, что ты не устоишь, дружище! — И, послав Корну воздушный поцелуй, обращается уже ко всем: — Теперь, пока еще есть время, надо сходить пожевать. Вай, конечно, смотрит с презрением на эту сценку, но никак не комментирует. Даже соглашается пойти вместе вместе со всеми, но упорно разговаривает только с Праном или Корном. Всех это, в целом, устраивает. После занятий они таким же составом бредут в ближайший бар и отмечают сразу все подряд — скорую премьеру мюзикла, надвигающееся лето и, конечно же, воссоединение Вая и Корна. Вай поднимает свой стакан, на удивление, одним из первых, только услышав этот по-настоящему компрометирующий тост от Чанга, и Корн тянется к своей выпивке почти завороженно — воссоединение. Звучит очень приятно. Обнадеживающе. И никто не берется спорить.

[......]

Уже к понедельнику все вокруг про них знают — Корн понимает это по участившимся взглядам, по улыбкам, иногда веселым, иногда даже трогательным, что сопровождают по пятам, особенно от девушек с других курсов. Корн не знает, дело ли в том, что кто-то из друзей слишком болтливый и треплет направо и налево, либо же в том, что всю оставшуюся пятницу Корн и Вай почти не отходили друг от друга между лекциями. Вели они себя, в общем-то, абсолютно прилично, даже сдержано: никаких прикосновений, никаких лишних улыбок, они и не разговаривали почти, только находились непременно где-то в одном пространстве, время от времени молчаливо переглядываясь. Корну, на самом деле, абсолютно плевать, Ваю, как кажется, теперь тоже, хотя хочется, конечно, спросить наверняка, но никак не выпадает случай — в субботу утром Вай уехал домой на день рождения брата, и они только изредка переписывались в эти выходные. Видит его Корн впервые после утренней лекции — они с парнями стоят на балконе второго этажа, болтая о новом сериале, трейлер которого они только что вместе посмотрели, а Вай с остальными архитекторами выходит из корпуса по направлению, должно быть, в мастерскую. Корн тут же отвлекается от живого обсуждения, заприметив периферическим зрением их красные рубашки, и безошибочно за долю секунды находит Вая в толпе. Впивается жадно взглядом в его затылок и ровную осанку, словно в немой мольбе быть замеченным. И Вай, к его удивлению, почти сразу замедляет шаг, оборачиваясь. Их глаза встречаются на несколько мучительно сладких секунд, пока Корн плавится от его взгляда, почти растекаясь по перилам с глупым лицом. Вай медленно растягивает слабую улыбку — лисью, совершенно острую, но в то же время отчего-то теплую, какую он не использует обычно на людях, пытаясь прикидываться или прилежным мальчиком или умелым обольстителем, либо, когда выпадает случай — жестоким хищником. Это было нечто совершенно другое, живое, яркое, длящееся всего ничего. Но Корн запоминает этот момент. Корн этот момент любит. И затем, когда Вай, продолжает путь к мастерской, он почти со стоном свешивается с перил чуть ниже и до последнего смотрит ему вслед, взгляд наполнен тоской, словно провожает в последний раз. Корну слишком дается их разлука. — Ты щас свалишься, Ромео, — предупреждающе выдает Пат и отвешивает ему шутливый подзатыльник, больше задевая даже не голову, а только кончик высокого хвостика на макушке. — Да я держусь же, — возражает Корн, даже не уверенный, о чем именно говорит, но все же возвращается в нормальное положение, когда спина Вая скрывается за следующим поворотом. — Ну серьезно, хватит вести себя так мило, — закатывает глаза Чанг, — это даже пугает. — У тебя будто мозги в пудинг превращаются, — поддакивает с готовностью Мо, продолжая во что-то играть на телефоне. — Я, кстати, тебя сфоткал, хочешь посмотреть на свою тупую рожу? — интересуется следом Чанг, предусмотрительно отходя на несколько шагов, чтобы Корн не мог выхватить мобильник. Они спорят и носятся по этажу весь перерыв. В следующий раз они пересекаются с Ваем уже в буфете — собираются за общим столом впервые почти за неделю. Корн удивляется, как разительно атмосфера отличается от той, что царила над ними в прошлый раз, когда и Вай, и Корн оба были на грани, чтобы начать драться со всеми подряд и разносить мебель. Сейчас же все довольно спокойно. Разговоры перетекают в учебу, затем в какие-то бредни и обратно, друзья веселятся и шутят. Мир между архитекторами и инженерами, кажется, закрепляется окончательно. И, хотя Вай неизменно язвит в сторону Пата и Мо, делает он это так буднично и беззлобно, что никто не оскорбляется на самом деле. Корну легко. А затем наступает одна из последних репетиций постановки, и Корн с гитарой наперевес приходит в актовый зал, тут же пораженный отвратительным чувством дежавю, когда останавливается на подходе к последним рядам и осматривается — Вай расслаблено сидит за столом режиссера, пока Тото проверяет освещение, и это кажется уже делом привычным, ведь, если Вай не в аппаратной, то чаще всего во время репетиций он именно за этим столом или рядом. Но возле него опять стоит Чайлай, и, серьезно, Корн не понимает, какого черта ей нужно? Почему она снова вьется рядом с Ваем? Почему заглядывает в его лицо с дрожащей улыбкой, кажущейся совершенно неестественной для ее лица, будто она удерживает ее силой? Корн сжимает ремешок гитары сильнее, скрипит зубами, подавляя яростный порыв броситься вниз — если прежде он совершенно не мог себе этого позволить, то теперь, когда они, кажется, окончательно вступили в отношения — осознанно и взвешено — Корн считает, что имеет на это полное право. Ведь теперь все должны были знать, что Вай — его, разве нет? Неужели Чайлай не следит за слухами? Корн хочет пойти разобраться. Ты, блядь, реально, сейчас ревнуешь? Насмешливый вопрос, прозвучавший в его голове голосом Вая, заставляет умерить пыл. Хотя они и договорились учиться говорить друг с другом нормально, речи о том, чтобы выяснять отношения публично — не шло. Корн уверен, что Вай взбесится, и тогда они точно ничего не обсудят. Поэтому он остается просто смотреть. Ему даже интересно, как на этот раз себя поведет Вай. И в этот раз Вай действительно ведет себя иначе — почти не поднимает на девушку взгляда, что-то просматривая в телефоне, выглядит скучающим, ленивым. Но затем Чайлай говорит что-то такое, что заставляет Вая ненадолго замереть. Корн с трудом подмечает, как он сужает глаза всего на несколько секунд, прежде чем поднять голову выше, уже полностью заглядывая Чайлай в лицо — он улыбается своей самой обезоруживающей улыбкой, от которой по швам идет любое сердце, и Корн сам чувствует, как засматривается на нее постыдно, хотя и не хочет любоваться Ваем в тот момент, пока он так бесстыже флиртует с другой девушкой — с той же самой девушкой, из-за которой так злился Корн в прошлый раз. Между ними точно что-то происходит, думает судорожно Корн и сглатывает ком в горле. Чайлай смотрит на эту улыбку во все глаза, буквально пожирая каждую деталь мимики Вая, пока Вай ей что-то говорит. Затем поднимает свой телефон, что-то клацает несколько раз, подносит на уровень глаз девушки, чтобы та могла разглядеть, разворачивает к ней экраном. Корн, разумеется, не видит, что там, но Чайлай буквально за несколько секунд багровеет и, тяжело вздыхая, отводит взгляд. И когда Вай снова заговаривает — медленно, отточено, явно наслаждаясь каждым сказанным словом — она совершенно теряется и даже отходит на один шаг. Корн хмурится. Ему совершенно непонятно: она боится, что ли, или настолько смущается? Со стороны их поведение очень странное. Корн хочет прояснить. Когда Корн медленно подходит к первым рядам, Чайлай уже вяло плетется к сцене, даже не заметив Корна, погруженная в свои мысли. Корн ставит перед Ваем энергетик — вишня и лайм, как он любит. — Спасибо, — говорит Вай с легким намеком на улыбку. Никаких очаровательных поз, как было только что с Чайлай, никаких прищуренных взглядов. Вай только смотрит на него из-под ресниц и медленно проходится пальцем по жестяной банке сверху-вниз. Зато он больше не отмахивается от заботы Корна, как от подачек. И это радует. Корн уже хочет спросить, хотя бы попытаться обсудить только что увиденную картину, но на сцене оказывается Тото и привлекает всеобщее внимание каким-то объявлением. Корн вздыхает с явной досадой, ощущая, как внутри все натягивается от новой недосказанности. Вай смотрит на него чуть вопросительно, но почти сразу поднимается со своего места, чтобы вместе с Тото начать репетицию. Первую половину времени они разогреваются, проверяют детали, актеры переодеваются в костюмы, чтобы убедиться, что с ними точно все в порядке. В этой суматохе и с тупыми шутками Пата на фоне, Корн не замечает, как проходит полтора часа, и Вай объявляет перерыв — не Тото, со смехом думает Корн и будто бы даже с легкой гордостью, а именно Вай. Даже забавно, как Вай умело перетягивал одеяло власти на себя. Ему так идет быть руководителем, что просто свихнуться можно. Корн пялится на него, перебирая струны гитары, пока сидит в кресле первого ряда, а Вай бесстрастно обсуждает готовность декораций с Праном. И именно потому, что Вай слишком красив, слишком преступно, безобразно красив, Корн не сразу замечает, как над ним склоняется чья-то тень. — Ты очень хорошо играешь, — говорит зачем-то Чайлай, рассматривая гриф. Заправляет прядь волос за ухо. Корн, чувствуя отчего-то явственный укол раздражения при виде этой девушки, хочет только отмахнуться, но не может попросту. Потому что он хороший парень, вообще-то. Потому что явных причин пока что недолюбливать ее у него не было — кроме повторяющегося странного флирта с Ваем, разумеется. И это при условии, что ведь она наверняка, нет, сто процентов знает, что они, блядь вместе — знала и в тот раз, и знает теперь. Но почему-то липнет к Ваю, как банный лист, просто отвратительно. Он хочет спросить у нее, в чем ее проблема, но рационально считает, что устраивать разборку посреди актового зала — идея гиблая. Корн зажимает струны рукой, приглушая звук, и чувствуя себя неловко от того, что девушка стоит перед ним, пока он продолжает разваливаться в кресле. Поэтому тоже решает подняться на ноги. Говорит чуть растеряно, перехватывая гитару левой рукой: — Э, ну спасибо. Она кивает, спрашивает сразу: — Ты ведь закончил уже с проектом для Чао Фа? — Да, еще в субботу, — пожимает плечом Корн, немного расслабляясь. Праздная болтовня об учебе, это то, что их с Чайлай, в целом, связывало с первого курса. Чайлай хорошо училась, временами помогала с некоторыми темами. Или они переговаривались о проектах, о прошедших лекциях, временами сверяли конспекты. Между ними никогда не было дружбы или чего-то похожего на нее, но они ладили. Чайлай всегда была к нему добра, но за рамки университета их общение никогда не выходило. Поэтому такая простая тема разговора кажется ему вполне безопасной, проверенной. Поэтому с легкой улыбкой он добавляет: — Вот сегодня сдали с парнями. Пришлось повозиться, но, вроде, нормально сделали. — Супер, — только и отвечает она, и это совсем не похоже на ее привычно живую манеру ведения диалога. Чайлай все это время бегает взглядом, так и не решаясь посмотреть полноценно Корну в глаза, точно была в чем-то перед ним виновата. И улыбается не то смущенно, не то пристыжено. Корна это сильно нервирует. — Слушай, — начинает чуть погодя она, дергая рукав сценического наряда, — я знаю, что ты… Но их прерывают. — Мы уже заканчиваем перерыв, — раздается совсем рядом прохладный голос Вая. Он врывается будто бы с разбегу, хотя выплывает так хищно и незаметно, что Корн вместе с Чайлай единовременно вздрагивают, переключая все внимание на него. Вай делает уверенный шаг, вставая между ними, как если бы хотел их друг от друга оградить своим телом. Он объявляет об окончании перерыва не так, как обычно — обычно это делается громко и четко, чтобы услышали все. Сейчас он говорит, адресуя слова только им двоим. — Чайлай, на сцену, — бросает следом Вай с бесстрастным лицом, совсем не таким, какое цеплял на себя в разговоре с ней перед началом репетиции. Его тон не допускает возражений. Это приказ. Девушка, чуть краснея, отчего-то складывает руки и кланяется, будто в извиняющемся жесте. Корн совсем не понимает это, но продолжает глупо стоять с гитарой в руках, чувствуя себя абсолютно дезориентированным. И тогда, буквально за несколько секунд до того, как Чайлай успевает сбежать, Вай делает то, что заставляет его сердце совершить очередной кульбит и грузно отозваться во всем теле. Вай бросает на него короткий, почти не читаемый взгляд, но затем, черт возьми, он протягивает к нему руку и аккуратным движением поправляет воротник рубашки Корна. Пальцы касаются кожи у ключицы на долю секунды — прикосновение почти невесомое, но невероятно интимное в данной ситуации. Вай выглядит спокойным, будто в этом нет ничего такого, Корн же — как если бы только что воочию увидел Лох-несское чудовище. Чайлай смотрит на них во все глаза, словно бы даже позабыв о том, что собиралась уходить, позабыв о том, что пялиться настолько откровенно — попросту неприлично. Корн задерживает воздух в легких, в голове — белый шум. Когда Вай заканчивает с воротником, он оборачивается к девушке, и Корн не видит его эмоций, но их видит Чайлай, и ее лицо наполняется неподдельным ужасом, почти граничащим с отвращением. Она сбегает раньше, чем Корн успевает это осмыслить. Вай же, проводив ее долгим взглядом, снова поворачивается к Корну — черты его лица совсем немного смягчаются. — Вай, что… — пытается озадачено спросить Корн, все еще чувствуя фантомное прикосновение к своей коже, но Вай, не давая возможности договорить, расправляет плечи и делает шаг в сторону сцены. — Ты тоже, — он кивает на сцену в сторону музыкантов, но говорит без прежней жесткости, что сквозила в голосе, — сейчас начнем. И он уходит, прежде чем Корн успевает остановить. Усаживается в кресле первого ряда аккурат напротив сцены рядом с Тото и Чатри и заводит с ними тихую беседу. Корн, сжимая гриф гитары до побелевших костяшек, чувствует, как струны неприятно врезаются в кожу, но решает запихнуть все вопросы и эмоции сейчас подальше. Просто медленно плетется к дурачащемуся у барабанной установки Пату. Они отыгрывают от начала до конца весь мюзикл без единой запинки. Уставшие, разгоряченные, шутят и смеются, собирая вещи перед уходом, но Корну совсем не весело, пока он пялится на свою гитару и думает только о том, что он опять не понимает Вая, но не знает, как поговорить с ним так, чтобы не натянуть их только наладившиеся отношения, словно вот эти самые старые струны. Они пообещали друг друг, снова напоминает Корн, они договорились, что будут учиться разговаривать, так ведь? Они должны научиться высказывать свои мысли, иначе все опять попросту сломается. Поэтому Корн не хочет откладывать. Под конец репетиции Вай удалился в аппаратную, и, когда все начинают медленно собираться, чтобы расходиться по домам, Корн ждет, что он выйдет к Прану или, может быть, даже к нему, хотя это и очень самонадеянно с его стороны. Так или иначе, Корн поглядывает на стекло аппаратной под потолком, надеясь найти Вая взглядом, посматривает на дверь, а Вая все нет. — Эй, ты чего прирос? — со смехом спрашивает Пат, отпивая воду из бутылки. Корн только замечает, как у него самого пересохло в горле. Он, наконец, встает, ставит гитару рядом с чехлом у стены и тянется к своей бутылке. Бросив последний взгляд, в сторону аппаратной, принимает решение окончательно. — Вы без меня идите, мне нужно… Он не договаривает, не зная, как закончить это предложение, в общем-то. Нужно поговорить? Нужно устроить сцену ревности, что так раздражали Вая? Нужно прямо сейчас пойти похерить все то, что только получил в свои руки? Либо же, напротив, то, что он собирается делать — это что-то правильное? Но Пату уже не нужно пояснений, он прослеживает взгляд Корна и, сложив это очевидное дважды два, ухмыляется совсем неприятно. Толкает его в плечо. — Только не разнесите там все, — подтрунивает он, чуть пританцовывая, но Корн уже не слушает его. Вай находится в полном одиночестве полумрака — свет падает только из широкого окна, выходящего на сцену и тусклого углового светильника над потолком. Он медленно раскачивается в кресле из стороны в сторону, раскинувшись так, что ноги перекинуты через один подлокотник, а спина упирается в другой. Сидя к Корну профилем, он не поднимает взгляд от телефона, когда открывается дверь — то ли угадывает его по шагам, то ли даже не замечает. Корн задерживается на пороге, вспоминая невпопад о том, что, когда они разговаривали в этой комнате в последний раз, Корн так же стоял у двери, держась за ручку, а Вай послал его нахуй, перечеркивая все, что они пытались вылепить. Они едва не подрались в тот раз и наговорили друг другу не самых приятных, хотя и честных по большей степени, слов. Корн про себя смеется: первый их откровенный разговор в этой комнате закончился признанием их отношений, второй — настойчивым пожеланием сходить нахуй и только чудом не свершившейся дракой, что так и просила разжечься между ними. Чем же закончится третий? Сейчас угроза не висит в воздухе, напротив, Вай кажется расслабленным, немного уставшим, но спокойным, он плавно качает ногой в воздухе в такт своим мыслям и что-то продолжает рассматривать на экране. Его чуть встрепанная челка мило подсвечивается дисплеем, кожа на лице кажется совсем бледной, но весь его образ до невозможного красивый. Корн тактично прочищает горло, привлекая внимание, и, не добившись его, все же спрашивает: — Что ты там смотришь? И тогда Вай улыбается загадочно одним уголком губ. Он отталкивается рукой от панели микшерного пульта, чтобы чуть крутануть кресло, и, повернувшись к Корну аккурат лицом, говорит насмешливо, но словно бы с мягкой интонацией: — На тебя. Корн непонимающе хмурится, делает несколько шагов вперед, и только затем слышит из динамиков приглушенные, смутно знакомые голоса. Он взволнованно склоняется к телефону, практически нависая над Ваем, лбами они почти касаются друг друга, и это такой уютный и трогательный момент, что Корн непременно бы с него порадовался, если бы только не разглядел плавающую вверх ногами картинку в телефоне. К его ужасу, к его стыду, на экране Вая — то самое видео со дня прослушиваний, которое заснял чертов Чанг. Тот самый момент, когда Вай холодно, но так элегантно подтвердил слухи об их отношениях, отказавшись от голосования, но не отказавшись от Корна. И Корн видит на экране свое собственное растерянное лицо, слышит приглушенный смех за кадром. — Блядь, где ты его взял? — раздосадовано вопрошает Корн, отшатываясь на несколько шагов и тут же бессильно падая в пустующее кресло по другую сторону пульта — колесики немного проезжают по полу, спинка скрипит. — Мне Пран показал, — отвечает буднично Вай, не поднимая глаз. — Я попросил переслать. — Да это кошмар! — Корн проводит рукой по лицу, пытаясь смахнуть стыд. — Хватит его распространять уже! Вай наконец, ставит видео на паузу, отрывает взгляд от экрана медленно, явно нехотя, но смотрит на Корна. Его выражение спокойное, изучающее, как во время решения сложной задачи. — Чего ты так заводишься с этого? — Да потому что Чанг со своим видео выставляет это все какой-то шуткой, — горячится Корн, размахивая руками. — Дешевой игрой на публику. Вай склоняет голову набок почти в невинном жесте, и этому хочется поверить, только если бы в следующий момент взгляд его не блеснул ехидными огоньками. — Разве? — он переводит взгляд на один из замерших кадров в телефоне, но Корн не видит, что именно там изображено. — По-моему, это даже… мило. Корн замирает, припечатанный таким несвойственным словом, слетающим так легко с губ Вая. Будто бы даже в нем мелькает не просто насмешка, а что-то схожее с настоящей нежностью, прорезающейся сквозь бетонную стену упрямыми ростками. Продолжая полулежать в кресле, Вай запрокидывает голову назад, и Корну открывается соблазнительно красивая тонкая шея с перекатывающимся кадыком, и от нее просто невозможно оторвать взгляд — так хочется вцепиться зубами, пройтись руками, как если бы он не знал и не помнил, что кожа у Вая действительно мягкая не только на вид. Но даже зная, какая его кожа на вкус, Корн, боже, так хочет попробовать ее снова — попробовать больше, чем позволял себе прежде, не спускаясь ниже этих сводящих с ума острых ключиц. Он просто не знает, как перейти на новый уровень близости с ним и когда это будет уместно, поэтому не торопиться. Но это не значит, что ему легко. Особенно в такие вот моменты. Шея Вая всегда была слабым местом Корна. Ее слишком сильно хотелось сожрать, вылизать вдоль и поперек, но не останавливаться на этом, само собой. А они всегда останавливались — даже непонятно, чья была инициатива, просто как-то неосознанно они оба не давали поцелуя зайти дальше. А Вай тем временем раскачивается на стуле, такой красивый. Перекинутые через подлокотник ноги время от времени то отталкиваются кроссовком от тумбы, то наоборот замедляют движение. Он глядит в потолок, скрывая выражение своего лица, и продолжает водить пальцем по заблокированному уже экрану. — Я не против, чтобы это было сохранено на память, — добавляет он спустя время и значительно тише. Это просто поражает Корна. Заставляет раскрыть в удивлении рот и дернуть коленом, как если бы он готовился к прыжку. Конечно, здравым рассудком Корн понимает — это нормально, ведь они встречаются. Более того, они договорились учиться разговаривать друг с другом честно, чтобы не допускать прошлых ошибок (ну или попытаться сократить их количество). Но то, с какой искренней простотой Вай вдруг без предупреждений показывает свою сентиментальную сторону, тем более, учитывая, что этот момент напрямую связан с Корном — нет, это не удивляет, это повергает в шок, выбивает весь воздух из легких. В это хочется верить, но какой-то противный голосок в его голове заставляет сомневаться в том, что это происходит все на самом деле. Возможно, он просто неправильно все понимает. Возможно, Вай просто издевается. — Я там выгляжу по-уродски, — не найдя других аргументов, бормочет Корн, но уже без прежнего жара, ведь его полностью смывает волной смущения. На самом деле, Корн жалеет, что сказал это, потому что тут же ждет ответ в духе: «ты и есть урод», и нет, это не будет обидно, потому что это привычные их обмены любезностями, которые уже не злые даже, а просто родные, чисто на инерции. Но Вай не говорит этого. Вай с тихим ударом упирается носком кроссовка в боковую панель, чтобы остановить вращение стула, поднимает голову чуть резче, чем прежде, чтобы посмотреть прямиком на Корна. Челка, запрокинутая все это время кверху, теперь совсем очаровательно топорщится в разные стороны, что хочется протянуть руку и растрепать волосы еще больше, тем самым придавая моменту какую-то волшебно-домашнюю атмосферу. Но Корн замечает, что Вай смотрит на Корна с легким уколом, взгляд твердый и строгий, как во время репетиций — ищет ошибки, ищет, к чему придраться. Этот жест откровенно оценивающий, как если бы Корн был товаром на полке магазина, и под этим взглядом кожа навязчиво горит, зудит, с каждой секундой будто лишая Корна остатков защиты. Как если бы он сейчас раздевался перед Ваем. Нет. Как если бы Вай раздевал его глазами. — Хм. Но ведь ты красивый, — отвечает спустя время Вай. — И на видео, и в целом. Слова падают в тишину аппаратной, как раскаленные камни, шипят и обдают жаром еще больше. Корну становится душно и дурно в этом тесном помещении, ему не хватает воздуха. Комната начинает медленно плыть на фоне, и хочется ее осмотреть, зацепиться за что-то своим вниманием, чтобы отвлечься, но не получается — взгляд прикован к Ваю, как и все его внимание. И Вай, этот хитрый искусный лис, будучи полностью довольным произведенным эффектом, не дает Корну даже времени осмыслить услышанное до конца и прийти в себя. Не разрывая зрительного контакта, он плавно скидывает ноги с подлокотника и поднимается с кресла, мобильник скатывается с его бедра на сидушку. Он делает несколько бесшумных шагов, сокращая расстояние между ними. Останавливается прямо перед Корном, кладет одну ладонь ему на плечо — касание сначала кажется нейтральным, таким, каким они всегда обменивались с друзьями — например, с Патом, Мо, Чангом — в знак поддержки или приветствия. Поэтому это вполне мог бы оказаться просто дружеский, подбадривающий жест, не несущий в себе ничего большего, но только Вай не останавливается на этом. Корн чувствует тонкие, но цепкие пальцы даже под тканью одежды, и прикосновение становится тяжелее, Вай вкладывает чуть больше сил, чем требуется вкладывать обычно в такое «подбадривание», словно пытаясь пригвоздить Корна к месту не только словами, но и физическим капканом. — Не надо наговаривать на себя только потому, что ты слепой еблан. Уж не при мне. — Значит, я красивый? — хмыкает самодовольно Корн, на деле утопая в смущении. — Ты просто никогда не говорил, что так думаешь. — Что ты хочешь, чтобы я ответил? — спрашивает Вай, и в прикосновении внезапно появляется как будто бы даже какая-то властность. Вай склоняется к нему, перенося еще больше веса на ладонь, что лежит на плече. — Что ты мне нравишься, ты и так знаешь. Конечно, ты, блядь, красивый. Даже слишком. Корн сперва замирает, когда сухие губы накрывают его собственные, но затем, цепляясь пальцами за талию Вая, полностью отдается этому мимолетному движению. Губы Вая остаются неподвижными в течение долгой мучительной секунды, просто прижимаются к нему, но с явным напором, как утверждение вышесказанных слов, как печать, что ставит в заявлении окончательное подтверждение действительности — официальное и тихое. Затем неторопливо, словно поддразнивая, Вай размыкает этот поцелуй и прихватывает зубами нижнюю губу Корна, разнося по телу просто непередаваемый гул ощущений. Дыхание Вая остается ровным, спокойным, и, смешиваясь с прерывистым сбитым выдохом Корна, это создает сводящий с ума контраст. Корн уже хочет поднять руки, податься ближе, чтобы поцеловать самому, забраться языком прямо в его наглый рот, утолить хотя бы немного свою жажду. И он делает движение вперед, но Вай, заметив, отстраняется от него так же невозмутимо, отходит на шаг и смотрит сверху вниз с явным намеком на улыбку в уголках глаз, но не улыбается на самом деле. — Эй, — кривится Корн и перехватывает его руку за запястье, чтобы подтащить ближе, но Вай не поддается, поэтому вместо этого кресло Корна проезжается немного вперед, буквально впечатываясь в колени Вая мягкой обивкой. — Ты вот вообще бессовестный. Кто так делает? — Как? — Дразнится, а потом уходит. — Это я еще не дразнился, — смеется Вай, стоя между его широко расставленных ног. Это одновременно чертовски правильно, и в то же время слишком недостаточно. — Ты слишком чувствительный. — Это просто твое влияние. Я таким не был. — Ну и славно, мне нравится. Вопреки словам, Вай убирает свою руку с плеча Корна, напоследок проведя пальцами до самого локтя. И затем просто говорит: — Мне еще нужно настроить звук, но ты можешь меня дождаться. — Хорошо. Корн отпускает его руку, хотя не хочется совсем. Наблюдает, как тот отходит к компьютеру и вводит пароль, как он садится обратно в свое кресло, придвигая ближе, как отпивает энергетик из жестяной банки, стоящей на краю стола — тот, что купил ему Корн. Корн подождет. Сколько потребуется. Пока Вай сосредоточенно проверяет какие-то данные и настраивает что-то на микшерном пульте, погруженный в работу, Корн листает ленту инстаграм и отвечает на вопрос Пата, что они еще в аппаратной, настраивают звук. Конечно, всем понятно, что Корн ничего не настраивает, а только бездельничает, но Пат на его сообщение отправляет только дурашливый стикер, и Корн снова возвращается к новостной ленте. И все же в его телефоне нет ничего интереснее того, что он может видеть перед собой, а потому время от времени взгляд его упирается в макушку Вая, почти скрытого за спинкой кресла. Он совсем не может выбросить из головы это мимолетное прикосновение — такое мягкое и в то же время настойчивое, безраздельно завладевшее его губами. Оно жжет его изнутри, как клеймо. Вай всегда так любит играть на контрастах. — Слушай, — говорит все-таки Корн, совсем заскучав на двадцатой минуте. — А что насчет общественного мнения? Корн понимает, что Вай занят, а он только мешается сейчас у него над душой, понимает, что обсуждать эту тему наверняка будет неприятно, вспоминая, чем закончился их последний разговор. И все же он хотел уже как несколько дней спросить. Вай, не отрываясь от компьютера, продолжает что-то щелкать мышкой. — В каком смысле? — Ты же не хотел, чтобы о нас болтали лишнего, — напоминает осторожно Корн, следя за тем, как на мониторе сменяются какие-то программы. — Тебя ведь бесит это внимание. И разговоры за спиной. Но теперь ты будто бы совсем не пытаешься скрываться. Во всяком случае, мне так показалось. Он вспоминает все то, что случилось между ними за последние несколько дней — все эти заказанные роти в лекционный зал с запиской, купленные банки энергетиков, кофе. И особенно тот странный порыв Вая при всех поправить его воротник на рубашке, который, как уверен Корн, был и без того в абсолютном порядке. — Тебя это беспокоит? — уточняет Вай отвлеченно. — Нет, тебя, — поправляет Корн. — Я говорил, что мне плевать на разговоры и все такое. Просто я хочу понять твою позицию, потому что в прошлый раз у нас буквально случился на этой почве пиздец, а теперь ты так… спокоен. И только после этих слов бурная деятельность за компьютером прекращается. Все звуки стихают, на экране остается открытым какой-то трек, так и не запущенный, и Вай просто разворачивается к нему на кресле — лицо у него трудночитаемое. Но не сердитое, и Корна это успокаивает. — Плевать. — говорит Вай, складывая руки на подлокотники. И, глядя Корну в глаза, он говорит еще тверже — нет, вообще без тени сомнений, абсолютно четко: — Больше не хочу. Не с тобой. От этих слов у Корна дрожит сердце и дрожат руки. Он, не веря в услышанное, хотя и понимая, что к этому выводу можно было прийти самостоятельно по поведению Вая, слышит, как сказанное звенит в ушах. С тобой. И ведь Корн все еще ловит себя на том, что может посреди дня или перед сном замереть в полном оцепенении подумать: охренеть, мы что, реально встречаемся? Как же смешно. Прогоняя от себя это наваждение, он уточняет: — Почему ты передумал? Вай вздыхает, явно не обрадованный этим разговором. Но тогда он говорит с абсолютно честным выражением лица: — Я не стыжусь наших отношений. И тебя тоже. Да и раньше не стыдился. Мне просто было тяжело смириться с той ответственностью и вниманием, которые пришли вместе с этим. — Выдерживая небольшую паузу, он отпивает энергетик и затем протягивает его Корну, но он только мотает головой. Отставив его в сторону, Вай продолжает: — Ты был прав, когда сказал, что нам должно быть на это плевать. И я просто следую твоему совету. Потому что попытки все скрыть и быть осторожным, усложняет все еще больше. А у нас как бы и так было не все просто. Поэтому я смирился с тем, что вокруг всегда будут находиться тупые зеваки, которым интересно заглядывать другим людям в рот и личную жизнь. Лучше учиться справляться с этим уже сейчас. Да и, на самом деле, это оказалось не так сложно, как я думал. Просто еще больше внимания. Ну, может, кто-то пошутит. Ну, может, кто-то попробует задеть. Как будто раньше мы с вами, инженерами, не вытворяли что-то похуже? — спрашивает он со смешинкой в голосе, Корн и сам тихо смеется, вспоминая. — Так что да, мне просто плевать. Пусть все знают. Откровения от Вая — все еще нечто мифическое. Как и его извинения. Как его нежность. Столько всего в нем остается необъяснимым и удивительным для Корна, что уже привычно, как подскакивает пульс от очередного волнения сердца. Корн действительно тронут до глубины души — и тем доверием, что Вай учится проявлять по отношению к нему, и тем, как он легко согласился с правотой Корна, пожалуй, впервые в жизни. Корн улыбается, не скрывая своих чувств — мягких, влюбленных. — Я чертовски рад, что ты пришел к такому выводу. Вай хмыкает, уже собираясь развернуться обратно к компьютеру, но Корн вдруг зачем-то спрашивает: — Может, ты еще и чуть сдержаннее со своим очарованием будешь в отношении других? — Если бы я хотел знать твое мнение насчет того, как мне вести себя с другими людьми, я бы обязательно спросил, — говорит Вай тихо и почти ровно, но в голосе прослеживаются стальные нотки, скрытые за легкой насмешкой его губ. Корн замолкает, решая тему больше не продвигать, отводит потемневший взгляд. Поджимая губы, он корит себя за то, что вообще с этим полез, и с чего он решил, что Вай должен прислушиваться к его словам? Но, заметив его реакцию, и, должно быть, осознав, что ответ прозвучал слишком резко и обидно, Вай не берется давить на него еще больше, не начинает насмехаться. Нет, Вай вдруг… смягчается. Не словами, а действием. Он легким толчком отталкивается от стола, и его кресло на колесиках плавно подъезжает вплотную к Корну. Он не касается его, но останавливается так, что колено лишь слегка упирается в бедро Корна, напоминая о своей близости. Вай не извиняется словами, но Корн, что учится теперь с особым усердием понимать Вая и его повадки, понимает, что Вай не просто так это делает. Он намеренно сокращает ту дистанцию, которая моментально выросла между ними после его слов. Он поднимает взгляд на Вая — все еще обеспокоенный. Честный. Без попыток прикрыться за какими-то шуточками. Вай изучает его некоторое время и, судя по тому, как он меняется в лице сам, ему это явно не нравится. — Ладно, — выдыхает Вай, и в его голосе слышится подавляемая раздражительность, как если бы он боролся сам с собой в этот момент, оставить все, как есть или разобраться сейчас. И выбирает второе: — Расскажи, в чем проблема? Что именно тебя сейчас беспокоит? Корн пожимает плечами, уже снова стараясь придать голосу и всей своей позе больше развязности, чем было на самом деле. Ему слишком непривычно пока что быть таким ранимым перед Ваем, особенно когда он так спокоен. — Чайлай, — отвечает после некоторого молчания. Но спокоен Вай был только до этого момента. После сказанного Корном, взгляд его моментально темнеет, становится почти чудовищно злым, и самому Корну вдруг совершенно инстинктивно хочется отпрянуть от него, как если бы этот гнев был направлен на него самого и имел просто катастрофические последствия. Но Корн чувствует, что это не так, да и не привык он пасовать перед гневом Вая, так что он только наблюдает за тем, как Вай склоняется чуть ближе и спрашивает очень и очень тихо: — Она тебе досаждает? Корн морщит лоб, чувствуя, как по спине пробегают мурашки раздражения. Досаждает? Какое интересное определение. Еще как. Он издает короткий, сухой звук, похожий на смешок, но без единой капли веселья — так, просто чтобы разбавить эту звенящую атмосферу, что буквально за несколько секунд из теплой, почти ранимой снова стала колкой. Корн набирает в легкие воздух. Знает, что в прошлый раз разговор на тему ревности вылился в тот же самый скандал. И Вай сказал, что ревновать — это по-еблански. Но Корн вспоминает улыбку Вая, обращенную к Чайлай, его пальцы непроизвольно сжимаются, и он беспомощно жалуется: — Она к тебе клеилась перед репетицией. Опять. И тогда Вай в очередной раз удивляет его резкой сменой настроения. Весь его мрачный настрой слетает куда-то на пол, как скинутая изящным движением вуаль, и он громко хмыкает, растягивая губы в ехидной улыбке. — Ты так думаешь? — спрашивает он и, чуть подумав, уточняет: — Что еще за «опять»? Корн поднимается со своего места, желая размять ноги и вместе с тем не желая быть к Ваю так близко, пока он высказывает свои страхи. Делает несколько размашистых, нервных шагов вдоль стены, заставленной аппаратурой. — Ты не заметил? — вскидывает в искреннем удивлении брови. — Когда она еще тебе кофе принесла. И лапала тебя. И сегодня вы странно переговаривались. — Он оборачивается к Ваю как раз тогда, когда Вай на стуле оборачивается к нему, и он смотрит на Вая с другого конца комнаты внимательным взглядом, сомневающимся. — То есть, ты действительно не замечаешь? Ты же, блядь, всегда все замечаешь, — добавляет с откровенной издевкой, за которой скрывается обида. Вай на контрасте смотрит на метающегося Корна с невозмутимым, слегка усталым выражением. Весь его мрачный настрой слетает куда-то на пол, как скинутая изящным движением вуаль, и он выдерживает взгляд Корна в несколько долгих секунд, лишь затем пожимает плечом. — «Лапала» — очень громко сказано, — поправляет он. — Но да, конечно, я все замечаю. Он делает паузу, и в уголках его глазах появляется что-то острое, почти колючее. Это тот самый взгляд, который предшествует безжалостному удару, но драки не следует. — И поэтому, — продолжает он, с преувеличенной четкостью выговаривая каждое слово, — я заметил, что она влюблена в тебя. Корн замирает на середине своего нервного пути вдоль стены, руки медленно опускаются. — Что? — он издает короткий, недоуменный звук. И уже со смехом, голосом, полным скепсиса, спрашивает: — С чего ты решил? — Я вижу, как она на тебя смотрит, — говорит Вай, отводя взгляд в сторону, как если бы он прямо сейчас имел возможность наблюдать за Чайлай. — Как она всегда слушает твою игру на гитаре. На репетициях она с тебя глаз не спускает. Кстати, это мешает работе. — Он возвращает свое внимание на Корна, и Корн к своему удивлению подмечает, как сжата линия челюсти Вая, выдавая его вновь вернувшуюся тихую ярость. — И даже в тот раз, когда ты видел, как мы переговаривались — эта дура просто хотела через меня узнать побольше о тебе, разные вопросы задавала, думаю, хотела задобрить меня кофе. Она думала, что мы просто прикалываемся с тобой. Корн молчит, переваривая. Его мозг лихорадочно перебирает все их недавние взаимодействия с Чайлай, и теперь, через призму слов Вая, они как будто начинают обретать совсем новый смысл, хотя Корн все еще и не может понять всего до конца. — Уже после репетиции я у нее сам спросил, что она думает на твой счет. — И она подтвердила? Вай, глядя на него, наклоняет голову, и на его губах играет колкая, безрадостная улыбка. Глаза сужаются, внимательно изучая реакцию Корна. — Ты никак радуешься? — бросает он, но, не дожидаясь ответа, отрубает глухо: — Подтвердила. Корн не сдерживает нервного хохотка, пока проходит вдоль стены и останавливается у микшерного пульта, чтобы припасть к нему копчиком и чуть расслабить ноги — срочно нужна передышка. Ему и весело одновременно, и до странно злостно. Он вцепляется пальцами в волосы, зачесывая выбивающиеся из хвостика прядки назад. — Я просто удивляюсь с ситуации. — А затем, опустив взгляд на Вая, добавляет уже с небольшим восхищением: — И с того, как легко берешь и спрашиваешь у людей такие вещи. Вай плавным и непередаваемо грациозным движением закидывает ногу на ногу. Его лодыжка в кроссовке ложится на колено другой ноги, и он начинает чуть покачивать стопой. На его лице теперь — спокойствие сытого хищника, который знает, что добыча отвоевана и его. Он с абсолютным очарованием ведет тонкое плечо чуть вверх и так же медленно опускает. — Мне нужно знать — я спрашиваю. Корн смотрит на него, изучает глазами внимательно, совершенно не удивляясь, что сейчас Вай под его давлением не ломается совершенно и даже не тушуется — их разговор изначально начался с того, что роли были расставлены иначе: доминировал здесь Вай. Как и большую часть времени. Припоминая множество недомолвок между ними, Корн вдруг с искренним любопытством подначивает: — Тогда почему, когда что-то личное спрашивают у тебя, ты не готов отвечать так же легко? Вай не морщится, не отворачивается. Его качающаяся стопа замирает. Он смотрит прямо на Корна, и его взгляд становится тяжелым, но вопреки этому кажется ласковым. Как если бы он был готов к этому вопросу и даже ждал — именно от Корна. — Если у тебя есть что-то, что ты хочешь спросить, — говорит он, и его голос теряет всякий намек на сталь или насмешку, — давай. Я на все отвечу. Корн откидывается сильнее на микшерной панели, шумно вдыхая. Чувствует, как на затылке встают волосы дыбом. Он понимает. Понимает. В воздухе висит четкий, не озвученный подтекст: Я не готов раскрываться по первому требованию любого встречного. Но для тебя и с тобой я буду честен. Он тихо смеется, проводит ладонью по лицу, смахивая невидимую усталость, чувствуя себя переполненным хаосом из ревности, облегчения и какого-то дикого, первобытного удовлетворения. Слишком много всего. Он чувствует себя пьяным, хотя самое крепкое, что было в его рационе сегодня — это кофе. Он ловит взгляд Вая, что все еще продолжает внимательно его изучать. Он не возвращается к работе, от которой Корн так бестактно его оторвал, нет, вместо этого сидит в своей расслабленной позе нога на ногу и смотрит на Корна с тем же непоколебимым, терпеливым ожиданием. Действительно готовый отвечать. Корну так много хочется спросить. Так много хочется знать. Он обязательно воспользуется не раз этим новым правом. Но сейчас, именно сейчас, до сих пор неудовлетворенное любопытство заставляет Корна выдохнуть следующий вопрос, указывая рукой за спину, в сторону пустого теперь зала: — Но сегодня? О чем вы говорили? Ты ей так улыбался… Уголок губ Вая подрагивает. Не в улыбке, а чем-то более остром, но он отвечает легко: — Я ей угрожал. — Что? — Корн давится воздухом, его глаза расширяются. — Что ты делал? — А что мне остается? — уточняет он, как будто речь идет о самой обыденной вещи. — Отдаю ей должное, девчонка она честная — сама подошла поговорить. И даже не постеснялась сказать, что слышала, что мы снова сошлись. Спросила, правда ли это. А потом сказала, что все равно собирается… не знаю, отбить тебя? Так она заявила. Потому что считает… — Что? — Потому что говорит, что я тебе совсем не подхожу. Корн осоловело моргает, его мозг отказывается обрабатывать эту информацию. Глупость? Наглость? Или… какая-то извращенная правда, в которую он верит, нет, знает, но продолжает отрицать. Ведь они две детали совершенно, не подходящие друг другу. И тем не менее… Какое право посторонний человек имеет на то, чтобы подобное заявлять? Только им решать, правда ли это. — Конечно, она попыталась как-то надавить, — продолжает Вай, и в его голосе слышится легкое презрение, — довольно прозрачно намекая на мой… чуть сложный характер. Но я объяснил ей, что не стоит переходить мне дорогу. И тогда Вай берет свой телефон с панели пульта, включает, что-то пролистывает и протягивает его Корну, заставляя того немного склониться над сидящим парнем. — А еще показал это видео, этот самый момент. Вай снимает ролик с паузы, продолжая удерживать телефон так, чтобы Корн все видел. Из динамиков негромко доносится голос самого Вая, холодный и собранный: Хорошо, тогда решение по гитаристу будет принято без меня. На экране видно, как он спокойно, с просто убийственным очарованием улыбается, глядя на спровоцировавшую всю сцену девушку. А еще, черт возьми, довольно неплохо видно, как Корн стоит на сцене, придерживая стоящую у ног гитару за длинный гриф. Его лицо застыло в маске шока, но взгляд… его взгляд прикован к Ваю. В нем нет ни злости, ни страха, только оглушенное, безграничное потрясение и какая-то надрывная надежда, трепет. В Корне легко читается та самая сжирающая его уже не первый год влюбленность. И она такая красочная, что просто невозможно не заметить. Вай ставит видео на паузу именно на этом кадре. — Я сказал ей, — его голос становится тише, — что даже если я последний ублюдок в этом универе, ей никогда не добиться того, чтобы ты смотрел на нее так, — и Вай не отрывает глаз от лица Корна, — как ты смотришь на меня. Он произносит это без гордости и даже без злорадства. С той же простой уверенностью, с какой констатировал бы закон физики. Но Корн стоит перед ним абсолютно парализованный. Он смотрит на замершее изображение своего собственного лица, на котором написано столько, чего он и сам тогда не осознавал. Он слышит слова Вая, и они смывают всю его ревность, всю неуверенность, оставляя после себя только одно — жгучее, всепоглощающее чувство любви, которое разрывает его изнутри. И хочется броситься к нему в этот же момент, выбить телефон из рук и долго целовать, целовать каждый сантиметр лица Вая — эти высокие скулы, линию бровей, веки, под которыми прячутся эти чертовы глаза. Обнимать и прижимать к себе так сильно, чтобы даже воздух не проходил между их телами, чтобы стерлись все границы. Но Корн стоит на месте, он тормозит, как старая система, и все никак не может оторвать взгляд от телефона, где застыло его собственное потрясенное лицо, которое он уже против собственной воли видел слишком много раз. Поэтому он только находит в себе силы, чтобы со сдавленным смешком подстебнуть: — Ты ведь говорил, что ревновать — это по-еблански. Вай медленно опускает руку, блокируя телефон и откладывая его на край стола. Выражение лица не меняется. — По-еблански — ревновать, когда я не даю повода, — поправляет он авторитетно. — Чайлай мне буквально напрямую заявила, что хочет тебя отбить. Это вполне тянет на объявление войны. Как ей повезло, что девушек я не бью. Корн чувствует, как по его спине пробегают мурашки. Он сильнее вдавливается копчиком в холодный, твердый край микшерного пульта, имея острую потребность ощущать что-то твердое за спиной, пока перед ним простирается эта жидкая, обжигающая лава по имени Вай. Чувствовать на себе это все — просто сногсшибательно. Это… странно — осознавать, что Вай, этот невозмутимый и безразличный человек, опасный, но такой свободный, может действительно его ревновать, да еще и так сурово. Хотя Вай и говорит спокойно все это время, Корн видит и узнает это закипающее чувство внутри него. Это заставляет Корна чувствовать себя особенным. Чувствовать себя достойным. Но сейчас остатки здравого рассудка цепляются даже не за это. — Это ты не даешь повода? — вырывается у него несколько ворчливо. — А как же твой флирт со всеми подряд? Вай реагирует нейтрально на это обвинение сейчас, хотя еще десятью минутами ранее грубо оборвал попытку Корна это обсудить. Он, правда, выглядит совершенно расслабленным, в то время как Корн чувствует себя натянутой струной. — Это с кем? — Говорю же: буквально со всеми. — Это моя обычная манера общения, — отвечает Вай осторожно, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус. Его палец лениво выстукивает ритм по подлокотнику. — Одна из, — поправляется он почти сразу, и его губы растягиваются в лукавой улыбке, обнажающей идеальные зубы. — Но никто не выдержит мой настоящий флирт, кроме тебя. И никому он больше недоступен. — И в чем же он проявляется? — спрашивает Корн охрипшим голосом, хватаясь пальцами за прохладный метал позади себя. — В чем? — переспрашивает задумчиво Вай, переставая стучать пальцами. Затем он скидывает ногу со своего колена, плавно, почти бесшумно, встает на ноги, выпрямляясь в ровную, такую красивую фигуру, что в тенях аппаратной кажется еще острее и привлекательнее. Кресло тихо отъезжает назад. И он делает шаг по направлению к Корну. — Ну знаешь, в особенных взглядах, — говорит он ровным, низким голосом. — И я не про всю эту лицемерную ересь. Скользкий камень чуть скрипит под его подошвой. — В особенных вызовах, — продолжает Вай, делая второй шаг. — Которые можешь выдержать только ты. Расстояние между ними сокращается вдвое. Корн чувствует, как по спине пробегают мурашки. Он пытается сглотнуть, но горло пересохло. — В особенных знаках внимания, которые я больше никому не оказываю. Вай произносит это почти шепотом, делая третий, последний шаг. Теперь он стоит так близко, что Корн чувствует тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки. Он неспешно протягивает руку к Корну, будто давая время отстраниться, но Корн ни за что не смог бы этого сделать, полностью загипнотизированный его голосом и глазами. И тогда Вай легким движением прикасается к воротнику, поправляя, совсем как тогда в актовом зале на глазах у Чайлай. Теперь даже этот загадочный, почти беспечный, жест обретает для Корна смысл. Он с диким волнением осознает — Вай заявлял на него свои права, нарочито позволяя себе такую фамильярность, чтобы показать Чайлай, что ни за что не подпустит ее к нему. Проживать все это — просто безумие. Между тем, рука Вая поднимается выше, и одними лишь кончиками пальцев, почти невесомо, как если бы опасался навредить, проводит по линии челюсти Корна. Прикосновение длится всего секунду, но оно прожигает, как раскаленное железо, оставляя после себя невидимый, пылающий след. Вай смотрит ему прямиком в глаза, слегка задирая голову, и говорит: — И в особенных прикосновениях. И затем Вай целует его. Он не набрасывается, но подается вперед уверенно, как прилив — не оставляя уже иного выбора. Его губы сразу размыкаются, влажные и горячие, и призывают губы Корна сделать то же самое, позволяя языку пройтись по его языку первым, властным, но не грубым движением. Корн чувствует, как его веки тяжелеют, будто разом в них насыпали тонну песка. Он закрывает глаза одновременно с Ваем, когда, наконец, полностью сдается этим манипуляциям и целует его в ответ. Со всей страстью и жадностью, как хотелось весь день, пока они пересекались в университете, и пока разговаривали здесь, раскрываясь друг другу эмоционально все больше. И это прекрасно — поцелуй, не горький после сигарет или после резких слов, это не ярость и не падение, даже не противостояние за доминирование. В этом поцелуе, что Корн чувствует сейчас каждой клеточкой своего разгоряченного тела — одна лишь всеобъемлющая нежность, переплетающаяся с огненным обоюдным влечением. Губы Вая двигаются уверенно, а рука опускается с челюсти на шею, большой палец проводит по пульсирующей артерии. Корн издает глухой звук и отвечает ему с такой же яростью, выпуская, наконец, металл из своих пальцев и впиваясь ими в плечи Вая, в складки его футболки, сминая ее, пытаясь притянуть еще ближе, до боли, до полного слияния. Он отрывается только на секунду, чтобы перевести дух, и говорит, пытаясь сохранить остатки насмешки: — Это уже не флирт, а домогательство. Вай прижимает лоб к его лбу, его дыхание сбивчиво и горячо, когда он улыбается. — Вот поэтому, — выдыхает он, и его губы снова скользят по уголку рта Корна, — ни с кем, кроме тебя, я не флиртую, идиот. И в этом слове — «идиот» — нет ни капли оскорбления. Оно звучит как самая милая, самая развратная ласка, которую Корн когда-либо слышал. И тогда он смеется совершенно опьянено, снова опуская веки, целует Вая первым, ловя его улыбку губами, и, господи, он никогда бы не подумал, что улыбка Вая, легкая, но искренняя, на самом деле такая приятная на вкус. Она на вкус как мятная жвачка и вишневый энергетик, как искра статического электричества на языке и как запрещенная сладость, украденная в детстве из буфета. Улыбка Вая на вкус — это смесь счастья и огня. Корна откровенно ведет, он сходит с ума, когда Вай прикусывает его язык в игривом жесте и проходится пальцами по загривку. Корн начинает действовать активнее. Перемещает руки Ваю на талию, аккуратно придерживая и оглаживая большими пальцами выступающую под кожей и футболкой линию ребер, склоняет голову чуть в бок, и губы его скользят от скул к шее, прокладывая жаркую дорожку поцелуев. Он прижимается к напряженной линии горла, где под кожей бешено бьется пульс Вая. Ведет языком, прикусывает совсем невесомо, но чувствует, как собственные ноги его становятся совсем ватными и слабыми, когда прерывистый выдох, больше похожий на заглушенный стон, обжигает его ухо. Вай податливо запрокидывает голову, давая доступ к своей преступно сексуальной шее, цепляется пальцами одной руки в волосы Корна, должно быть, приводя его собранный резинкой хвостик в настоящий хаос, но Корн чувствует, как по телу прокатывается дрожь от этих долгожданных прикосновений, и он так счастлив, что ему просто не верится в этот момент совершенно. Он медленно выпрямляется, отрываясь от шеи Вая. Вай врезается в его губы, и Корн целует его, целует снова, ощущая каждый вздрагивающий вдох, проводит медленно пальцами вдоль шеи, будто проверяя на ощупь все оставленные поцелуи ранее, и он не может чувствовать их на коже, разумеется, но, черт возьми, он чувствует каждый, чувствует каждый. И исследует языком рот Вая с одержимостью ученого, с голодом умирающего. Корн теряет счет времени, пространству, всему, кроме этого — вкуса Вая, смешанного с остатками вишневого энергетика, запаха его одеколона, заполняющего легкие, звуков их сбитого дыхания и шелеста одежды, скользящей между телами. Руки Вая опускаются ниже, хватают Корна за бедра с обеих сторон и прижимают его к микшерному пульту еще крепче, так резко, что металл впивается в копчик, и только тогда Корн замечает, что сам дрожит не меньше — от слепого, безудержного возбуждения, что накрывает их плотным покрывалом, будто бы даже лишая кислорода. И именно сейчас они одновременно чувствуют это самое обоюдное возбуждение вполне твердым и недвусмысленным подтверждением в штанах, когда пах Вая так плотно прижимается к его. Оба внезапно замирают, прижимаясь друг к другу губами, и какое-то время просто стоят неподвижно, словно две стрекозы в эпоксидной смоле, нарушая тишину только тяжелыми выдохами и вдохами через нос. И тогда Вай отстраняется от него лишь немного, поднимает веки, и Корн тоже пытается посмотреть на него своим расфокусированным взглядом. И даже в таком состоянии он замечает — обычно такие контролируемые и спокойные глаза напротив, теперь расширены и темны, как непроглядная ночь, в них читается то же ошеломляющее открытие. Они хотят друг друга. Сейчас. Не то чтобы прежде это было непонятно, влечение между их телами прослеживается разрядами электрического тока весьма четко еще с самого поцелуя у бара, но ведь никогда прежде они не заходили так далеко, всегда находя момент, чтобы остановиться до того, как возбуждение накатит слишком сильной волной. До того, как с ним уже будет невозможно бороться. Но сейчас они стоят друг напротив друга, все еще не размыкая рук, их грудь соприкасается на глубоких вдохах, на выдохах — мешается в чужом дыхании, и они оба кажутся растерянными. Корну хочется ослабить ноги и упасть на пол, когда он видит, как кадык Вая резко двигается, стоит ему с усилием сглотнуть. — Черт, — выдыхает Вай, и его голос — хриплый шепот, полный того же изумления. Им определенно стоит остановиться. Они совершенно точно еще к этому не готовы, совершенно не готовы к этому здесь и сейчас. Это читается в расширенных зрачках Вая, в коротком, паническом вздохе, который он делает, и Корн чувствует этот же страх в своем собственном сжавшемся желудке. Но этот момент взаимного признания в желании, таком остром и неудобном, одновременно смущает и возбуждает еще сильнее, чем сама страсть. Стыд подливает масла в огонь, заставляя кровь пульсировать быстрее. Поэтому они, словно по сигналу, снова налетают друг на друга с абсолютной, почти животной, нетерпеливостью. Движения из мягких и исследующих становятся рваными, дергаными, лишенными всякой грации. Руки Корна скользят вниз по спине Вая, прижимая его еще ближе, стирая последние следы дистанции, впиваясь пальцами в мышцы, будто пытаясь прощупать каждую косточку. Дыхание, горячее и влажное, бьется в лица короткими, отрывистыми ударами, смешиваясь в один сплошной гул в ушах. Корн чувствует, как все тело Вая напряжено, точно тетива, готовая вот-вот сорваться, и Вай почти рычит в его губы, ладонями, наконец, забираясь под рубашку Корна — натурально обжигая кожу на его талии. Затем Вай резко двигает бедрами, трется о жесткую джинсу Корна. Движение грубое, намеренное, и оно посылает по нервной системе Корна оглушающую, болезненную волну наслаждения. Он издает сдавленный хрип, который тонет в поцелуе, и его собственные бедра непроизвольно дергаются навстречу, ища большего трения, большего давления, больше этого опьяняющего, запретного контакта. Корн немного подталкивает Вая сделать шаг назад, и, путаясь в ногах, сцепленные в сплошной клубок нитей, они отступают вместе, не разрывая поцелуя, чтобы найти более удобную точку опоры. И именно в этот момент Вай вдруг больно кусает губу Корна и резко отстраняется. — Блядь… а эти придурки… что здесь забыли? — прерывисто шипит он куда-то в шею Корна голосом, полным бешенства и замешательства. Корн дергается, открывая глаза, и видит, как Вай злобно смотрит ему за плечо в безуспешных попытках вдохнуть ровно. Он сам судорожно оборачивается и расфокусированным взглядом смотрит в широкое окно за их спинами, тут же находя несколько фигур — Пат во всю улыбается им прямо со сцены, подкидывая свои барабанные палочки, из-за штор кулис выглядывают ржущие и раскрасневшиеся Мо и Чанг, а Пран, стоя где-то в проходе между рядами, смущенно отводит взгляд, но по его поведению ясно — тоже все видел. — Да ебанный, — вырывается у Корна вместе с истерическим смешком. Возбуждение, еще секунду назад такое всепоглощающее и острое, теперь висит в воздухе неловким, нереализованным обещанием. Рубашка Корна задрана, волосы растрепаны, он знает это наверняка, и в смеси этих чувств он просто в полном бессилии делает неосознанно шаг назад, все еще держа Вая за талию, чтобы привалиться к пульту управления. Вай ожидаемо за ним не следует и выворачивается из объятий — для Корна это ощущается сейчас так, будто ему ампутировали руку. Вай уже делает рывок к двери. Все его тело напряжено, как у пантеры перед прыжком, на лице — чистая, нефильтрованная злоба. Это намерение разорвать всех, кто посмел нарушить их момент, кто вторгся в их пространство — читается в каждом мускуле. Но Корн из последних сил успевает поймать его за запястье. Хватка не грубая, но настойчивая. — Подожди, не надо, — просит он слабым голосом в попытках успокоить и собственные нервы. — Я убью их, — оборачиваясь, выдает Вай сквозь стиснутые зубы. Его слова холодны, но рука под пальцами Корна дрожит не меньше. Взгляд все еще затуманен, нечеткий, а весь вид — растрепанные волосы, помятая футболка с перекошенным воротником, сбитое дыхание — выдает, что его самого только что выдернули из самого эпицентра урагана. — Я их, блядь, убью. И выглядит это все до писка мило, что у Корна сжимается сердце. Возникает дикое, иррациональное желание просто забрать его, спрятать ото всех и никогда не отпускать. Но сейчас не время, поэтому он не дает себе времени им налюбоваться. — Вай, — снова зовет он мягко, когда Вай дергается в сторону двери. Он вкладывает в свой голос, в это имя всю возможную нежность, всю его любовь и заботу, пытаясь тем самым передать их и Ваю, чуть остудить его. Вай бросает на него беглый взгляд, полный бури, и пытается вырвать руку, когда мрачно бросает: — Они меня уже заебали. — Знаю, — соглашается Корн со вздохом. — Иди сюда. Он сам отталкивается от микшерного пульта и увлекает Вая за собой влево, в глубь аппаратной, к стене, где их точно не будет видно из зала через окно. Он тянет Вая за запястье, и Вай, на удивление, послушно идет. Когда они, наконец, оказываются скрыты от лишних глаз, Корн обнимает его — не страстно, а с бережной осторожностью ювелира, берущего в руки хрупкое, бесценное изделие. Он просто притягивает Вая к себе, обвивая руками его спину. — Ты знаешь, что я ненавижу твоих друзей? — голос Вая звучит прямо у его уха, абсолютно обреченно, пока он позволяет обнимать себя, но не обнимает в ответ. — Просто стадо неотесанного зверья. Корн медленными размеренными движениями водит ладонями по лопаткам, чувствуя под тонкой тканью футболки каждую напряженную мышцу, губами прижимается к его виску — короткие, чуть влажные от пота волоски щекочут кожу. Запах Вая приятно оседает в его легких. Он и сам отчасти согласен с Ваем, и уж тем более прекрасно понимает, откуда эта неприязнь. Спорить, тем более, сейчас, после такого, ему кажется, на самом деле, бессмысленным, хотя и хочется. Тем не менее, он не упускает возможности напомнить: — Эй, но среди них и Пран. Вай дергается в его руках, но слишком слабо, чтобы это можно было воспринять, как попытку вырваться. — И Пран единственный, кто не пялился, — заявляет он упрямо, как ребенок, отстаивающий свою правоту. — Да ладно, и ты в это поверишь? Они молчат некоторое время. Корн продолжает обнимать его — без давления, но с отчаянным, сосредоточенным намерением успокоить, передать через прикосновение хоть каплю своего спокойствия. Вай стоит, запрокинув голову назад, уставившись в потолок, его горло обнажено, и Корн видит, как там бьется пульс, постепенно замедляясь. И только когда дыхание обоих полностью восстанавливается, а гул в ушах от адреналина стихает, оставляя после себя чистую, звенящую тишину, они одновременно начинают смеяться. Сначала это тихий, сдавленный звук, вырывающийся вопреки всему. Они смотрят друг на друга — Вай опускает голову, его взгляд встречается с взглядом Корна, — и смех становится громче. Они отворачиваются, снова смотрят, и уже не могут сдержаться. Это смех облегчения, смех осознания абсурдности ситуации, смех над самими собой, такими несдержанными и влюбленными. Корну кажется, что они никогда по-настоящему не смеялись вместе. Не ехидничали, не язвили, а просто смеялись. И сейчас, слушая этот хрипловатый, настоящий смех Вая, чувствуя, как его собственное тело трясется от хохота, он понимает: только ради этого момента он был готов простить и Пата, и Чанга, и всех остальных, кто прервал их на самом интересном. Потому что смеяться вместе с Ваем — это самое удивительное, самое прекрасное, что он когда-либо делал в своей жизни.